Самое дальнее будущее
8 мая 2026 г., 20:58
Минхо закрывает дверь, тихо и как можно аккуратнее, оставляя после себя лишь едва заметный щелчок.
В доме душно от пряных ароматов и почти осязаемой на языке выпечки. Сглотнув подступившую слюну, Минхо стаскивает кроссовки и делает шаги к горячей, полной ароматов кухне.
Скромный стол посередине, место для готовки и большой сундук с переливающимися на нем самоцветами, — это все, что есть.
Все остальное совершенно не имеет важности, когда есть Джисон.
Руки обвивают тонкую, чужую талию сзади. Джисон чуть поворачивает голову, чтобы получить от Минхо поцелуй в щеку.
— Ты сегодня рано, — шелестит он.
Минхо кладет подбородок на его плечо и размазано улыбается.
— Освободился пораньше. Что в этот раз?
— Малышка не хочет пить лекарства. Делаю булочки с джемом из него, чтобы не капризничала.
— Снова для тети Бэй?
Джисон кивает, утопая руками в муке.
Лукавая, задорная усмешка проявляется на лице, прежде чем Минхо начнет щекотать чужие бока.
— Минхо! — Джисон вздрагивает, начинает извиваться в его цепких объятиях. — Прекрати, дурак!
Ли совершенно по-злодейски хихикает, когда останавливается лишь после того, как мука оказалась на полу и одежде.
Беспорядок успешно разведен.
Успокоившись, Минхо зарывается носом в шею Хана, чувствуя присущую ему хвою и терпкость рябины.
Джисон пах лесом. Настоящим, как на ладони.
У Джисона все отражалось зеленью: глаза, запах, голос. Темно-зеленые радужки затягивали, запах манил, а голос шелестел, лишь временами становясь шероховатым и громким в этом. Джисон был не меньше, чем особенным.
Когда заготовки готовы, Хан перекладывает их на противень и едва заметно шевелит губами, прежде чем тот озарится лёгкой вспышкой, и за ней покажутся готовые булочки, с бежевого цвета глазури на ней.
Минхо вдыхает аромат и вздыхает.
— Когда я болею, ты мне такого не делаешь.
Джисон берет из шкафчика кулек, бережно перекладывая лечебную выпечку. Губы трогает улыбка.
— Ты не малыш, — указывает он мягко. Как всегда делал.
— Разве? — ехидничает Минхо, болтая ногами на высоком стуле.
Джисон следит за этим с нескрываемой забавой.
— Ты получаешь намного больше, чем булочки.
Минхо не может спорить с этим.
Он получает любовь Джисона, и это никогда не будет меньше, чем бесконечность. Вечная и настолько во всем искренняя, что Минхо из кожи вон лезет, чтобы соответствовать.
Джисон мягко спрашивает его о тревогах, когда это уместно и всегда умеет сделать правильный выбор: слово или объятия. Джисон осторожен и чуток ко всему, что касается его состояния, даже, если ему совсем не до этого. Джисон в силах встать перед его глазами, чтобы принять удар и ни за что не пожалеет.
Минхо тяжело этому соответствовать, но он пытается.
Старается давать ласку так, как привык и не строить себя заново, оставаясь собой, но принимая некоторые мелочи, способные редкий раз порадовать Джисона.
Например, сегодня.
Хан не любит праздники, принятые народом, — хоть и с улыбкой принимает все просьбы жителей деревни, будь они о лекарствах или подарках, — но очень ценит те, что родились между ними.
Это именно та странность, которую Минхо усердно пытается осуществить в жизнь, ведь он так забывчив, что способен пропустить дату, тем самым поселив в груди Джисона не обиду, а тихую грусть, которую он не покажет сразу, но поделится на следующий день, когда уже поздно.
Джисон всегда был таким.
Не показывал сразу, чтобы не обидеть и не испортить, но говорил чуть позже, не утаивал, если спросить. Минхо расстраивается не меньше, когда узнаёт, что что-то не так.
Сегодня все должно быть иначе.
Минхо еще немного болтает ногами, перед тем как встать и вернуться к оставленному рядом с обувью рюкзаку, бережно опущенному на пол. Закидывает на плечо, подходит обратно. Стаскивает и ставит на стол.
— Джисон, — зовет он, и Хан мычит. — Подойди.
Джисон оборачивается, оторванный от поиска очередной смеси в сундуке. Он сгорблен, когда смотрит на его пытающееся скрыть истину лицо и отвечает:
— Срочно?
Минхо дуется.
— Я бы не звал, если нет.
Хан молча выпрямляется, все еще глядя на него, и только после на портфель. В зеленых глазах промелькает осознание.
— Неужели? — просто говорит на грани шепота он.
— Подойди, говорю, — усмехается Минхо. Джисон все понял.
Конечно, он помнил, какой сегодня день.
Минхо быстро прячет ладони внутри рюкзака, нащупывая нужное, и светится улыбкой, когда Хан неторопливо подходит, опирается бедром о стол. Внимательный взгляд чутких глаз сосредоточен на том, что спрятано в руках.
Хотя Джисон точно знает, что нет ничего, кроме одного, что там может быть.
Минхо вытаскивает на его обозрение мешочек с медовыми грушами.
Они немного помялись по дороге, стали чуть тусклее, чем были на солнце в лавке у одного из горожан, но от этого нисколько не хуже.
Джисон смотрит на фрукты в его зажатом кулаке и сладко, намного слаще, чем килограмм груш, улыбается.
— Ты не забыл.
Минхо светится от счастья.
— Конечно, я не забыл.
Ровно год назад, в этот день Минхо не оставлял попыток найти то, что Джисону понравится из обыкновенной еды. Ту, что ест он и все деревенские.
Это была правда, — Джисон предпочитал лишь то, что делал сам из ягод и трав, охотничьего мяса, иногда из теста и овощей, и только своих — но было одно исключение из правил, что-то вне конкуренции.
Груши. Медовые груши.
Минхо привез их из города после работы, будучи уже почти уверенным, что Джисон прав и он попусту тратит деньги, ведь не всегда то, что он покупал для него, он любил сам, и терпеливо ждал, пока Хан закончит со своими делами и, помыв фрукт под водой, попробует.
Эти груши стали единственным, что Джисону понравилось за все время, что он пытался. И Минхо был готов тратиться на них круглый год, вне зависимости от сезона и цен, но тогда глубокие глаза сверкнули остринкой, и Хан сказал:
— Давай мы сделаем так, чтобы я к ним не привыкал.
Пометка об этой дате была в рабочем графике Минхо, в потёртом блокноте, чтобы не забыть. Прошел год, и вот он, держит медовые груши в руке и радуется как ребенок от того, что Джисон радуется тоже.
Это такая глупость, он прекрасно понимает. Забавно и смешно делать важной датой день, когда твой парень попробовал медовые груши, запоминать это и всерьез покупать их через целый год, будто это годовщина или юбилей. Правда нелепо.
Но Джисону важно.
Для Джисона это важнее романтического вечера, важнее любого дорогого кольца и важнее принятых среди всех норм хороших подарков, значимых праздников.
И кто Минхо такой, чтобы ему в этом отказывать?
Он не прекращает улыбаться, когда Хан делает еще один шаг, чтобы обнять его за талию и чмокнуть в губы, оставить еще пару на щеках и отстраниться, забрать мешочек и прошептать:
— Спасибо.
Минхо гладит его по волосам, замечая, как от этого Джисон прикрывает в удовольствии веки.
Он уходит в спальню ненадолго, пока Джисон управляется с лекарствами и травами для деревенских. Ему есть, чем заняться: навести порядок, который они оставили утром, списав все на сонливость; кинуть белье в тазик, чтобы постирать позже и проверить, все ли в порядке с новым, которое появилось совсем недавно и немного отдохнуть.
Так незаметно Джисон сам появляется в спальне и зовет его прогуляться, пока не стало слишком темно.
Хан накидывает плащ, который всегда висел у двери, а Минхо не изменяет себе и выходит в приобретенной недавно жилетке, — он был настоящим модником, когда на то были деньги, — и Джисон что-то бормочет про то, как, вероятно, смешно они выглядят, когда вышагивают на тропу от дома.
И Минхо не может не согласиться с этим, усмехнувшись.
Он любил щеголять в ярких, сшитых из плотной, дорогой ткани вещах, даже, если предстояло пройтись пару метров до соседнего домика. Каждый раз, когда он выбирался в город, желание приобрести что-нибудь новое испепеляло изнутри, и в итоге постепенно и дом наполнился его вещами. Доверху.
Джисон всегда был одет под статус того, кем его считают в деревне: мудрым и слегка устаревшим в том, как выглядеть. На Хане была практичная одежда, но в меру странная, — в такой ходили в огород, нежели на показ мод. Минхо готов признать, что это идет ему так сильно, что завидно.
Ну не мог ни один другой человек выглядеть так гармонично в тёмно-коричневом плаще, серых штанах и сапогах, как не крути.
Никто, кроме Джисона.
Минхо толкает его в бок, когда им пора сворачивать в лес, ближе к дикости, нежели скорому шуму деревенских, которые еще немного, и начнут вести активную жизнь у своих домов.
— Что, решил пробиться в люди? — спрашивает он, когда Джисон оборачивается на небольшую соседскую ферму.
— Ни за что, — усмехается спокойно Хан, качая головой. — Просто странно это.
Минхо оборачивается тоже, но ничего, кроме коров не видит. Может быть, чуть меньше обычного.
— Чего странного-то?
— Пусто сильно, — Джисон идет также размеренно, не желая зацикливаться ни на чем другом. — Обычно не так.
Минхо пожимает плечами, придавая этому еще меньшее значение.
— Может, сегодня решили доить пораньше. Ничего страшного.
Джисон соглашается, и они полноценно заглядывают в лес.
Они часто выходили на прогулки в лес вдвоём. Раньше Джисон ходил один, и, как правило, когда он занят или был в городе, но в последнее время Ли настоял делать это вместе.
Минхо отчаянно хотел быть ближе к очагу красоты и очарования Джисона.
А лес именно им и был.
Джисон говорил, что на самом деле лес уродлив, но не так, как называют уродливым человека. Лес был уродлив от того, насколько истощен, и Хан с грустью рассказывал о том, что каждая вспышка из его рук губит кустарник или цветок.
И хоть они оба понимали, что это обмен, который нельзя остановить, и тем более изменить, неприятное чувство скребло по нёбу.
В лесу красиво. Правда, просто восхитительно. Минхо отвлекался на каждый куст, на порезы у дерева, на шишки. Он видел их сотни раз, но почему-то смотрел, как в первый.
