Сближающее

═════════

      — Что за хуйня, Шейн? Теперь ты хочешь меня им выебать?              Шейн замирает в дверях спальни. Это не то, что он ожидал услышать.              Ещё несколько минут назад, когда он оставлял свою дорожную сумку открытой, он предвкушал совсем другой вопрос.              Шейн раскладывал бельё в гардеробной и прокручивал в голове, как взгляд Ильи случайно падает внутрь его сумки и натыкается на чёрный бархатный мешочек. Как его рука тянется к нему. Ослабляет шнуровку. Достаёт содержимое. Как Илья понимающе ухмыляется, раздевается и ждёт — сидя на кровати с секс-игрушкой и стояком на изготовку, — намереваясь ебать его до сладостных конвульсий и тем, и другим. Одновременно.              Шейн подавил приятное волнение, унял дрожь в пальцах, успокоил член и вернулся в спальню. Ответ на вопрос, который он так жаждал услышать, был готов сорваться с губ ещё до того, как Илья закончит говорить: «Ты хочешь, чтобы я снова трахнул тебя двумя хуями?»              Но Илья спросил не об этом. Совсем не о том. Блядь.              Шейн был уверен в своей тактике. Он изо дня в день напоминал Розанову про двойное проникновение: про это дикое давление, от которого вышибало воздух из лёгких, про то, что там до сих пор пульсирует от воспоминаний. Снова и снова проговаривал свои впечатления от экстремального растяжения, подчёркивал, как быстро прошли все неприятные ощущения, и даже признавался: в первые дни ему снилось, как они делают это ещё раз…              Напрямую попросить — «Трахни меня двумя членами!» — язык не поворачивался. Слова застревали в горле, во рту пересыхало, дыхание перехватывало — будто кто-то перекрывал невидимый вентиль.              Он говорил намёками. Но Шейн был уверен: Розанов поймёт. Он считал своего парня чутким и обходительным: тот всегда опережал его желания словом или делом — как в постели, так и за её пределами.              Но сейчас, глядя на то, как Илья стоит у кровати, деловито подперев рукой бок, тычет в Шейна фаллоимитатором и радостно улыбается с видом человека, который сделал неожиданное открытие, Шейн прозревает: он нихуя не понял.              Илья не опускает дилдо, и на фоне чёрной футболки тот неприлично выделяется — светлым, телесным пятном. Пружинистые яички зажаты в крупной ладони, розоватая головка с имитацией дырочки уретры направлена прямо на Шейна — точно пистолет.              Шейн сразу чувствует себя виноватым. Он жалеет, что вообще взял эту хуйню. Это было глупо. Кровь приливает к щекам быстрее, чем он успевает что-либо ответить. Пальцы сами находят дверной косяк — хватаются за него в поисках опоры.              Он бросает сердитый взгляд на сумку, всем видом показывая, что винит именно её в этом недопонимании.              Бельё. Ему срочно нужно разложить бельё.              Шейн почти механически шагает к сумке. Резиновый хуй в руке Ильи двигается вслед за ним — как дуло, отслеживающее цель. Перебирая содержимое, он в итоге перемешивает аккуратно сложенные вещи. Хмурится. И скопом вываливает их на постель.              Шейн глядит на разноцветную кучу одежды, и его догоняет запоздалое осознание: акцента на слове «меня» он не ожидал вдвойне. Рука замирает над грудой белья. В голове прокручивается вопрос Ильи: медленно, по слогам, в надежде на то, что от повторения смысл изменится.              Но смысл никак не меняется.              И Шейн не знает, что хуже: то, что Илья его не понял, или то, что это предложение — с дилдо в Илье — не кажется Шейну отталкивающим.              — Да… — произносит он, но сам отмечает, как расстроенно и неуверенно это звучит.              Шейн ненавидит, когда голос его подводит — особенно сейчас, когда Илья смотрит на него, подозревая подвох.              — Да? — переспрашивает Илья с внезапным, неподдельным удивлением в голосе. Искусственный ствол в руке малость опускается — как оружие, из которого не собираются стрелять.              Розанов крутит игрушку в руке, рассматривает, словно впервые видит. Медленно гладит силикон — от яиц до головки, — что-то проверяя на ощупь. Большой палец замирает на кончике. Взгляд темнеет, до Шейна доносится его тяжёлый выдох.              Сердце Шейна сбивается с ритма. В этот момент он понимает: Илья действительно хочет этого.              Шейн так зациклился на своём — чтобы Илья понял, чтобы сам предложил отодрать его двумя стволами, — что даже не рассматривал такой вариант. Да и вообще: он никогда не думал о чём-то подобном.              Всю дорогу до коттеджа он представлял себя: на коленях, с парой хуёв внутри, кайфующего до потери сознания. А теперь мысли заняты одним: как довести Илью до того самого состояния, когда что-то внутри тебя настолько отключает мозг, что остаётся только желание. И блядское, дрожащее тело.              Он так и пялится на одежду, на белую майку, которая каким-то образом вывернулась наизнанку, на этот дурацкий бардак, который сам же и устроил. Внутри уже разливается предвкушение, собирается тёплым сгустком в паху.              Он ведь… будет у Ильи первым.              — Да. — Шейн кивает. И громче: — Хочу.              Охуеть.              Пальцы зарываются в кучу белья — лишь бы не выдать, как трясутся руки. Он не смотрит на Илью, но жар всё равно ползёт к шее, спускается ниже, под ключицы. Кожа становится горячей и чувствительной — будто на неё положили ладонь и долго не убирают.              Илья знает, какое выражение лица сейчас прячет Холландер: тот уже глубоко в себе, в своих фантазиях.              — Охуенно, — выдыхает Илья с той самой хрипотцой, от которой волоски на затылке встают дыбом; бросает игрушку на кровать, и Шейн провожает её взглядом.              В голове Шейна уже нет никаких вопросов, только картинка: Илья, мокрый, раскинувшийся перед ним с фаллоимитатором внутри. Стонущий так же, как стонет он сам, когда ствол медленно растягивает мышцы, проникает до отказа. До пиздатого предела. Его рука тянется к члену — или не надо? Может, Илья кончит всего лишь от давления на простату?..              Судорожно вдохнув — впервые за последние секунд десять, — Шейн поднимает глаза. Успевает заметить только зубастую ухмылку до того, как Илья шагает вперёд и заключает его в кольцо рук, сразу утыкаясь лицом в изгиб шеи.              Тот гладит его кончиком носа за ухом, зарывается в тёмные волосы и улыбается — Шейн ощущает это кожей. От каждого движения по его телу пробегает сладкая дрожь. В паху становится невыносимо тесно — может, от прикосновений, а может, от откровенных картинок, которые продолжает подкидывать воображение.              Илья дует на затылок, взметнув пряди, и бросает с усмешкой:              — Тогда я в душ.              Его жар чувствуется даже через футболку.              — Я могу… помочь.              — Ты можешь пойти нахуй. — Илья крепко обнимает Шейна, целует красное ухо, обжигая губы жаром его смущения, и уходит в ванную.              Шейн не двигается с места. Слышит, как хлопает дверь. Как через минуту включается вода.              Он остаётся один — с дилдо на кровати, разбросанной одеждой и пульсацией в паху, которая обещает, что этот день он не забудет никогда.       

