Затеряться в её смертельной красоте

      Солнце разбудило Ривен. Не ласковыми лучами, не мягким светом, пробивающимся сквозь шторы, оно ударило прямо в лицо, наглое и яркое, будто кто-то включил прожектор в двух сантиметрах от её век. Осеннее солнце в Сейворте обычно было кротким, молочным, почти стеснительным, но сегодня, вопреки всем законам природы, оно решило, что Ривен выспалась достаточно. Она зажмурилась, повернула голову на подушке, пытаясь спрятаться от света, и тут же почувствовала это. Что-то тяжёлое лежало на её талии. Не холодное, не пугающее. Тёплое, живое, с ритмичным, спокойным дыханием, которое ощущалось даже через ткань пижамы. Чья-то рука обвивала её, прижимая к себе, и это «к себе» было мягким, почти невесомым, но Ривен чувствовала его каждой клеткой. Она замерла. Потом медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть призрака, повернула голову в другую сторону, где подушка была второй, где обычно никто не спал. И увидела Хелен.       Она лежала рядом. На боку, лицом к Ривен, волосы разметались по подушке светлым, почти серебряным водопадом. Ресницы — длинные, тёмные, идеально изогнутые лежали на бледных щеках, как опавшие лепестки. Её дыхание было ровным, глубоким, спокойным. Она спала. По-настоящему спала, без той вечной настороженности, которая обычно застывала на её лице. И в этом сне она выглядела... другой. Младше. Уязвимее. Почти человечной. Ривен моргнула. Потом ещё раз. И ещё. Она что, всю ночь здесь проспала?       Воспоминания хлынули разом — почти нереальные. Гром. Стук в дверь. Голос Хелен: «Мне страшно». Её собственный голос, сонный и неосторожный: «Просто ложись рядом». Она сказала это. Она правда сказала это. — А-а-а! — крик вырвался из горла раньше, чем Ривен успела его осознать. Не громкий, не панический, но такой внезапный, что она сама вздрогнула от собственного голоса. Хелен проснулась мгновенно. Не как обычные люди медленно, с потягиванием, со стонами и попытками спрятать голову под подушку. Нет. Её глаза открылись резко, широко, в них не было ни капли сонной одури, только ясная, холодная внимательность хищника, который за секунду оценивает обстановку и принимает решение. Но когда она увидела Ривен, растрёпанную, красную, с расширенными от удивления глазами, в её взгляде что-то дрогнуло. Холодная сталь потеплела. — Какого чёрта ты тут делаешь в моей комнате?! — чуть ли не орала Ривен, отодвигаясь к краю кровати и натягивая одеяло до подбородка. Голос её дрожал — от возмущения, от страха, от чего-то ещё, чему она боялась дать название. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! Хелен села на кровати, поправила сползшую бретельку ночной рубашки и посмотрела на Ривен. Спокойно. Медленно. С лёгким, едва заметным изгибом губ, который можно было принять за усмешку. — Ты забыла? — спросила она. Голос её был тихим, чуть хрипловатым со сна, но в нём звучала та же бархатистость, что и всегда. — Ты мне сама разрешила. Ривен уставилась на неё, как на привидение. — Я? — переспросила она, и голос её сорвался на фальцет. — Я разрешила? Я ничего не разрешала! — Ты сказала, — спокойно начала Хелен, приподнимая бровь, — «просто ложись рядом». Или мне показалось? Ривен открыла рот, чтобы возразить и закрыла его, так ничего и не сказав. Потому что она вспомнила. Слова, сказанные в полусне, неосторожные, необдуманные, они вдруг стали реальными, как приговор. — Я... — начала она, но Хелен её перебила. — Гроза, — напомнила она. — Мне было страшно. Я пришла к тебе. Ты разрешила остаться. Я осталась. И заснула. Это всё. Хелен говорила так, будто объясняла элементарную математику: дважды два — четыре, трижды три — девять, «просто ложись рядом» — значит «ложись рядом». Без подтекста, без той странной, пугающей нежности, которая иногда проскальзывала в её голосе. Ривен чувствовала, как щёки заливает жаром, как кровь стучит в висках, как где-то под рёбрами зарождается тот самый комок из стыда, страха и чего-то ещё, чему она не давала имени. — Ты не могла просто... не знаю... спрятаться под одеяло в своей комнате? — спросила Ривен, сжимая край одеяла так, что побелели костяшки. — В твоей комнате спокойнее, — тихо ответила Хелен. И в этом «спокойнее» прозвучало что-то такое, от чего у Ривен замерло сердце. — И пахнет... как дома. Она не сказала: «тобой». Но Ривен услышала это в паузе, в том, как глаза Хелен на секунду задержались на её лице, как дрогнули ресницы. В комнате повисла тишина. Только где-то внизу, на первом этаже, мама гремела посудой, готовя завтрак, и голос отца что-то говорил про утренние новости. А здесь, в этой маленькой, залитой солнцем комнате, время остановилось, замерев на длинном, бесконечном выдохе. Ривен смотрела на Хелен. На её распутанные волосы, на бледную кожу, на глаза, которые сейчас смотрели на неё с чем-то похожим на... нежность? Она не знала. Не хотела знать. Боялась знать. — Ты можешь идти, — сказала Ривен наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Уже утро. Иди к себе. Хелен не двинулась с места. Она сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на Ривен долгим, спокойным, изучающим взглядом. — Боишься, что кто-то увидит? — спросила она тихо. — Или боишься остаться со мной наедине? — Я не боюсь, — слишком быстро ответила Ривен. — Я просто... хочу побыть одна. Хелен усмехнулась. Не той холодной, ледяной усмешкой, которая пугала, а другой — почти тёплой, почти грустной. — Хорошо, — сказала она, вставая с кровати. — Я уйду. Но, Ривен... Она остановилась в дверях, обернулась. Солнце падало на её лицо, делая кожу почти прозрачной. — Спасибо, — сказала она. — За то, что не прогнала. И вышла, закрыв за собой дверь бесшумно, как тень. Ривен осталась одна. Сидела на кровати, прижимая одеяло к груди, и смотрела на пустую подушку рядом, на которой ещё минуту назад лежала Хелен. Она взяла эту подушку, прижала к лицу и вдохнула. Запах. Цветочный шампунь и что-то ещё сладковатое, почти приторное, от чего кружилась голова. — Что ты со мной делаешь? — прошептала Ривен в пустоту.

***

      День тянулся как обычно, но что-то в нём было другое. Солнце, которого в Сейворте не видели уже почти неделю, наконец-то пробилось сквозь серую пелену облаков и залило улицы мягким, золотистым светом. Воздух был прохладным, который пахнет сухими листьями, последними яблоками и чем-то далёким, почти забытым, от чего на душе становится тепло и грустно одновременно. Ривен вышла из дома раньше обычного. Она не хотела встречаться с Хелен за завтраком, не после того, как проснулась в одной кровати с ней, чувствуя на своей талии тепло её руки. Не после того, как Хелен посмотрела на неё своими ледяными глазами и сказала: «Спасибо, что не прогнала». Она накинула куртку, сунула ноги в ботинки, схватила рюкзак и выскочила за дверь, даже не попрощавшись с мамой. Старенький хэтчбек завёлся с пол-оборота, будто тоже радовался солнцу, и Ривен выехала со двора, чувствуя, как ветер врывается в приоткрытое окно и треплет волосы.       