Джисон же шел, устремив взгляд вверх. К кронам деревьев, пролетающим листьям над головой, редким птицам. Думал о чем-то своём.
Минхо бережно переплетает их пальцы, стоит прогулке затянуться. Уже темно, глаза Джисона блестят.
— Можем идти домой?
Джисон отводит взгляд, чтобы мазнуть по стволу осины.
— Давай постоим еще немного.
Минхо легко кивает, чуть сжимая чужую ладонь. Хан поглаживает его кожу большим пальцем, когда прикрывает веки и глубоко вдыхает.
Он никогда не сможет полностью понять связь Джисона с лесом, сколько бы ответов с разными словами не получал. Можно было только увидеть это вживую и составить собственное мнение.
Джисон говорил, что лес в его крови. Что он мог бы быть его частью, не попади в него то, что сделало его человеком. Он не зависим от леса, но лес от него — да.
Минхо же смотрел на дрожащие веки Джисона, держа его за руку и думал, что невозможно быть таким диким и человечным одновременно. Просто удивительно, что Джисон мог ютится с ним в одной постели, дарить поцелуи в щеку и признаваться в любви точно также, как и гулять по лесу и быть в праве и силе остаться в нем и никогда не возвращаться.
Джисону не нужна еда из города. Даже с чужих ферм. Не нужна кровать, чтобы выспаться и крыша, чтобы не болеть зимой.
Джисону нужен Минхо, его забота и присутствие. Джисону нужны люди.
Минхо знает это, но убеждается в очередной весенний вечер. Деревенские приходили к Джисону с просьбами по вторникам и четвергам, — так сложилось, и никто не нарушал этих правил, ведь Минхо был на виду каждый день, жители могли попросить через него, не стуча в их двери попусту.
В этот же раз дом, тихий и со стороны неживой, оглушил требовательный, беспокойный стук.
Минхо валяется в постели, когда это происходит, а Джисон лежит на его коленях, близкий к тому, чтобы задремать. Разлепив веки, он слегка приподнимает голову.
— По-моему, сегодня воскресенье, — шелестит он, пока встает.
— Верно, — выдыхает Ли, потирая ноги, на которых сохранилось чужое тепло.
Джисон отходит, чтобы встретить нежданного сокрушителя их покоя, а Минхо слишком любопытен, чтобы не посмотреть, кто и зачем решил их потревожить. Это могли быть как и новые жители, так и почта, так и обычные проказные мальчишки. Кто угодно.
Когда он заглядывает в кухню и смотрит в сторону входной двери, Джисон держит ее в меру открытой, закрывая человека за ней.
— Хан, я прошу, — звучит натянутый оголённым проводом из тревоги голос. — Вы очень нам нужны.
Спина Джисона напряжена не меньше. Минхо закусывает губу, чувствуя копошение в груди.
Что-то случилось.
— Я помогу, если вы приведете его.
— Нет, — торопливо, — нет, не получится. Да вы же сами знаете, мы на другой окраине живем. Недонесем, убьем по дороге.
Минхо медленно отходит в сторону, чтобы увидеть, кто находится за дверью. Джисон оборачивается на его шаги, а женщина, заметив его, наделяется еще большей надеждой.
— Минхо, здравствуй! — ее руки сложены на груди крестом, когда она почти вдвое складывается перед ним.
Он ищет подсказки в глазах Джисона, но те лишь блекло отдают горечью.
— Что-то случилось? — говорит он, очнувшись.
— Беда, — тут же тянет женщина, сжимая горловину собственной накидки. — Беда страшная с сыном моим. Хворает сильно.
Минхо становится все более недоуменным.
— А, — он снова смотрит на стоящего в каменном стане Хана, — у Джисона должны были остаться травы.
— Другая это зараза, Минхо, — глаза женщины начинают обрамляться слезами. — Рана у него дикая. Животная.
Минхо открывает рот и тут же его закрывает.
Вот в чем дело.
Джисон не любил ходить по деревне. Их дом находился ближе к лесу, к окраине. Все, что требовалось в центре лежало на Минхо. Бывало, он даже приносил лекарства на дом для тех, кто не мог прийти сам. Это было легко осуществить.
И хоть Джисона любили, еще больше его уважали. И уважение это было до того сильным, что внимание всего живого было привлечено к нему. Хан не желал такой славы, ему было достаточно знать, что его любят и ценят, а видеть до скрипа не хотелось.
Но в этот день Джисон медленно расправил плечи, потряс головой в воздухе и, как всегда, словно ветер сказал:
— Помогу. На перекрестке меня ждите, проведете.
Закрыв дверь, Джисон прикрыл веки и еще долго стоял, опершись на его плечо. Минхо гладил его волосы и не мог разогнать огненный шар в горле.
— Ты многое делаешь для них, — сказал он тогда Джисону, пока тот накидывал излюбленный плащ. — Это не забудут.
Безрезультатно попытавшись отмахнуться, Хан принял из его рук корзинку.
— Я делаю это не ради славы.
— Я знаю, — с полной уверенностью.
Джисон ушел, и вернулся в полночь. Вымотанный, бледный и почти неживой. Казалось, он рухнет на месте, стоит оказаться на пороге, но тот откуда-то взял силы и улыбнулся.
— Он жив.
Минхо проследил, чтобы он сел на стул и придвинул чашку с отваром.
— Ты тоже. Старайся в том же духе.
...
Минхо торговал на их местном рынке вещами из города: украшениями, техникой и небольшой бытовой химией. Это был его заработок, помимо денег, что получал Джисон за помощь. Но если жители давали Джисону деньги из воспитанности, — ведь сам он никогда не просил, —то Минхо раз в неделю ездил в город, чтобы всю следующую продавать то, что приобрёл. Деревенские любили подходить к нему без повода, — спросить о погоде и урожае. Еще больше они любили узнавать, как чувствует себя Хан. Минхо не мог винить их за любопытство. Для жителей он — близкий друг и помощник Джисона. Людям не стоит знать, что парень может быть с парнем. В деревне этого не поймут даже, если им объяснят. Минхо приветливо улыбается тете Бэй, когда та косолапо подходит к нему. — Минхо, — мягкий голос женщины сильно контрастировал с ее медвежьей внешностью, немного грубой и нелепой. — Передай Джисону еще одну большую благодарность за булочки! Дари съела их без истерик, даже попросила ещё. Ей намного лучше. — Обязательно, тетя Бэй, — вежливо кивает он. Минхо ждет, пока женщина пойдет к другим лавкам, с овощами и фруктами, но та остается на месте. Он немного растерянно наблюдает, как она начинает теребить в руках пустую корзинку. — Тетя Бэй? — Вы себя берегите, — начинает быстро говорить тетя Бэй, стискивая корзинку еще крепче. — Хворь по деревне пошла. Говорят, чудится в бреду всякое. Минхо изгибает губы в мягкой улыбке, кивая несколько раз, не переставая смотреть на женщину напротив. — Хорошо, тетя Бэй. Та смотрит еще секунду, а после отворачивается. Они прощаются, и Минхо встречает следующего жителя не менее вежливой манерой. Ему было в радость торговать. Честно. Единственное, что оставляло не только усталость, но и легкое разочарование — детвора. Та часть, что так и норовилась стащить у него какую-нибудь безделушку. Минхо не жалко браслет из искусственного камня или бисера, но поощрять такие проделки он не желал. Ли ловит очередного воришку за локоть, и щелкает языком, пока мальчишка превращается в комок страха. — Ну, что ты весь сжался? — проговаривает он, и тон его едва ли можно назвать угрожающим. — Стыдно? Несмелый кивок в ответ. — Не вздумай больше чужое добро таскать, — Минхо отпускает мальчишку, и тот брыкается в воздухе, начиная бег. Приходится продолжить громче, сдерживая смех. — И штаны подтяни! Хихиканье все-таки достигает рта, и он прикрывает его ладонью, наблюдая, как парнишка скрывается на улицах, полный позора перед своими друзьями. Детский хохот и улюлюканье разносится повсюду, не поймешь, где именно. Минхо еще немного думает об этом мальчишке, как к нему снова подходят. Чудной здесь народ. Минхо нравилось вот так проводить день. Но с Джисоном все равно лучше. Ничего не принесет так много радости, как его глубокий взгляд и тихое «привет» перед тем, как чмокнуть в губы и обнять, дав время разгрузиться, обновиться и набраться сил для ужина. Никогда Минхо не получит того тепла, что получал от сухих после трав рук Джисона, которые гладили бы костяшки. Просто не получится превзойти Джисона в том, чтобы делать его счастливым. Ни-ког-да. Такое важное слово. Так думал Минхо раньше. Никогда — тоже самое, что вечность. А вечность — очень много и очень слишком. С Джисоном все, что слишком, и все, что много, как-то по себе становится обыденностью. Минхо тащит красивый конструктор, который так никто из деревенских не решился купить своим детям, — побоялись, что настолько увлекутся, что на улицу не выгонишь. Возможно, он надеялся на это. Возможно, он специально. Джисон еще хлопочет у островка, когда он плюхается на ковер и выплескивает покупку на пол. — Чего удумал? — спрашивает Хан, вытирая ладони о полотенце и поглядывая на него через плечо. — Фигурка, — отвечает он, поворачивая коробку, чтобы найти инструкцию. Таковой не оказывается. Минхо продолжает крутить коробку в руках, вглядываясь в возрастные ограничения, меры предосторожности, время сборки, но то, как эту сборку производить, так и не обнаруживает. Пальцы тянутся к верхней части, чтобы открыть, когда Джисон опускается рядом и заинтересованно склоняет голову. Минхо глухо щелкает картоном и вываливает на ковер запечатанные пакетики с деталями, пронумерованными от одного до пяти. Джисон берет из его рук коробку и рассматривает готовый вариант. — Забавно, — чуть улыбается он, и Минхо тоже переводит взгляд на небольшую картинку хижины. — Ты уверен, что продал бы ее без желания оставить себе? — Не уверен, — с глупой улыбкой говорит Минхо, переминая в пальцах первый пакетик. — Здесь основание, вроде, — он указывает на тёмно-коричневого цвета дерево около хижины на упаковке, а после чуть мнет пакетик с похожими пластинками. — Начнем с него? Джисон метается взглядом между деталями и картонной коробкой. — Здесь крыша, — Хан кивает на второй номер. — Давай я ее соберу, пока ты свое. Минхо кивает, и в следующую секунду шуршит пластик. Детальки с характерным звуком соприкасаются с полом. Зыркнув на Джисона, Минхо спрашивает: — Сегодня было много работы? Хан перебирает части крыши в пальцах, разделяя самые мелкие от крупных, и согласно мычит. — Снова заразу кто-то в городе подцепил, видимо. Все болеют. Соединяя между собой два коричневых прямоугольника, Минхо выдыхает весь воздух. — Скорее всего. Они и мне про хворь рассказывают. В приятной тишине Минхо сцепляет еще несколько деталей, пока Джисон не подаст голос сам: — Больше ничего не рассказывают? Минхо мягко улыбается и отвлекается от сборки, чтобы посмотреть на умиротворенного Джисона, который усердно высматривал нужную часть крыши. Джисон иногда интересовался странными и забавным историями жителей. Слушал, как сказки. — После животной раны слухи пошли, что это не волк, а существо какое-то, — начинает рассказывать он, вновь принимаясь за поиск подходящих частей одной формы. Щёлкает