· — — — ·

             Спустя минут двадцать Шейн возвращается в спальню.              Он принял душ в комнате родителей, там же собрался с мыслями и вспомнил, как дышать ровно. И отговорил себя от идеи зажечь пару свечей.              Пока Илья в ванной, Шейн убирает вещи, поправляет покрывало, настраивает освещение — за плотными шторами уже сумерки. Прикроватные лампы (этим летом их уже две) загораются тёплым светом. Тот заполняет углы мягкой полутьмой, ложится на постель янтарными разводами, которые сползают к полу, теряя яркость, делают комнату уютно-меньше и интимнее.              Приглушённое освещение оживляет картины на стенах: выхватывает из полумрака цветные мазки, придаёт им глубину и объём. Статуэтки на комоде отбрасывают длинные изогнутые тени, причудливыми формами тянущиеся к потолку мимо рядом стоящих фотографий.              Всё ещё в полотенце, повязанном на талии, Шейн садится на край кровати. Пальцы уже почти не дрожат. Спохватившись, он бросается к тумбочке. Находит смазку и презервативы и возвращается на примятое покрывало. Едва сев, тут же встаёт и принимается разбирать постель. Раскладывает на белой простыне, как на операционном столе, всё, что им понадобится.              Шум воды резко обрывается. Шейн замирает в нелепой позе — спина неестественно выпрямлена, пальцы сминают прохладную ткань по бокам от бёдер. На него снова накатывает мандраж, но уже с приятным покалыванием в груди. Нервно фыркнув, Шейн чертыхается про себя: в последний раз такое сильное волнение он испытывал лет семь назад!              Дверь ванной открывается.              Илья появляется в одном полотенце, смущённый до чёртиков. Замирает на пороге, напряжённо оглядывает спальню.              Глаза смотрят куда угодно, только не на Шейна.              Лёгкий пар маячит за его спиной, клубится причудливо, оседает на крепких загорелых плечах. Каштановые, с золотым отливом, кудри напитались влагой и закрутились ещё сильнее. Одна прядь выбилась и спадает на лоб непослушным завитком.              Притаившаяся в ложбинке между ключицами капля воды вздрагивает, когда Илья сглатывает, и стекает вниз по раскрасневшейся груди. Ниже, на животе, ещё несколько, более крупных, теряются в пушистой серой ткани, повязанной низко на бёдрах, и Шейну уже кажется, что тот и вовсе не вытирался.              В воздухе повисает тяжёлое молчание, которое бывает, только когда двое людей внезапно остались наедине с тем, что сейчас произойдёт. Сердце Шейна стучит так громко, что, наверное, его слышит не он один. Он хочет что-то спросить, но язык просто не двигается. Илья тоже молчит.              Пытаясь прокашляться, Шейн случайно выдаёт какое-то глупое мычание. К его ужасу, в тишине спальни оно звучит слишком красноречиво, и он мысленно проклинает эту тишину. Илья останавливает на нём взгляд, дёргает уголками губ — то ли в улыбке, то ли от напряжения — и еле слышно произносит:              — Подготовился.              Непонятно, про себя он или про Шейна, но вопрос в его глазах подсказывает: это не то, что Розанов хотел сказать.              — Иди ко мне, — запинаясь, подзывает Шейн.              Илья становится между его колен, обволакивает теплом распаренного тела. Шейн кладёт ладони на его талию, собирается вытереть его от воды сам, но кожа под пальцами такая приятная — разгорячённая, скользкая, податливая, — что он передумывает.              Он просто держится за Илью и смотрит: как напрягается пресс, как вздымается при дыхании грудь в россыпи тёмно-каштановых волос, как тот прогибается навстречу. Руки сами приходят в движение: гладят бока, переходят на поясницу, затем живот, не пропуская ни одного тёплого, влажного дюйма.              — Шейн… — тихо стонет Илья.              Долбаное смущение резко накрыло Илью в ванной, когда ему пришлось проделывать со своей задницей всё то же самое, что и Шейну. Можно было обойтись и без этого, но ему хочется, чтобы всё было идеально.              Илья точно никогда так сильно не волновался — до такой степени, чтобы мотать головой под душем. Он провёл в ванной не иначе как целую вечность — пока не показалось, что внутри достаточно чисто.              Пиздёж.              «Достаточно» ему так и не показалось.              