Дорога до школы была пустой. Она слушала музыку, старый альтернативный рок, который знала наизусть, и смотрела на деревья, на дома, на лужи, в которых отражалось небо. Где-то там, в другой части города, Роберт и Хелен, наверное, уже завтракали, пили чай из маминых чашек, ели яблочный пирог, который Хелен принесла вчера, и улыбались друг другу. Ривен не хотела об этом думать. Не хотела, но думала. Школа встретила её привычным шумом: голоса, смех, хлопанье шкафчиков, запах кофе из учительской. Кира уже ждала у входа, жуя резинку и листая ленту в телефоне. Сэди поправляла французскую косу перед зеркалом в коридоре. Эллиот, как всегда, стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и читал что-то в своём старом потрёпанном блокноте. — Привет, — сказала Ривен, подходя к ним. — Что нового? — Ничего, — пожала плечами Кира. — Только ты какая-то бледная. Не спала? — Спала, — ответила Ривен слишком быстро. — Всё нормально.       Они не поверили. Но не стали спрашивать, потому что были друзьями, а друзья знают, когда лучше не лезть. Уроки шли своим чередом — тригонометрия, литература, биология. Ривен писала, слушала, кивала, но мысли её были далеко. Она смотрела в окно, на солнце, которое медленно ползло по небу, и думала о Хелен. О том, как та лежала рядом, как дышала ровно, спокойно, как будто всегда там была. О том, как её рука лежала на её талии, не холодная, как обычно, а тёплая. На большой перемене они сидели в столовой, пили чай из пластиковых стаканчиков и обсуждали домашнее задание по истории. Ривен делала вид, что слушает, но в голове всё ещё звучал голос Хелен: «В твоей комнате спокойнее. И пахнет... как дома». Что это значило? И значило ли вообще что-то? Ривен не знала. И боялась узнать.

***

      В то же утро, в другой части города, Роберт и Хелен подъезжали к университету. Небо над кампусом было чистым, и солнце освещало старые кирпичные корпуса так, что они казались почти золотистыми, тёплыми, гостеприимными. Студенты бродили по аллеям, кто-то торопился на лекции, кто-то сидел на скамейках с ноутбуками, кто-то просто стоял, болтая по телефону и смеясь. Роберт припарковал чёрный джип на своём обычном месте, ближе к выходу, чтобы не идти долго, и вышел из машины, потягиваясь. Хелен вышла следом, поправила сумку на плече, и они вместе направились к главному корпусу. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметил Роберт, бросая на неё быстрый взгляд. — Просто солнце, — ответила Хелен с лёгкой улыбкой. — Отвыкла. — Я тоже, — он взял её за руку просто так, потому что мог, потому что она позволяла, потому что ему хотелось касаться её каждую секунду.       Они шли медленно, обсуждая планы на выходные. Роберт хотел свозить Хелен в Сиэтл, на выставку, о которой она говорила, а Хелен предлагала остаться в городе, потому что «иногда лучшее приключение — это никуда не ехать». Роберт смеялся, Хелен улыбалась, и всё вокруг казалось таким нормальным, таким правильным, таким счастливым. Они зашли в главный корпус, прошли через турникеты, и тут Роберт заметил, что что-то не так.       Обычно по утрам холл первого этажа был заполнен студентами, кто-то стоял у расписания, кто-то пил кофе у автомата, кто-то просто болтал, прислонившись к стене. Сегодня людей было меньше, и те, кто были, стояли кучками, тихо переговариваясь, и взгляды их были тревожными, настороженными. А потом Роберт увидел стенд. Это была обычная доска объявлений — пробковая, в деревянной рамке, на которой студенты вешали расписание консультаций, приглашения на вечеринки, объявления о продаже учебников. Но сегодня на ней было что-то другое. Лист бумаги белый, официальный, с гербом полиции Сейворта в верхнем углу. И надпись, крупным, жирным шрифтом: «ВНИМАНИЕ. РАЗЫСКИВАЮТСЯ СВИДЕТЕЛИ».       