пластик. — Которое когти с мост имеет и язык короткий, зубы острые и прячется в шкуру волка. Минхо замолкает, чтобы вспомнить что-нибудь еще. — Про урожай говорят, что небо на них в обиде, не поливает, сушит, — спокойным голосом произносит он, и Джисон роняет детальку, которая стукается о готовую часть хижины. Минхо кидает в его сторону взгляд. Хан уже поднимает ее и снова пытается вставить поверх прошлой детали. — И тебя благодарят. Снова щелкает пластик. Почти слышимо перебираются пальцы, кряхтит ковер, шуршат голые ступни. — Лучше бы хоть один слух пустил, что это я в шкуре волчьей хожу, — шелестит Джисон в итоге. Минхо втискивает последнюю деталь. — Думаю, такую версию мне рассказывать не станут. Хан тепло улыбается, поворачиваясь к нему. — Жаль. Я бы послушал, — он опускает взгляд на прямоугольную платформу. — Ты всё? — Как видишь, — произносит Минхо. Джисон переключает внимание на оставшиеся пять деталек и принимается их вставлять лесенкой в самый вверх. Сам же Ли берет в руки третий пакетик. — Не понимаю. Это стены или забор? Джисон отвлекается от сборки, чтобы наклониться и прошелестеть: — Сама хижина. Заборчик в пятой. — Хан кивает на четвертый. — Там кусты. — И когда ты успел разглядеть? — говорит, открывая пакет. Джисон лишь скромно пожимает плечами, откладывая готовую крышу в сторону. Совсем скоро его зеленые кусты готовы, а вот Минхо только разбирается в том, как соединять две стенки между собой в основании. — Помочь? — шепчет Джисон, наклоняясь. Минхо поднимает на него голову. — Если сможешь. Сухие пальцы Джисона уже обхватывают его запястья и мимолетно проходятся по ним, что совсем необязательно, и поднимается выше, к сжатым деталькам. Перехватывает, направляет и в следующий миг та довольно клацает. — Как ты сделал это так быстро? — только и может сказать Минхо, моргая от того, что между указательным и большим пальцем собранная часть. — Крыша на подобном строится, — поясняет он, убирая руки и выбирая такие же две детали. Кидает взгляд, чтобы убедиться, что Минхо смотрит. — Нужно одну на другую наложить и круговым сомкнуть до щелчка. Минхо пробует, но пластик усердно вылетает из рук, почти царапая кожу. Пыхтя, он изо всех сил сжимает детали, и они взрываются в руках, оставляя красные точки на подушечках пальцев. Не сдаваясь, он берёт их снова. Детальки повторяют участь прошлых. Две соединенных части Джисона смотрят на Минхо с неподдельным смехом, и он не находит иного выхода, как тихо рассмеяться. — Давай ты сам это соберешь. Джисон, беря в руки измученную пару, немного устало улыбается. — Мог бы не озвучивать. И так понял. Минхо с намеком на улыбку следит за движениями Джисона. На нем легкая рубаха, застегнутая на две пуговицы на груди, мятая, но от этого больше домашняя, нежели грязная или неопрятная, хоть и капли растворов и масел прячутся на рукавах. Тонкая полоса кожи открыта, обнажая ее и показывая пуговицу брюк, которые Джисон раньше называл парадными, а после того, как неудачно постирал с белизной, с грустной улыбкой перенес в корзину старого. Босой, он выглядел как всегда: красиво. Всегда для Минхо. Когда Хан заканчивает, они соединяют все вместе, уже без проблем, и совсем скоро между ними построенная за этот час хижина. — Хорошая, — комментирует Джисон, откидываясь назад с опорой на руки. Ноги скрещены. Минхо довольно кивает. — Еще бы. Он встает, чтобы взять готовый конструктор в руки и, пройдя пару метров, усадить на полке рядом с их другими подделками: елка из разноцветного картона, цветы из фольги, кружка из глины. Места остается все меньше, что отмечает Джисон, оказавшийся за его спиной. — Скоро вторую нужно будет делать, — Минхо чувствует руки на талии и оборачивается, чтобы посмотреть на Джисона и лукаво улыбнуться. Хан качает головой. — А ты только рад, да? — Да, — абсолютно честно говорит он, прижимаясь к Джисону спиной сильнее. Дотягивается до уголка губ и оставляет быстрый поцелуй. — Проблемы? Хан глядит на него с плохо скрываемым обожанием, когда сужает веки и натурально смеется. — Никаких проблем....
Кое-какие проблемы все-таки были, и всплыли на поверхность неожиданно. Дороги, ведущие в поселок, закрыли. Минхо, оставив баулы на траве, подходит к водителю и резонно спрашивает: — И надолго это? Мужчина, почесав затылок, тянет долгое: «н-да-а-а». — Сегодня не уедем, — выносит вердикт он, сплюнув на землю. — Проклятье. Проклятье — меньшее, что хотелось бы сказать Минхо в ответ, оборачиваясь на все, что он набрал, и ругая себя за то, что именно сегодня решил прихватить фрукты, которые деревенские продают за огромные деньги, когда те стоят гроши. Вздыхает. — Ясно. Открывай прицеп. Ганыль, — этот самый мужчина, с которым он приезжал и уезжал на дряхлой тачке, — щелкает металлом, пока Минхо возвращается к своим баулам и начинает перекидывать их внутрь, складывая к горе фруктов, которые закупил его напарник. — И что делать будешь? — спрашивает Минхо, когда сумки внутри. Его ветка винограда и гранат и рядом не стояли с ящиками абрикосов и бананов, которые были рядом. — Договориться попробую, — покашляв в кулак, отвечает Ганыль. — Не черти же, должны понять и у себя денёк передержать. — А машину? — На стоянку. Не украдут, там нормальные мужики работают. Минхо кивает, поправляет рюкзак на плече. — Ты знаешь, куда приехать, если раньше утра откроют. Ганыль согласно отзывается угуканьем и пожимает ему руку, прежде чем сесть в подобие машины и завести ее. Минхо оборачивается в противоположную сторону, поднимает голову на дневное, яркое солнце и шепчет: — И не позвонить ему, дураку. Джисон настойчиво игнорировал любые средства связи. Всегда. Но, видимо, пока он не обожжется, не поймет, как это важно. Например, помогает избежать проблем. Раньше он был в силах хотя бы предположить, в какой сезон могут закрыть пути — и Джисон в том числе. Сегодня же, отбывая утром, Хан коротко поцеловал его в губы и пожелал хорошего дня, ни словом не обмолвившись о непогоде. Хотя, дело правда не в погоде. Солнце жарило его руки, скрытые хлопком, темные волосы горели, ветер был слабым. Может быть, авария? Минхо отмахнулся от этих мыслей и начал путь к тому, кто всегда принимал его к себе в такие непредвиденные дни. Нужный дом находился в центральной части города и заставлял Минхо каждый раз ежится от громких звуков проезжающих машин и дыма от них. Минхо недолюбливал бродить по центральной части города вот так. С легким рюкзаком на плече, без денег и с ощущением полного одиночества. А именно с ним он провел остаток дня и начало вечера. Потому что Хенджин имел стабильную работу, и та не заканчивалась раньше шести примерно никогда. — Что случилось? — спрашивает он, стоит ему увидеть Минхо на скамейке около ухоженного, но всё же старенького подъезда. — Дороги закрыли? — Да, — подтверждает догадки Минхо, и чуть улыбается другу уголком губ. — Переночую? Хенджин кивает на дверь и произносит: — Вперед. Они поднимаются на четвёртый этаж, звенят ключи, резко открывается дверь. Минхо заходит первым и ставит рюкзак на пол, стаскивая с ног обувь. Хенджин разбирается со своим легким плащом, — совершенно не таким, как у Джисона, стильным и новым, явно дорогим, — и только после этого снова подает голос: — Если бы ты меня предупреждал, я бы хотя бы еду заказывал. Минхо проходит на кухню и садится на стул, наблюдая за тем, как Хван собирает раскиданные носки по коридору. — Ты же знаешь, мне это не нужно. Хенджин отвлекается от маленькой уборки и хмыкает. — Джисон уже окончательно перевёл тебя на веганство? — Нет, — чуть смеется он. — Просто свое вкуснее. — Здесь тяжелое такое найти, — отзывается Хенджин, отходя к корзине для белья. Минхо только вздыхает. Квартира Хенджина была обычной однушкой со старым ремонтом, что не очень сильно сочеталось с его внешним видом. Если посмотреть на Хвана свежим взглядом, можно смело сказать, что он вырос в городе. Взгляды, привычки. Все указывало на стремление жить не только в цивилизации, но и в мегаполисе. Это было то, в чем они с Минхо были слишком разные. И лишь одна вещь, из-за которой они и познакомились три года назад, была общей: одежда и модные дома. Не сосчитать, сколько вещей появилось в шкафу Минхо из-за того, что Хенджин показал свою новинку из коллекции очередного бренда. Минхо злился, но покупал. Хенджин лишь отмечал, что с такими вещами можно смело капать грядки. После этого Минхо снова злился, но уже сдерживая смех. Было забавно вспоминать их первую встречу в магазине на центральной улице, где располагались абсолютно все бутики. Соседние примерочные сделали чудеса. Все сошлось: Минхо не мог понять, идет ли ему пиджак, а Хенджин хотел выбрать такой для своего знакомого с похожей комплектацией. Так и завязалось. До той степени, что он так комфортно ощущал себя в его квартире. — Как на работе? — спрашивает Минхо, пока Хенджин все-таки заказывает еду. — Как обычно, — бесцветно отвечает Хван, но быстро меняет окрас своих слов. Поднимает на него голову. — Все одно и то же. Хенджин работал в небольшой конторе, обычным офисным работником. Минхо не очень много знал о том, чем именно он занимался, потому что Хван не любил эту работу и охотнее говорил о другом. Какое-то время Минхо просто наблюдает за тем, как Хенджин набирает целую корзину готовых блюд. Лишь после того, как он заканчивает, Хван обращает все внимание к нему. — А ты как? — спрашивает он в ответ, чуть наклонившись вперед и взглянув участливо. Минхо слабо улыбается и поправляет спадающую челку. — Стабильно. Хенджин качает головой и спокойно, без злости и усмешки отмечает: — Из нас отличные собеседники. Минхо смеется и отводит взгляд к окну. Их динамика взаимоотношений всегда была очень ровной. Минхо по всей своей натуре домашний, уравновешенный и лишь иногда игривый, выбирающий уют вокруг себя. Хенджин был спокойным, чутким и немного принципиальным, взрослым не по годам и до странного хорошо все понимающим. Поэтому тишина, которая обрела вес на некоторое время, никого из них не смущала. Она лопается, только когда ударяется дверь, шуршат пакеты и Хенджин ставит их на стол. — Я выбрал какое-то мега-здоровое место. Надеюсь, вкусно, — вытаскивая сплошную зелень, Хенджин сразу двигает контейнеры к нему. — Спасибо, — благодарно улыбается он и берется за второй пакет, где в стеклянных баночках плескался морс. — Вы обычно сами готовите, да? — спрашивает Хенджин, собирая пакеты в комки. Минхо рвет упаковку приборов, когда кивает. — Не я, Джисон, — отвечает он легко. — Завидую, — без иронии выдыхает Хенджин. Минхо давит улыбку в вареной грудке. Он не то, чтобы скрывал свои отношения с Джисоном ото всех — скорее, это работало только на местных. Когда Хенджин