Он никогда не признается Холландеру, сколько раз помыл себя. Пусть тот думает, что это заняло пять минут и не вызвало никаких проблем. А остальное время он просто чистил зубы.              Илья не думал, что это будет так… странно. Лезть пальцем в собственную дырку, выгибаться навстречу собственной руке. Ему не было больно или противно — всё это оказалось именно что «странным». И очень волнительным.              Хотя Илья ожидал, что ощущения будут более конкретными.              А на деле он чувствует себя ёбаным девственником, которому девчонка постарше предложила отсосать. Пиздец, блядь.              Если бы Шейн был рядом (чего Илье на самом деле очень хотелось), тот наверняка поддержал бы его словами: «Это обычное дело, когда готовишься к такому впервые». И теперь Илья ещё больше ценит старания Холландера, который стоически переносит этот процесс.              С вычищенной задницей Илья стоял под душем и представлял, как Шейн будет входить в него игрушкой. С тем самым выражением лица — сосредоточенным, смущённым, нежным до дрожи. Одних этих мыслей хватило, чтобы он возбудился. Пришлось ждать, пока хуй упадёт, чтобы не ввалиться в спальню со стояком наперевес после чистки очка.              Интересно, как сильно волновался сам Шейн? И насколько далеко он зашёл в своих фантазиях?              Сейчас тот не выглядит растерянным — в отличие от того момента, когда Илья предложил себя выебать. Шейн кажется счастливым и даже уверенным, а от его нежных прикосновений, от того, что он просто гладит, ни о чём не спрашивает и принимает, дрожь в коленях Ильи утихает.              Шейн так и ласкает его ладонями, пока дыхание Ильи не сменяется рваными полустонами, а полотенце не приподнимается спереди.              Его член тоже потяжелел — стоит полувозбуждённо, выглядывает из-под складок махровой ткани. Но Шейн не торопится, хочет ещё немного побыть вот так: когда каждая секунда проживается душой.              И ни одна из них не забудется.              Он закрывает глаза, припадает губами к животу. Целует так нежно, как хочет только с Ильёй. Собирает кончиком языка влагу с тёмной дорожки под пупком, вдыхает запах кожи с его — будто Илья помечен Шейном — гелем для душа.              Розанов пахнет так, как пахнет секс за минуту до того, как он случится. Его животные нотки Шейн ни с чем бы не спутал. Запах ожидания. Готовности. Предвкушения.              Шейн выдыхает прямо в кожу, и от горячего потока тот становится ещё насыщеннее, интимнее, пронизывает его целиком — знакомый, родной, возбуждающий до предела. Он трётся щекой, носом проводит над лобком, касаясь волосков.              Блядь, как же хорошо.              И внезапно его настигает пугающая мысль: он мог лишить себя всего этого. Если бы Илья не предложил, Шейну бы и в голову не пришло подобное. Он никогда не был продвинутым в постели — в отличие от Розанова. Всегда понимал это и хотел изменить. Хотел соответствовать.              Но сейчас Шейн видит в своём отставании раздражающую проблему, которую должен решить…              Илья какое-то время наблюдает, как лицо Шейна подёргивается от тревоги, и на этой границе всё же решает озвучить свой вопрос. Он приподнимает его подбородок костяшкой пальца:              — Ты правда этого хочешь?              Шейн не колеблется.              — Да, если ты хочешь. Но я очень хочу.              — Хорошо. — Илья запускает пальцы в его волосы.              Шейн облизывает губы, уже зная, что тот скажет следом. Этот жест — рука Ильи в его отросших волосах — в последнее время означает одно.              — Отсоси мне.              Веки Шейна чуть опускаются. Он ведёт ладони к бёдрам Ильи и снимает полотенце. Язык сразу тянется вперёд, неоднократно лижет уздечку. Рот обхватывает головку и ловит пульсацию твердеющего члена. Задерживает дыхание.              Вкус, знакомый наизусть, растекается по нёбу, приправленный ароматом спортивного геля для душа. Под языком собирается слюна, но он не сглатывает, позволяя ей обволакивать разгорячённую, тяжёлую плоть, которую хочется держать во рту. Не выпускать.              Бёдра в его руках подаются навстречу — ствол погружается глубже. Шейн давится, пережидая спазм, и берёт его целиком, утыкаясь кончиком носа в растительность на лобке. Он держит член в полном захвате: головка упирается в заднюю стенку глотки, горло рефлекторно сжимается, пытаясь вытолкнуть орган. Наворачиваются слёзы.              