Роберт остановился как вкопанный. Хелен остановилась рядом, тоже глядя на объявление, но в её глазах не было ни удивления, ни тревоги. Только холодное, спокойное любопытство. А потом он увидел полицейских. Их было трое. Двое мужчин и одна женщина. В форме, с серьёзными лицами, с бляхами на поясах, которые блестели в свете утреннего солнца. Один из полицейских — высокий, седой, с усталыми глазами что-то говорил декану, который стоял рядом с ним, кивал и нервно теребил край пиджака. Двое других ходили по холлу, останавливая студентов, задавая вопросы, записывая что-то в блокноты. Роберт почувствовал, как внутри него разливается холод. Не тот холод, который бывает от ветра, другой, более глубокий, более липкий, похожий на страх. — Что случилось? — спросил он у ближайшего студента, парня в очках, который стоял у стенда и читал объявление с побледневшим лицом. Парень повернулся к нему, и Роберт увидел, что глаза у него красные то ли от недосыпа, то ли от слёз. — Трупы нашли, — сказал парень тихо, почти шёпотом. — Два трупа. Вчера вечером. Роберт замер. — Какие трупы? Где? — В переулке, у старых складов, — ответил парень. — И ещё... в парке. За библиотекой. Два студента. Наших. Сердце Роберта пропустило удар. Он посмотрел на Хелен, она стояла рядом, спокойная, почти невозмутимая, и в её глазах не было ни капли страха. Только холодная, ледяная пустота. И что-то ещё, что-то, чему Роберт не мог подобрать названия. — Кто? — спросил он. — Кто их нашёл? — Полиция, — парень пожал плечами. — Говорят, патрульный заметил что-то странное в переулке. А потом... — он замолчал, сглотнул, — потом нашли второго. В парке. В этот момент к Роберту и Хелен подошли двое студентов. Парень и девушка, которых Роберт знал в лицо, но не помнил имён. Они были бледными, растерянными, и руки у девушки дрожали, когда она прижимала к груди телефон. — Роберт, — сказал парень, и голос его сорвался. — Ты слышал? Это... это Логан. Логан Пирс. Его убили. Роберт почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Логана нашли, — повторила девушка, и слёзы покатились по её щекам. — В переулке. У старых складов. А второго... второго мы не знаем. Но говорят, его нашли в парке. Тоже наш студент.       Роберт смотрел на них и не видел. Слышал их голоса, но не понимал слов. В голове стучало только одно имя: Логан. Логан. Логан. Их друг. Их компания. Тот, кто всегда был рядом — молчаливый, надёжный, чуть высокомерный, но свой. Тот, кто сидел с ним на лекциях, кто смеялся над его шутками, кто помогал с курсовыми и никогда не просил ничего взамен. Его убили. — Нет, — сказал Роберт, и голос его дрогнул. — Этого не может быть. Он был... он был в порядке. Он пошёл домой. — Он не дошёл, — тихо сказал парень. — Полиция говорит... он не дошёл. Хелен стояла рядом, молчаливая, неподвижная. В её глазах не было слёз. Не было ужаса. Только та же холодная, ледяная пустота, которая была там всегда, с первого дня, с первой встречи. Но Роберт не видел этого. Он смотрел на стенд, на белый лист бумаги с гербом полиции, на полицейских, которые ходили по холлу и задавали вопросы, и не мог поверить. — Роберт, — сказала Хелен, и её голос был мягким, почти нежным. — Мне так жаль. Она взяла его за руку, холодными пальцами, но он не почувствовал холода. Он чувствовал только боль. Глухую, тупую, разливающуюся откуда-то из груди, как яд. — Я должен... — начал он, но не закончил. Не знал, что должен. Звонить? Ехать куда-то? Плакать? Он просто стоял, сжимая руку Хелен, и смотрел на людей, которые сновали мимо, таких же растерянных, таких же испуганных, таких же живых. И думал о том, что час назад Логан был жив. А теперь — нет. — Пойдём, — сказала Хелен тихо. — Пойдём отсюда. Роберт кивнул. И они пошли, сквозь толпу студентов, сквозь голоса, сквозь взгляды, на выход, к солнцу, которое всё так же светило, будто ничего не случилось. Но что-то случилось. Что-то страшное.