спросил его о личной жизни впервые, он спокойно признался в отношениях с Ханом. Единственное, о его связи с лесом, зеленых глазах и чудаковатости в глазах любого горожанина молчал. Хван знал главное: то, что Джисон вырос в селе. Все остальное было исключительно представлением Хенджина о деревне. Что странно, его это редко касалось. — Что на этот раз будешь везти? — снова спрашивает Хенджин. — Эфирные масла, — делится Минхо и протыкает вилкой помидор. — В прошлый раз быстро раскупили. — А духами они не интересуются? — Хван чуть меняет позу. — Дорого, — коротко, — не по карману. Да и не нужны они им. — А как же манить всех пчел в округе? — со слабой улыбкой. — Они и без того кошмарят детей. Масла для бани пригождаются. — Баня, — повторяет Хенджин спокойно. — Я бы сходил. — Ты не был? Отрицательное мычание. — Разве здесь нет? — Есть. Но это же как торговый центр посреди поля, нет? Минхо, недолго думая, соглашается. — Наверное. Они перебираются в гостиную, где Минхо сам подготавливает для себя диван. Хенджин маячит рядом, убирая мусор, который давно стоило скрыть с глаз. — Не про работу, так про другие дела расскажи, — просит Минхо, склонившись над одеялом. — Интересно же. Хенджин все еще собирает пустые жестяные банки, когда отвечает: — Да больше нечего рассказывать, — в голосе Хенджина проскальзывает усталость. — Балую себя одеждой, а все остальное время зарабатываю на нее. Это все. Правда все. Минхо аккуратно садится на расправленный для сна диван и склоняет голову. — И тебе все равно нравится жить в городе? — Нравится, — Хенджин уходит, чтобы сформировать последний мешок с мусором и поставить его у двери. Возвращаясь, он опускается рядом. — Дело не в том, где жить. Уверен, в твоей деревне куча людей, которые живут жизнь сурка. Просто, — Хенджин вздыхает, — некоторые имеют больше смысла для этих дней. Как ты живешь ради Джисона в том числе. Минхо в очередной раз поражается тому, как спокойно и как по-взрослому, — для своих двадцати пяти, — Хенджин мог говорить о таких вещах, как жизнь. Но, в конце концов, он был не хуже, поэтому приоткрывает губы и поворачивает к нему голову. — Ты прав, — произносит он негромко. — Но это не повод оставлять все так, как есть. Разве ты не познакомился с хорошей девушкой? — Жизель, — кивает Хенджин. — Не сложилось у нас. У нее еще ветер в голове. Мне такое, — он неопределенно машет рукой в воздухе, — не подходит. Мы общаемся иногда, но, если честно… Совершенно не то. Наверное, я идеализировал, когда рассказывал тебе о ней. Минхо хмыкает, когда вспоминает. — Ты говорил, что она просиживает все выходные в библиотеке и любит моду. Хенджин встречается с ним взглядом, сдержано фыркает и качает головой. — Это правда. Но все равно не то. — Ты не старик, — Минхо двигается, чтобы лечь на диван. — Найдешь еще. Хенджин следит за ним взглядом. Медлит. — Ты мало про Джисона говоришь. Как вы познакомились? Минхо поднимает глаза к потолку. Улыбка как-то сама прыгает на губы. — Случайно. Я тогда только переехал, хотел к главной попасть, а начал к нему ломиться, когда его даже в доме не было. Сломал украшение на двери. Пришлось снова встретится, — Минхо бегает глазами по потолку, а после смотрит на друга. — Странно вышло. Он утаивает, что после вечно пересекался с Джисоном в лесу, просил лекарства для бродячих собак и кошек, очень осторожно оставлял подарки и крался к нему, как к дикому зверю. Но Хенджину необязательно это знать. Вдруг вспомнив, что Джисон не ведает, где он и почему не вернулся, кожа покрывается жидким льдом. Поджав губы, он выдыхает воздух сквозь зубы. — Там мой напарник может ночью объявится, если раньше откроют, — резко переводит тему Минхо. — Не пугайся. Хенджин кивает, задумчиво глядя на него. — Вспомнил, — Хван встает, чтобы взять телефон около телевизора. — Посмотреть хотел, почему закрыли. Минхо подбирает ноги под себя, перекручивается на одеяле и, в конце концов, оказывается за спиной Хенджина. Тот листает новости, останавливаясь до тех пор, пока не прочитает заголовок, и так доходит до нужного. — ДТП, — читает Хенджин, и Минхо вместе с ним бегает по строчкам, — Странно, что все еще не открыли. Минхо кивает, но Хван этого не видит, поэтому приходится продублировать: — Правда странно. Хенджин оборачивается на него и успокаивающе пожимает плечами. Как всегда делал. Давил спокойствием, доводя Минхо до того, чтобы успокоиться и самому. — Может, фуры столкнулись. До утра точно откроют. Минхо еще раз кивает, откидываясь назад. Хенджин встает, потягивается и уходит в спальню. Выглядывает из-за двери через несколько минут. — Я за работу сяду. Скучно станет - приходи. Минхо одобрительно мычит и отворачивается к балкону. Таких дней, чтобы он был в квартире у Хенджина на ночь было немного, — за все это время не больше четырех раз, но каждый из них Хван относился к гостям спокойно. Хенджин в целом был синонимом слову «скала». Непробиваемая неожиданными препятствиями. Минхо удивлялся, как смог сдружиться именно с таким парнем. Ему казалось, что он выбирал ярких, непоседливых. В итоге он имеет яркого вещами, но очень тихого, спокойного друга, и молчаливого, теплого парня. Интересно получается. Конечно, со временем мысли уводят его в коридоры, которые полны тупиков, и он оказывается в спальне Хенджина, рядом с его столиком с ноутбуком. Он легко укладывает ладони на чужие плечи и тянет: — Это ты так работаешь? Хенджин, поворачивая на него голову, хмыкает. — Перерыв. На ярком экране ноутбука красовалась новая коллекция одежды. Минхо указывает пальцем на одно из окошек. — Круто выглядит. Хенджин кликает на нее и тихо смеется. — Цена тоже. — Черти, — себе под нос ругается Минхо. — Черти, — соглашается Хван....
— Чёрт, — обзывается Минхо, когда через час в корзине Хенджина несколько вещей, которые уже оплачены. — Мне хватит только на шарф. — Через пару недель шарф будет не по погоде. — Но ты же его заказываешь. Хенджин щелкает на «оплатить» и сразу закрывает окно, чтобы листнуть на рубашку. — Вот ее лучше. Тебе точно пойдет. — На нее не хватает. — Я докину, — предлагает он. — Хочешь? Минхо мнется, но вспомнив, что давно не обновлялся, учитывая, что совсем скоро оттепель сменится жарой, кивает. — Давай. Второй заказ оплачивается спустя пару минут. — Ну, вот, — отходя, Минхо последний раз сжимает чужие плечи. — Под твоим влиянием опять все потратил. Еще и в долг взял. — Деньги нужны, чтобы их тратить, — успокаивающим тоном говорит Хенджин. В этот момент сверлит звонок. — За тобой? Минхо поглядывает на часы. Почти десять вечера. — Похоже. На прощание Минхо оставляет наличку на тумбе, просит прощения за расправленный зря диван и, коротко обняв Хвана на прощание, спускается вниз и садится в старенькую тачку Ганыля. — Погнали? — спрашивает мужчина, улыбаясь одной стороной лица. Не упоминая вслух о том, что груда железа, которая еле заводилась с третьего раза, не могла гнать чисто физически, он упирается виском в стекло и произносит: — Поехали. Путь оказывается долгим до безумия. Минхо рад, что его не укачивало в дороге, но заснуть в машине не получалось даже при небольшой усталости, как сейчас. Ганыль включает тихое радио, иногда сварливо шепчет себе что-то под нос и пытается разглядеть выученную годами дорогу одной рабочей фарой, с левой стороны. Минхо же смотрит в окно, на медленно плывущие темные ночные деревья, траву и лужи, думая лишь о том, что Джисон может до сих пор не знать, почему он не вернулся вечером, как должен был. Не то, чтобы Джисон был ленивым. Совсем нет. Но выходить на обозрение деревенских, которые только и ждут увидеть его вне стен дома, чтобы спросить о погоде и поблагодарить, он сильно не хотел бы, ради одного вопроса, на который, возможно, не получит ответ. А жители просто так его не отпустят. А Хан вежлив и не стал бы быть резким с ними. Минхо не из тех, кто тяжело переживает разлуку, — тем более, если она меньше суток, — но сердце ноет от мыслей. Неприятно ноет. Хотелось поскорее оказаться в теплом, пропитанным хвоей и рябиной доме, с человеком, который этим запахом дерево насытил и лечь с ним в постель, позабыв обо всем, что гложет. За этими думами деревушка незаметно вырастает перед глазами. Проморгавшись, он отлипает от стекла. На нем остается небольшой отпечаток. Наверное, кожа в этом месте покраснела. — Уже в родных просторах, — устало, но все же радостно оповещает его Ганыль. По собственному лицу тоже разливается полуулыбка. Был повод. — Тебя подбросить до дома или от базара пойдешь? — Можешь в этот раз до дома? Устал жутко, — не совсем, но все же преувеличивает Минхо. Увидеть Джисона и успокоить, если тот беспокоится, хотелось слишком сильно. Ганыль с положительными мычаниями сворачивает ближе к лесу. Совсем скоро он берет сумки в руки, ощущая их тяжесть, перед этим пожав руку Ганылю, и оборачивается к дому лишь тогда, когда тачка с прицепом достаточно отъезжает. Джисон смотрит на него из окна с облегчением. Минхо торопится занести баулы в дом самостоятельно, но Хан все равно выходит и берет один из оставшихся, ставит у стола, где были остальные, дожидается, пока Ли закроет дверь, стянет накидку и подойдет ближе, и только потом говорит: — Я переживал. Хоть Минхо и догадывался, в груди ёкает совесть. Сжимая губы, он протягивает к Джисону руки и обнимает за плечи. — Мы сами удивились, что дороги закрыли. Пришлось ждать, — Хан мелко прикасается к его волосам губами, пока он говорит. — В неведении сидел или спросил у кого? — Думал, если до утра не явишься, пойду узнавать, — приглушенно шелестит Хан в ответ и покрепче сжимает его в своих руках, прежде чем отойти. — Если бы у тебя был телефон, я бы смог тебя предупредить, — мягко указывает Минхо. Джисон смотрит на него глазами-изумрудами и слегка хмурится. — Трата денег на неудобства, — Минхо слышал эту фразу уже десяток раз. Он показательно вздыхает, а Джисон лишь слабо улыбается. — Ты голоден, или у друга поел? — Сытый, — Минхо снимает водолазку на ходу, оголяя кожу. — Ополоснусь и приду. Ты, наверное, тоже спать хочешь. Джисон мимолетом пробегается пальцами по его спине и скрывается в спальне: — Ужасно, если честно, — уже едва слышно. Минхо возвращается в темную комнату и валится в постель, где его уже ждет Джисон. Его сразу же окольцовывают суховатые, но очень узнаваемые руки. Зарываясь в тепло тела и одеяла, Минхо шепчет: — Спасибо, что ждал. Джисон шуршит в ответ: — Не говори глупостей. Я всегда тебя жду. Он может лишь вдохнуть свежий запах простыней поглубже и погрузится в сон, напрочь позабыв о ветке винограда и гранате, которые так и остались в сумке вместе с эфирными маслами. Это будет потом. Сейчас только Джисон, его объятия и сон....