Шейн шумно дышит через нос и поднимает взгляд на Илью. Тот пристально смотрит, медленно пропуская пряди меж пальцев, и мягко, расслабляюще массирует голову.              По телу Шейна пробегает покалывающая волна мурашек. Он моргает — влага скатывается по щекам, — и Илья прищуривается, заметив дорожки слёз.              — Молодец. Держи его.              Вторая рука Розанова накрывает его лицо, большой палец ловит слезинку, растирает по веснушкам. Шейн снова моргает. Илья с готовностью подбирает новую каплю и отправляет себе в рот: кончик языка медленно слизывает солоноватую влагу, что вызывает в Шейне желание расплакаться по-настоящему, лишь бы Илья это повторил.              Слёзы продолжают течь, но Шейн не отстраняется, держит толстый ствол глубоко и преданно. Несколько раз сглатывает вокруг него, терпя спазмы, и каждый раз по всей длине проходят ощутимые вибрации.              Илья давится русскими ругательствами под булькающие звуки глотки и едва сдерживается, чтобы не сжать руку в шелковистых волосах, но не убирает её. Наслаждается охуенным видом розовых губ на своём члене.              — Хорошо. Выпусти его. Не торопись.              Шейн старательно-медленно выпускает ствол, хватает ртом воздух. Слюна обильно стекает по подбородку.              Никак не может отогнать от себя одну мысль.              Как жаль, что Илья лизнул слезу всего один раз.              Шейн мгновение медлит. Вытирает губы и спрашивает севшим голосом:              — Вкусно?              В горле остаётся отголосок давления, словно твёрдый хуй всё ещё глубоко в нём.              Илья поднимает бровь. Кажется, его плохому мальчику это пиздец как понравилось! Он усмехается:              — Не распробовал.              Шейн прикрывает глаза и обессиленно откидывает голову.              — Тогда попробуй… языком.              Из горла Ильи вырывается стон, похожий на рык, но с довольной, мурчащей ноткой. Как же, блядь, он это обожает! Открытого, требовательного Шейна Холландера, который не сомневается в своих желаниях.              Илья наклоняется, обхватывает лицо Шейна. Сначала медленно облизывает одну щёку — снизу вверх, широкой полосой — до внутреннего уголка глаза. На второй задерживается — втягивает разгорячённую смущением кожу в рот. Отпускает с сочным чмоком, оставляя после себя мокрое пятно, поверх которого следом похотливо проводит языком, упиваясь вкусом слёз.              Шейн поджимает пальцы на руках и ногах, мышцы ануса — всё тело напрягается, как перед семяизвержением. Суточная щетина Ильи легонько царапает, по слюнявым следам приятно расходится тёплое дыхание. В паху разгорается пламя от влажных манёвров.              Мысли утекают из головы со стремительностью шайбы на чистом льду.              Отстранившись, Илья облизывает губы.              — Ты сегодня хороший мальчик, да?              Шейн морщится и демонстративно отталкивает его руки. Снова хватается за бёдра перед собой.              — А тебя сегодня выебут, — и снова присасывается, прерывая ответ Ильи его же довольным стоном.              Языком начинает танцевать по головке: крутит в одну сторону, другую, выписывает узоры вдоль уздечки. Легонько прикусывает упругую плоть.              Илья шипит, накрывает его голову рукой, вторую сжимает в воздухе.              — Сучка.              Вместо ответа на русскую грубость Шейн налегает с новой силой: давит на венчик, стимулирует головку — горячий член откликается пульсацией во рту. Сверху всё чаще раздаются прерывистые ахи, и ласки становятся интенсивнее: Шейн втягивает щёки, медленно двигается по стволу в плотном вакууме.              На такое Илья ожидаемо реагирует громче, чем до этого:              — Блядь! Шейн. Блядь.              Движения Ильи в волосах становятся резкими, неаккуратными, приводя причёску в полный беспорядок. Шейн подводит его к самой грани — с той твёрдостью во рту и вздохами, которые означают, что до разрядки остались считанные секунды.              Шейн отстраняется, отпуская член со звучным причмокиванием, и сразу берёт на заметку этот диковинный звук. Смотрит снизу вверх — Илья ловит его взгляд и кивает, подгоняя. Тогда Шейн кладёт в ладонь его яйца, мнёт их: невесомо, лишь обозначая, где находится его рука.              