Через неделю он заходит в дом в той самой рубахе, которую на оставшиеся сбережения приобрёл с Хенджином. Джисон долго смотрит на него, а потом протягивает руку, чтобы смять ткань в районе ремня в пальцах. — Тонкая. Не замерз? Минхо расплывается в улыбке, цокает и говорит: — Я в обновке пришел, а ты о погоде. Джисон смотрит на него со всей мягкостью, когда отпускает ткань. — Красивый ты. — В рубашке? — И в ней, и в любой другой, — спокойным тоном произносит Джисон. — Для меня всегда, ты же знаешь. Минхо заметно краснеет в ушах, когда поджимает губы в попытке съесть улыбку. Не получается. — Раздражаешь, — бормочет он в итоге. — Из-за того, что люблю? — Из-за того, что не скрываешь, — Минхо отходит, чтобы вытащить купленные масла из сумки: сильно хорошо разобрали, он решил взять снова. — А ты не привык? Минхо качает головой. — Никогда не привыкну. Он невольно вспоминает, как легко Джисону далось признание, и как тяжело было ему не провалится сквозь землю из-за того, что слова путались на языке, а как только он открывал рот, выпрыгивали нечленораздельными звуками. Со временем он смог научиться выражать свои чувства, а вот не реагировать, как в первый раз на слова Джисона — нет. Позже они укладываются на кровати, но сна нет ни в одном глазу. Минхо тащит плед, почти прыгая на постель с комком в руках. — Осторожно, — едва слышно произносит Джисон, вдыхая поднявшуюся пыль от ткани и не думая от нее морщится или кашлять. Минхо ерзает, прижимается к боку Хана и кивает. Джисон медленно моргает, а после переводит взгляд куда-то в стену. — Расскажи что-нибудь о городе. — Ты уже много о нем знаешь, — он поворачивает голову, чтобы обвести взглядом чужой профиль. — Захотел переехать в цивилизацию? Как и всегда, стоило Минхо упомянуть мегаполисы в ключе реальной жизни, Джисон искривляет губы. Одной стороной лица, не с отвращением, а с чувством брезгливости. — Ни за что. Для Джисона рассказы о городе — сказка. Настоящая, живая, в виде Минхо, который часто там бывал, но очень далекая в перспективе возможного там пребывания. Минхо не обижался и не видел в этом смысла. Дом Джисона здесь, даже не в деревянной коробке, а в чаще, среди запаха ели и едкой рябины. Было бы странно, тяни его в город. — Сегодня нигде, кроме базы не был, — говорит Минхо в итоге. — Денег нет, чтобы гулять. Джисон склоняет голову ему на плечо. — На рубаху все потратил? — Еще и в долг взял. — Дурак, — со смешком, но очень мягко, почти шершаво об его одежду. — Дурак, — соглашается. — Модный дурак. — Удивительно, что любовь матери к вещам в таком объёме выявилось в тебе. Минхо немного думает, а после мычит. — Думаю, это правда ее заслуга. Вспоминая детство, Минхо с честной, грустной улыбкой думал о матери, которая часто обновляла гардероб. Ему, совсем еще ребенку, было жутко обидно, что между игрушкой и новым платьем родной человек выбирал ткань для себя. Только повзрослев он стал замечать, что это единственное, в чем женщина выбирала себя. Она всегда приходила на мероприятия, где он мог быть камнем, пока все играли животных. Несмотря на работу, на те же упущенные деньги, на возможный отдых в редкий выходной. Минхо помнит, как сначала обижался, что все говорят ему, какая красивая его мама. Он думал: как же так, получается, она делает это ради того, чтобы выгулять новый образ? Конечно, дело было не в показе мод перед чужими отцами. Его мать просто выражала хотя бы одну свою мечту в жизнь, и не было другого повода, чтобы эти вещи не пылились. На работе униформа, дома пижама, и так выходило, что парад только в этих выходах в свет к единственному сыну. Минхо понимает, что был лишь ребёнком, не способным осознать все жертвы, которые были преподнесены ему с самого рождения, но все равно чувствует укол совести, когда сглатывает слюну и старается эти мысли отогнать как можно дальше. Тяжесть головы Джисона на плече и тепло отлично помогают выдохнуть это вместе с воздухом. — Мне бы радио, — произносит Джисон. — Тишина надоедает. Минхо навостряет уши, пока жмется ближе. Хан тоже двигается. — Тебе скучно, пока меня нет? — Не то чтобы, — слышится ответ. — Мне есть, чем заняться. Просто, когда мы оба дома, тишина другая. Я все равно тебя слышу, даже если ты молчишь. Слышу нашу музыку, понимаешь? А когда я один, слышно только меня. И такая мелодия мне надоедает. Минхо слушает Джисона и медленно сжимает сердце в невидимой, третьей руке. Кислинка пробирается в тело, он ежится и оставляет поцелуй на волосах Хана. — Это звучит больно. Хочешь, я привезу? Джисон молчит, а после отлипает от его плеча, чтобы посмотреть ему в глаза. — Не хочу. Минхо моргает. — Тогда? — Хочу, чтобы ты рядом был, — признаётся Джисон. — Всегда. Минхо открывает губы, чтобы ответить горькую правду, но Хан понимающе перебивает. — Это глупость. Знаю. Невозможно такое. Ты так зарабатываешь. Я просто, — взгляд Джисона становится светлым, намного светлее обычного. Минхо его помнит и очень давно не замечал. — Хочу, чтобы ты знал. Мне не нужно радио из города. Даже из соседнего дома. В моих мыслях только радио с твоей мелодией. Минхо чувствует, что близок к состоянию, когда чувствует так много к Джисону, что через край. Он улыбается, горько, очень горько, так, что язык вяжет, и говорит: — Такого тебя мне серьезно не хватает. Минхо тянется за поцелуем осознанно, мягко впечатываясь в чужие губы. Со временем Джисон утратил такие речи. Честные, очень ранимые. Он привык, обосновался к их отношениям, привык и к его работе. Ко всему. Минхо раньше слышал очень много такого от Хана, пока они проводили время вместе. Потом перестал. И, честно говоря, немного волновался на этот счет. Сейчас, когда Джисон, будто поняв это с небольшим опозданием, вернул это, он хочет этого человека никогда не отпускать. Джисон обнимает его за талию, и медленно они оказываются лежащими под пледом, сцепленными всеми частями тела и ровно дышащими вблизи друг друга. Минхо поправляет волосы Хана, что упали на глаза. Едва слышимое фырканье заставляет рассмеяться. — Щекотно? — предполагает он. Джисон шелестит, как и всегда: — Поцарапал ногтем. Минхо смотрит на свои руки, которые всегда были под корень подстрижены. — Быть не может. — Значит, кожа уже как наждачка у тебя, — глухо. Минхо снова смеется, но не отрицает. У него правда грубоватая кожа на ладонях, но и у Джисона была сухость от искр в них. — Кто бы говорил. — Я тебе по лицу не вожу. Пальцами. Минхо считывает намек в голосе Хана достаточно быстро, чтобы оставить мягкий поцелуй на лбу, — приблизительно там, где коснулся пальцем. — Ты ведь можешь просто сказать, чего хочешь, а не придумывать такие намеки. Джисон притягивает его ближе и прикрывает веки. Собственные тоже медленно опускались. — Я слегка издеваюсь, — Ли верит, а Джисон берет небольшую паузу. — Минхо. Он мычит. — Завтра со мной в лес пойдешь? — Когда? — Утром. — Я собирался торговать. — До этого времени. — Это уже не утро, — тихо возражает Минхо. — Четыре, — уточняет Хан. — Пойдешь? — Чудить будешь? — Буду, — хрипло соглашается Джисон. Минхо не раздумывает: — Пойду....
Минхо тяжело моргал, даже когда ветер дал щедрый, дружеский хлопок по щекам и лбу. Джисон рядом с ним был тихим и бодрым, словно не спал пять часов вместо возможных восьми. Он изо всех пытается проснуться, пока бредет рядом с Ханом. На нем новая рубаха и легкая куртка, потому что утро холодное, а на Джисоне излюбленный плащ и сапоги. Все, как всегда. Кроме одной детали: сегодня они идут в лес не для обыкновенной прогулки. Искры уже копились на кончиках пальцев Джисона. С магией все было ровно также, как и со связью Хана с лесом — не понять никаким словом, предложением. Даже увидев раз, второй, Минхо так и не смог понять природу этих вспышек, которые время от времени озаряли рабочее место Джисона, заполняли опушку с характерным хлопком и звуком искрящихся антенн. Но это не означало, что он не принимал это. Минхо мог сказать больше — он любил все это. Джисон внезапно останавливается, прерывая тихий шаг и прикрывает веки. Он стопориться следом, оборачивается и наклоняет голову, пытаясь унять интерес в зрачках. Судя по тому, как хмурится Джисон, получается не слишком хорошо. Как-то раз Джисон сказал ему, что его магия не то, на что нужно смотреть. Спросив, почему, Минхо получил короткий ответ: постыдно. Никакая сила не бывает односторонней, поэтому, когда Джисон перекатывает искры на пальцы левой руки, приумножая их количество, прямо под ним вянет цветок. Хан объяснял, что у этого был предел. Черта, за которую он не может переступить, и дело, на которое эту магию потратить. И закончиться она могла внезапно, без ведома хозяина. Джисон использовал вспышки только в работе над заказами деревенских. Никогда для себя. Никогда попусту. Только на помощь людям, которые в этом нуждались. Минхо как можно осторожнее наблюдает за тем, как искорки в руках Джисона начинают появляться в таком количестве, что заполняют всю ладонь горстью. Они светлые, напоминают сгустки тока из ванили с виду и, стоит им стать так много, что через край, схлопываются в небольшую вспышку перед глазами. Минхо промаргивается, и к тому времени Джисон снова держит уйму искр в руках. Это повторяется несколько раз, прежде чем вспышка озарит не только руки Хана, но и захватит весь его силуэт целиком, на миг обрамив в целебных шар. Минхо не может перестать моргать — настолько ярко это было. Джисон же прикрывает веки, сжимает кулаки и опускает голову. Слышно лишь листву, среди нее вскоре и шелест самого Хана: — Так далеко не стой, — просит он незамысловато. Минхо делает несколько шагов вперед, обхватывает Джисона за плечи и тот в этот же момент падает в его руки. Раньше, как ему рассказывал Джисон, ему приходилось либо восполнять запас маленькими шагами, либо проводить день прямо в лесу. Сил не оставалось, это было похоже на очищение — он не мог добраться домой самостоятельно и заниматься рутиной первые сутки. Теперь, когда Минхо рядом, за ним было, кому позаботиться. Но Минхо никуда не торопится. Он только начал просыпаться окончательно, после вспышек и ветра, поэтому стоит так еще немного, а после, перехватив Хана поудобнее, начинает путь к дому. — Ты как спичка, — говорит он по пути, потому что знает, что Джисону в такие моменты хочется много слушать. — Загораешься, чтобы потом потухнуть. Джисон не отвечает, но Минхо знает, что он бы улыбнулся, были бы на то силы. Минхо доводит Хана до дома, помогает снять одежду и оставляет его в постели, не в силах перестать думать о словах, прозвучавших вчера. «Хочу, чтобы ты рядом был. Всегда». Минхо попал в это село лишь из-за работы, остался здесь из-за удобства, а после и из-за Джисона. И странно эту работу отменять от одного желания своего парня. Как и сказал Джисон, это глупо. Невозможно. Очень не по-взрослому, если на то пошло. На местный рынок он идет, только наступив на сердце, чтобы оно не верещало о надобности хотя бы сегодня с Ханом остаться. Флаконы масел окружают его, когда очередной человек подходит за ним. Минхо старается искренне улыбаться, как всегда делал от всего сердца, говорить участливо и всем видом показывать заинтересованность, но настоящий интерес находится на окраине деревни, пригвождённый к постели и явно скучающий. И все это не дает ему нужным образом участвовать в очередном разговоре с покупателем, потому что… — Я ведь прав? — произносит мужчина напротив него, перебирая флаконы, выискивая какой-то конкретный. Во-первых, Минхо не помнит, на чем они остановились, как и все, что было после приветствия. Во-вторых, по-хорошему он должен перебирать масла и советовать, а не мужчина самостоятельно. В-третьих, он потух улыбкой и только увлеченность покупателя маслами спасает его от неуважения. — А? — От кашля пихту лучше взять? Минхо кидает взгляд на баночку, сам берет ее в руки, пока этого не сделал мужчина, и кивает. — Да, это так. — Давай мне его тогда, — мужчина вытаскивает помятую купюру из кармашка на груди. Шмыгает. — А то жена совсем разболелась. Минхо чуть наклоняет голову и пытается припомнить последние заказы Джисона. — Вы не обращались к Хану? Мужчина замирает, а после мотает головой. — Нечем платить нам ему. Стыдно уже за просто так, да за молоко, которое вы не пьете просить, — он вздыхает, пытаясь скрыть боль, но Минхо видит его глаза. — Сами как-нибудь. Вот, маслом попробуем. Минхо сжимает губы, нехотя протягивая флакон. — Вы знаете, что он никогда не откажет даже, если ничего не получит взамен. — Конечно, знаем, — отмахивается мужчина со скрипящим кашлем. — А кто сказал, что нынче чужой добротой вольно пользоваться? Мы семья честная, благодарность ценой выражаем. Спасибо, как говорят, в карман не положишь. Как деньгу, например, — еще раз отмахнувшись, он отворачивается. — Понял ты меня, Минхо. Пойду я. Жена ждет. — До свидания, — проговаривает он в чужую улыбку, которая полна горя, и опускает взгляд, пытаясь сдержать порыв предложить помощь. Джисон не способен на работу сегодня, завтра и, по-хорошему и послезавтра, но упрямый нрав не даст ему три дня лежать без дела. Минхо просто не может предлагать то, что не осуществить в ближайшее время. Потасканная купюра жжёт пальцы. Словно ворованная, вырванная из рук кормящей матери, бабушки или ребенка, который стоял в очереди за мороженным. Мерзко становится поздно, мужчина скрылся в лавках перед ним, а купюра никуда не испарилась. Мотнув головой, Минхо пихает ее в кошелек и смотрит в сторону. Вечером, заворачивая к дому, Минхо думает, что это чертовски тяжелый день. И нет, не было ничего необычного в этом дне, в работе, рутине, если бы не мысли, далеко от базара, далеко от улыбок, и он далеко от Джисона. Минхо толкает дверь и едва успевает стащить обувь, как уже стоит на коленях перед постелью, где, сонно моргая, на него смотрит Хан. — Бежал? — хрипло спрашивает он, отмечая румянец на чужих щеках. Смаргивая сонливость, он отводит взгляд. Минхо следит за этим и фыркает. — Торопился. — Попусту. — Ни капли, — он наклоняется, чтобы поцеловать Джисона в лоб. — Ты как на огне. Температура? Джисон снова летает взглядом по комнате, когда неопределенно мычит. — В этот раз тяжелее восстанавливаюсь. Минхо хмурится, снова следя за метающимся взглядом Джисона. Обычно спокойный, медленный, он вихрем лапал стены, потолок, его самого. Напряжение сковало челюсти. — А кроме температуры? Джисон всеми силами перетекает взглядом на его глаза, стараясь удержать контакт как можно дольше. Сглатывает. Минхо уже знает, что услышит. — Размазывает меня. Такое случалось единожды — только Минхо обнаружил Джисона в бреду сна, а не сонным, — и ему очень не нравится воспоминать об этом. Встав на ноги, он уходит на кухню. Открывает сундук и трогает взглядом баночки, пакеты и коробки. Нужного не находит, и от этого пустоту внутри начинает заполнять неясное волнение. Оно начинает бурлить, когда едва ли нога успевает ступить в спальню, чтобы спросить, где ему найти нужный мешочек, а ответ произносится сразу. Тихо и хрипло. — Закончился он. Не успел сделать еще. Минхо пытается скрыть, как это нервирует его и злит одновременно, когда прикрывает веки. Джисон снова мажет взглядом по комнате, не замечая его тревог. Лишь предполагая, что он переживает. Но Хан не говорит, что с ним все в порядке, или что ему не о чем переживать. Потому что в порядке он не был и переживать было за что. Конечно, говорить о том, что Джисону угрожает смертельная опасность смешно. Точно также, как глупо предполагать, что Минхо переживает за это слишком сильно. Но и смотреть, как Джисон борется со слабостью и головокружением, пока сам не занят помощью, тоже тяжело. В конце концов, Минхо берёт ладонь Хана в свою, садясь перед кроватью, и спрашивает: — Обычные лекарства тебе помогут? Джисон перестает рассматривать потолок. Моргает медленно. — Ненадолго. — А это, хочешь сказать, надолго? Джисон заторможенно переводит на него взгляд. Минхо сдерживает желание его в своих руках стиснуть и больше ни слова ему не говорить, лишь греть. — Ты про что? Вероятно, Хану слишком плохо, если он теряет нить разговора. Минхо сглатывает. — Твое состояние надолго? Джисон мотает головой. — Потерпеть ночь и станет лучше. Минхо оставляет поцелуй на чужой ладони и поднимается на ноги. Взглянув на хрупкое под влиянием слабости тело на постели, он тихо обещает: — Я принесу что-нибудь из обезболивающего. Через пятнадцать минут он уже стучится к тете Бэй. — Кто там, — говорит она вместе с тем, как отворяет тяжелую деревянную дверь. — Минхо? Здравствуй! Как у тебя дела? — он вымученно улыбается, кланяясь, а женщина продолжает щебетать. Полотенце в ее руках прижимается к животу. Видимо, он отвлек ее от уборки со стола после ужина. — Все хорошо? Давно я не видела тебя у нас. Заработался, наверное? Ты молодой, много работы должно быть. Пока силы есть, да. А Хан как поживает? Спасибо ему передай огромное! — Минхо сводит брови, не зная, когда прервать чужой монолог, но, благо, тетя Бэй замечает его взгляд и запинается. — С ним что-то стряслось? Минхо прокашливается, поправляя манжеты рубахи. — Нехорошо ему сегодня. У вас случайно не найдется таблетки? У вас ведь сын фармацевтом в городе работает. Тетя Бэй едва не подпрыгивает на месте, пытаясь удержать ярко-розовое полотенце. — Конечно! Конечно-конечно! Я, вообще, знаешь, не люблю городскую медицину, он все привозит, а я откладываю, пылится все, — женщина отходит, оглядывается назад. Встрепенувшись, машет полотенцем. — Сейчас-сейчас! Минхо со слабой улыбкой наблюдает, как фигура тети Бэй мельтешит по кухне, где грубо оставленными остались тарелки и кружки, слушает треск мебели где-то внутри, стук дверец небольших шкафчиков и кивает, когда ему в руки дают коробочку с лекарством. — Огромное вам спасибо, тетя Бэй, — он говорит это, вскрывая абсолютно не тронутую упаковку и выдавливает одну из блистера. Протягивает обратно. Женщина, посмотрев на таблетки так, будто он держал в руке не меньше, чем корову, размахивает руками. — Не нужно слов, Минхо! Нам Джисон сколько всего сделал, не вспомнишь, забирай, мне эти городские технологии не нужны! Минхо настойчиво держит руку прямой. — Не стоит, нам тоже не нужно. Заберите, мне достаточно одной. Тетя Бэй хохлится, как настоящий попугай, и тогда Минхо понимает, что та ни за что не примет их обратно. Раньше, чем он успевает покорно сдастся, без особого боя, тетя Бэй снова отлучается к открытой аптечке, явно не тронутой с тех пор, как ее сюда доставили. Минхо округляет веки, когда та закрывает небольшой чемоданчик с красным крестом посередине, подхватывает его под ручку, и с гордым видом шагает к нему. — Возьми, — требовательней любой мамы говорит она, пока Минхо медленно опускает руку с обезболивающим. В другой одна маленькая таблетка. — Говорю же, мне не нужны совсем. А вам вдруг пригодятся. Да и Джисону полезно будет состав читать. Минхо качает головой. — Тетя Бэй... — Минхо, не обижай меня. Сжав губы, он с горечью смотрит на аптечку. — Запретный приём, тетя Бэй. — Ничего не запретный, — быстро произносит она, буквально кидая в него чемоданчик. Тряпка падает на пороге. — Я только помочь рада. Минхо кисло улыбается, вынужденный взять аптечку в руки, и униженно кивает. — Спасибо, — женщина солнечно, так, что щеки греет, улыбается, и оборачивается назад, словно ища, что бы еще ему отдать, как Минхо добавляет: — хорошей вам ночи, я пойду. До свидания! Минхо отлично знает, что тетя Бэй, как и большинство жителей, отдаст Джисону все до нитки. Это доказывала гора препаратов в его руках. Уже дома, когда в руке та самая таблетка и стакан воды, он дает лекарство Хану, освободившейся рукой поддерживая его спину. Джисон молча запивает горькость и сухость в горле, а после тихо спрашивает: — К кому ходил? — К тете Бэй. Там еще, — вздох, — целая аптечка. Джисон отдает ему стакан. Он забирает и медленно опускает Хана в лежачее положение. — Должен буду, — буднично произносит Хан. Минхо смотрит на бледное лицо, лишённое красок здравия, и прикладывает ладонь к чужому лбу. — Остынь для начала. Ничего не возьмет она просто так, не пытайся. — Это я от нее взамен ничего не возьму, когда ей что понадобится, — спокойно объясняет Джисон. Минхо ухмыляется и все-таки не удерживается от поцелуя в щеку. — Спи....
Май начал щекотать кончик носа, плащ был убран подальше, а выглянули старые майки, футболки и легкие костюмы Минхо. Но сегодня он планировал обновиться, причем достаточно объемно. Ну, конечно, в рамках его денег и того, что часть оказывается в руках Хенджина, который идет рядом в солнечных очках и прячет их в сумку. — Давно я не гулял здесь, — Хван осматривает здания с яркими, но все же со вкусом сделанные вывески магазинов. — Как-то привык через сайты брать. Минхо смотрит на смуглое лицо Хенджина, зря пытаясь высмотреть в темных кругах эмоцию, и кивает, поправляя уже давно потерявшую актуальность футболку. — Давай сюда, — он указывает на ближний вход. Хенджин послушно идет за ним. Только внутри вздыхает. — Ты как обычно. Ведешь туда, где мне делать нечего. — Потому что иначе ты в жизни не сможешь что-то мне посоветовать или подсказать, что лучше сидит. Минхо останавливается около футболок, но быстро отходит, поняв, что они с прошлой коллекции. Хенджин шаркает за ним и спокойно отвечает: — Эгоистично. Минхо ухмыляется одним уголком губ, ощупывая ткань лонгслива. — Посмотри лучше. Как думаешь? — Минхо берет вешалку в руки, чтобы показать витиеватую кофту с длинным рукавом, но из легкой ткани. — Есть смысл мерить? Хенджин, как и всегда, независимо от того, была перед ним реальная вещи или фото на модели, как удав равнодушно рассматривает силуэт, и, вынося вердикт, смотрит в сторону выхода. — Мне кажется, нет. Летом странно в таком. — Разве? — Ты же хочешь новый гардероб летний. Я бы брал такое только, когда уже есть базовые вещи. Минхо с печалью возвращает вешалку на место. Оглядывается. — Даже не знаю, рад ли, что спросил. Хенджин мягко выгибает губы в улыбке и чуть опускает голову, пока смеется. — Ну, приведи ты меня в другое место, я бы был занят своими поисками, а не раздачей советов. Минхо тихо хмыкает, потирая глаза пальцами. Побеждено кивает на выход. — Я понял. Плохая идея была. Пошли. Когда они решают, что больше ходить некуда и бессмысленно из-за пустых кошельков, — только у Минхо, потому что Хенджин, как бы то не хотелось признавать, и зарабатывал больше, и жил один, поэтому не мог позволить потратить все до копейки, не переживая о будущем. Минхо переживал только за то, что Ганыль уехал, подумав, что он не вернется. — Классно вот так выбираться иногда, — Хван выглядит очень счастливым, улыбаясь и подняв очки на голову: стемнело, в них не было смысла. — Даже странно. Минхо не замечает, что до того, как отвечает, уже сверкает зубами. — Не только же работать, — он тихо смеется, когда Хенджин печально смотрит на все пакеты. — Ну, только чтобы тратить. — А я думал, ты скажешь, чтобы проводить время с тобой, — произносит Хван. Минхо отводит взгляд. К вечеру солнце уступило ветру. Его футболка безбожно поднималась, резвилась под напором природы, он чуть жмурился от сухости в глазах и плечи ныли от тяжести. Общая усталость начинала его одолевать. Он снова посмотрел на Хенджина: загорелая кожа, очки, которые убирали челку назад, расстегнутая рубашка с майкой под ней, брюки с белым ремнем и кеды. Улыбнулся самой яркой эмоцией в арсенале, предназначенной только для хороших друзей, и ответил: — Одно другое не исключает. Я честно рад, что могу видеться с тобой время от времени. Особенно вот так. Хенджин держит полуулыбку, пока опускает пакеты на асфальт. — Разболтался. Давай прощаться. Минхо оставляет свои покупки у ног и раскидывает руки. Хенджин обнимает его на прощание, чуть задержав подбородок на его плече, прежде чем окончательно отстраниться, сесть в вовремя подоспевшее такси и оставить его в ожидании своего таксиста. Слава богу, Ганыль не уехал без него. Разве что, ему приходится отвечать на достаточно странные вопросы. — Так сильно тряпки любишь? Минхо кидает взгляд на водительское сиденье, проглатывает мягкое указание на то, что обычными тряпками это не повернется назвать язык, и лишь кивает. Ганыль замолкает, то и дело глядя на пакеты, которые было принято оставить на задних сидениях, а не в багажнике или прицепе. Минхо же обводит взглядом мелькающие деревья за окном, дорогу впереди, и в конце концов опускает его на собственные колени. — Ты себе покупаешь? Не продаешь? Минхо не поднимает головы. Отзывается глухо. — Себе. Ты же знаешь. Да и продавать одежду не стал бы никогда. Ганыль снова замолкает. — Думаешь, невыгодно это? Минхо перестает игнорировать странное поведение коллеги по работе и все же смотрит на него. Чужие рабочие пальцы сжимают потрескавшийся чехол на руле. Подумав пару секунд, он предполагает: — Ты жене что-то хочешь? Ганыль расширяет глаза, которые все еще устремлены на дорогу, прокашливается, поняв, что, вероятно, был очевиден, и мельком взглянув на него в ответ, отвечает: — Пять лет скоро. Она просит что-нибудь привезти, а я все отмахиваюсь. — Почему? — правда не понимая, спрашивает Минхо. Если бы Джисон изъявил хоть малейшее желание, искреннее, а не шуточное, он бы первым делом привез это. Незамедлительно. — Жаба душит меня, — признается мужчина. — Понимаешь, ты один модник у нас. Даже девки в лохмотьях ходят. Я и думал, зачем, получается, ей дорогие вещи, если все равно только грядкам показывать? Минхо поджимает губы, а после задает еще один вопрос: — А сейчас почему передумал? Ганыль вздыхает, кинув взгляд на боковое стекло перед поворотом. — Сын же родился меньше года назад. Я стал замечать, что она завяла совсем. Только с ним и сидит, даже к зеркалу бывает не подойдет за день. Душа за нее болит. Красивая же, а как будто не верит в это больше. Минхо мягко улыбается, кивая головой. — Ты ее любишь. — Конечно, люблю, — уверенно произносит мужчина. — На следующей неделе, ну, когда поедем, — уже значительно скромнее, — покажешь мне, где что купить можно? Подскажешь, что ей понравится, может. Минхо отворачивается к окну. Чужое тепло почему-то греет не меньше собственного. — Договорились. Это чувство сохраняется вплоть до дома. Минхо заходит, когда Джисон хлопочет за столом. — Выздоровел? — стаскивая обувь, спрашивает он. Хан, обернувшись, осматривает его с головы до ног. — Выздоровел, — подтверждает он. — Светишься. Минхо, открывая сумку на ходу к столу, поднимает голову. — А? — Сверкаешь весь, — улыбка появляется на лице Джисона. — Хороший день? Минхо кидает сумку на стол, достает несколько пакетов и того, что пойдет на продажу. — Люди хорошие вокруг, — отвечает он, показывая, чуть трясся, пакеты. Те позитивно шуршат. — И купил одежду. Оценишь? Хан быстро кидает взгляд ниже его лица, но метается обратно безвозвратно. — Примеряй. Минхо с хитрой ухмылкой убегает в комнату, чтобы разложить вещи. И выйти в новом образе, конечно же. Шорты средней длины, ремень, — старый — и майка с маленьким горлом. Просто, но Минхо добавляет очки, которые, пожалуй, стоили больше, чем шорты и майка вместе. Вышагивая к Джисону, все еще занятому делом, Минхо поправляет оправу, встает напротив Хана, приподнимает подбородок и ждёт. Джисон отвлекается от работы, обводит его взглядом, и Минхо не видит ничего, кроме спокойного взгляда и мягкой улыбки. Слышит абсолютно простое: — Красивый. Минхо слышал это множество раз. И почему-то каждый раз загорался изнутри. Даже, если понимал, что одежда далеко не то, что для Джисона красиво, и в любом цвете и фасоне ответ будет одним. — Очень, — добавляет Хан, уже стоя совсем рядом. Склоняется, что сверкнуть улыбкой перед поцелуем и отстраниться, обняв за талию. — Будешь за стол садиться? Минхо кивает, прижимаясь к телу. Прикрывает веки, а после говорит: — Это не все, так-то. Джисон выпутывается из его рук и снова берется за работу. — Как закончишь показ мод....
Есть что-то, что для Минхо важно точно так же, как и для Джисона — мелкие, но важные праздники. Его день рождения. Так сложилось, что мать делала этот день самым ярким в году. Намного масштабнее, чем Новый год. Минхо привык, что день рождения своего рода отдушина, момент, в котором если ты и не имеешь определённой власти, — хотя это достаточно сомнительно — то необсуждаемое внимание, любовь и ласку точно. Джисон отличный парень, поэтому было трудно представить, что в одно воскресенье, — в этот раз повезло, что выходной — он не проснётся глубокой ночью от нежных прикосновений губ к щекам. — С твоим днем, — шепчет Джисон, поправляя ему волосы. Минхо жмурится, чуть открывает веки и снова их закрывает. — Вставай, у меня на тебя планы. — У тебя на меня? — спрашивает он. Джисон по-простому пожимает плечами. — Нужно многое успеть. Минхо не без радости на душе привстает на локтях. Смотрит на бодрого Хана и усмехается. — Снова прыгнешь выше своей головы? И снова это скромное пожимание плеч. — Сам решишь. В прошлый раз, — то есть, когда ему исполнялось двадцать шесть, — Джисон каким-то образом смог найти брошь. Небольшую, но с безумно дорогим камнем. На такую ему бы пришлось ограничивать себя два месяца. И да, он не лез в карман Хана, и не знал, сколько дают ему деревенские, но уверен, что это не близко к тому, сколько зарабатывает Ли сам. Не такие суммы, чтобы спокойно вручать ему мешочек и улыбаться. После этого Джисон, обычно не слишком поддерживающий свидания в целом, а если и соглашающийся, то на несогласованные, случайные, повел его на прогулку по лесу прямо с горячей выпечкой на руках. Минхо был счастлив такому количеству внимания, его едва не разорвало на части от благодарности в тот день. Признаться, кроме едкого ожидания в душе был и страх, насколько Джисон мог заморочиться. Страшно порвать кожу у сердца, которое будет слишком сильно биться, вырываясь из груди. Но Минхо все равно с трепетом идет за Джисоном на кухню. На столе его уже ждет перекус, ведь с их ужина прошло не так много времени, и он тихо наслаждается тем, как Джисон не дает ему даже взять что-то со стола самостоятельно. Хан слишком хорошо знал, какое отношения ему нужно в его день. Абсолютное внимание. Он ожидает, что сейчас Джисон вручит ему подарок, но этого не происходит. Чужая ладонь обхватывает его запястье, призывая. — Нам нужно на улицу. Минхо удивленно вздыхает, но ничего не говорит. Джисон же, от чего-то слишком уверенный, выводит его за двери. На улице уже достаточно тепло даже темной ночью, чтобы ему было достаточно комфортно в футболке и штанах, в которых его вытянул Джисон, но по-настоящему тепло ему становится, когда Хан берет его за руку и ведет вперед. Около них почти нет света, когда они отдаляются от дома. — Это снова свидание? — не скрывая надежд, спрашивает он. Джисон сухо, но очень по-своему усмехается, перед тем как чуть сильнее сжать его пальцы. — Наверное. — А я в домашнем, — расстраивается Минхо. Хотелось вернуться, переодеться в новую одежду, но ему вдруг не хватает смелости так разорвать план, который был у Джисона. Он смотрит на него с вопросом в глазах. Хан отводит взгляд. — Я этого и хотел. Прикусив губу, Минхо делает очередной шаг вместе с Джисоном. Неясное волнение неторопливо заполняет мышцы. Минхо не удивлен, когда они достигают леса, но тело от этого не становится мягче — кажется, что он сейчас провалится сквозь землю, сам не зная от чего. Джисон явно это ощущает, но ничего не говорит. Минхо предполагает, что из-за того, что тот волнуется тоже, но признаков, подтверждающих свои догадки не находит. Это делает поведение его организма еще более нелепым. — А теперь закрой глаза, — спустя какое-то время говорит Джисон. Минхо поворачивает голову в его сторону и с долей недопонимания хмурится. На самом деле, в лесу и так достаточно темно, чтобы он не мог распознать вокруг ничего конкретного, кроме стволов деревьев, густой травы и на ее фоне светлой тропы. — Закрыть глаза? Хан тихо смеется над ним. — Да. Дальше я поведу. Не хочу, чтобы раньше времени понял. Минхо улыбается тоже, боясь, что сквозь зубы проскользнет детское ожидания сюрприза. Хотя Джисон абсолютно точно и так все понимает. Он послушно закрывает веки, и Хан рядом с ним продолжает шаг. Молчать, не ведая, куда шагаешь становится слегка страшно. Даже, если ведёт самый надежный человек в его жизни, темнота пугала. — Не молчи, — поэтому говорит он, опуская голову на всякий случай. Какое-то время слышно только их шаги по тропе. — Мы почти на месте, — успокаивает его Хан. Минхо выдыхает. — Все ради того, чтобы ты был счастлив, знаешь ведь? Минхо не может не улыбнуться и губами, и сердцем. — Я уже. Вместо того, чтобы что-то говорить, Джисон начинает напевать незаурядную мелодию себе под нос. Этого хватает, чтобы Минхо не потерялся в темноте век. Проходит совсем чуть-чуть, как Хан останавливается. — Постой немного. Я рядом. Рука Джисона бережно отпускает его пальцы. Минхо сдерживает порыв открыть глаза в этот момент. Опустив ладонь вдоль ткани на бедрах, он терпеливо ждет. Слышится треск, вспышка, еще одна. Шелестит что-то позади. Минхо пытается понять, что именно это значит, а когда догадки стреляют в голову, рядом уже снова шелест в виде голоса Хана. — Открывай, именинник. И Минхо медленно разлепляет веки, будто все это время сладко спал. Признаться, то, что он видит, похоже на сон, нежели реальность. Минхо часто бывал с Джисоном в лесу, и мог поклясться, что они никогда не бывали здесь: в лишённом деревьев круге, словно кто-то специально переместил их по кругу, но не оставил внутри. Это было похоже на глубокого зеленого цвета ковер прямо в лесу. К тому же, он мог ясно увидеть это. В воздухе, как зависшие искры, медленно раскачивались яркие вспышки, которые подсвечивали все вокруг, накладывали тени, игрались ими. Джисон стоял в центре этого по-настоящему волшебного места, улыбался до фейерверков в его слабом сердце и считывал реакцию. Полного восторга и восхищения. Не в силах прямо сейчас сказать об этом Джисону ртом, он, будучи не меньше, чем под гипнозом, делает шаг вперед. Искры ослепляют, кружат лениво, пока он оглядывается на каждую, что промелькает перед глазами. Оказавшись в центре, прямо перед Ханом, Минхо наконец может приоткрыть губы. И за секунду до того, как он успевает сказать что-то очень личное и громкое, слышится мелодия. Ветер поднимается как по щелчку, заставляя листву шуршать. Стучит клюв о дерево. Звенят маленькие колокольчики. А на кончиках пальцев Джисона пляшут искры. Минхо сначала оглядывается в поисках источника звука, радио, чего угодно, но как только понимает, что все это — магия Хана, его мимолетная власть над лесом и искренне желание удивить, обрадовать и показать важность этого дня, сжимает губы и выдыхает через нос. Глаза щиплет. Джисон прикрывает веки и слабо улыбается. Искры все еще на его коже, и на миг становятся больше. — Не реви, — слишком мягко. Минхо смотрит, как Хан открывает веки, и в его глазах те же искры, что и вокруг. Он качает головой, смаргивает влагу и, отбив сердце в горле вниз, обратно в грудь, шепчет: — Не могу. Джисон поднимает правую руку, и та тухнет, пока в левой количество огоньков только множится. Сухие пальцы касаются его скул, невесомо смахивая, кажется, слезу. Минхо не ощущает. Он чувствует очень много, но какие-то никчемные капли на щеках — в последнюю очередь. Минхо не знает, куда деть мурашки, не знает, что делать с сердцебиением и любовью к Джисону, которая загорелась очень жгуче. Искры вокруг них медленно оседают им на плечи. Мелодия стихает. Хан поправляет ему волосы. Наверняка в них запутались светлячки. — С днем рождения, — шелестит Джисон, и Минхо моргает несколько раз, чтобы четко увидеть его лицо. Сглотнув, Минхо цепляется взглядом за огонёк, который упал прямо на нос Джисона. Тихо смеется. Кажется, что в этом смехе выходит наружу и вся любовь, потому что Хан наклоняется к нему, чтобы наконец обнять и провести кончиком носа вдоль шеи, оставить поцелуй под ухом и сказать: — Я тебя безумно люблю. Минхо знает, но организм пускает ток по коже. Сжимая Джисона в ответ, он вдыхает знакомый до невозможности запах. — И я, — все, что он может. Позже они аккуратно смахивают свет с одежды, Минхо сцеловывает ту, что была у Хана на носу, и они возвращаются в дом, где, как оказывается, Джисон приготовил новую полку и парочку коробок конструктора. Они просиживаются за ними до вечера, Минхо скромно принимает несколько подарков от жителей, которые наведали их дом в этот день, благодарит Джисона несколько раз и, когда время подходит к концу, по-настоящему верит, что это был его день. И все благодаря Джисону, который лег рядом, укрыл их тонким одеялом и, посмотрев на него со всей нежностью, обнял сзади и заснул, не потребовав взамен абсолютно ничего. Разве что, самого Минхо. И Минхо ни за что не скажет, что этот обмен неравноценен. Вероятно, это он жадный, что получил такого человека целиком. Ведь завтра все вернется в их обычные будни, но не утратит спокойствия, заботы и понимания, совместных вечеров и отдыха. Спустя еще какое-то время, когда Хенджин спросит, какое будущее он видит с Джисоном, он ответит: — Самое дальнее, — улыбнувшись и съев смешок. Становится едко. Сердце в тот момент вздрогнет, подпрыгнет на месте и заскулит от честности. — Самое дальнее, которое только может быть.