В ответ Илья расставляет ноги.              Возобновив посасывания — уже без напора, не спеша, — Шейн пальцами спускается ниже. Подбирается к кольцу мышц, гладит по кругу сморщенную кожу у входа.              Илья больше не толкается в горячую полость, только прочёсывает волосы, пытаясь исправить бардак, который устроил. Но когда Шейн надавливает под мошонкой, то снова сжимает их в кулак.              — Н-н!..— срывается с его губ. Он подаётся навстречу нежной, осторожной руке, виляет тазом. — Ещё. Твою мать.              Шейн с удовольствием подчиняется.              Он добавляет давления: массирует промежность круговыми движениями, растирает чувствительное место между анусом и яйцами. Смакует член всё так же неспешно, держа Илью на грани оргазма.              Мошонка лежит на ладони, её кожа то натягивается, то собирается складками при каждом шевелении. От стекающей по стволу слюны она сделалась скользкой и более подвижной. Шейн сжимает яички, чтобы получить отклик, и получает его: новый стон сверху и то, как они поднимаются выше, прижимаясь к телу.              Он выпускает горячую плоть изо рта — губы смыкаются с игривым причмокиванием, которое он случайно сделал ранее, — и быстро признаётся:              — Люблю твои шары.              — Я знаю, — хмыкает Илья. Активирует обволакивающий тон и озвучивает то, что читает на веснушчатом лице: — Хочешь взять их в рот?              — Да.              — М-м… нет. Не сегодня, — Илья качает головой. Серьёзный голос выкручен на максимум — как у хозяина послушного пса, ожидающего команды. — Сегодня ты занимаешься моим очком.              — Да.              Не убирая подушечку среднего пальца с морщинистого кольца, Шейн проводит большим пальцем по шву мошонки, чуть надавливая. В отместку.              Илья резко втягивает сквозь зубы воздух, сомкнув пальцы в чёрных волосах. Сучонок. Милый, дерзкий сучонок, который заставляет его задыхаться от любви.              Глаза Розанова на мгновение теряют фокус. Его лицо кривится, а рука на голове Шейна то сжимается, то разжимается. Он не контролирует себя до конца — и от этого Шейна накрывает такой волной жара, что ему кажется, что он, блядь, закипает изнутри!              Каждый круг — новая дрожь в бёдрах. Каждый нажим — новый стон сверху. Под пальцами анус то стягивается, то расслабляется — в такт его движениям.              Какой же Илья отзывчивый…              Думая об этом, Шейн стонет вокруг плоти. Слёзы от глубокой работы горлом всё ещё стоят в глазах, но он их не вытирает.              Он хочет, чтобы Илья запомнил эти ощущения и то, как нежно Шейн его готовит. Как терпеливо. Как жадно. И при этом бережно.              Шейн поднимает взгляд. Видит, как Илья закусил губу. Как мышцы живота сокращаются без его воли.              — Расслабишься для меня?.. — горячо шепчет, щекоча дыханием головку.              Не взглянув на него, Илья отвечает протяжным стоном, что-то бормочет по-русски (удаётся разобрать только «ты» и «хорошо»).              Шейн возвращается к члену — плавно берёт его, вдавливая язык в губчатую выпуклость на стволе. Рука продолжает свой сосредоточенный ритм.              Круги. Нажим. Ласка.              И наконец под пальцами расслабляется. Мышцы, сильно скованные ранее, начинают поддаваться, готовые принять. Шейн ещё раз сжимает мошонку — как любит сам — и одновременно надавливает у входа.              — Блядь, — сипит Илья. — Как же, сука, долго.              Илья, конечно, охуенно тугой. Плюс напряжение сводит на нет всю его подготовку в ванной — а она была, в этом сомневаться не приходится, — но Шейн медлит вовсе не поэтому. Он чувствует себя бессовестным, но ему пиздец как нравится любоваться своим уязвимым мужиком в этот момент. А то, что Илья этого не понял, делает всё только милее.              Шейн улыбается, не отрываясь от своего занятия.              В моменте Илья вдруг замирает, пристально смотрит на кровать.              Шейн ждёт, что он вот-вот ляжет — это кажется ему логичным вариантом, — но Илья не двигается. Тот явно примеряет на себя какую-то позу, и Шейн тихонько умиляется, стараясь не выдать себя очередной улыбкой. Он оглаживает его по бедру, — отвлекая от тех раздумий, которые на лице Ильи пробегают с чёткостью бегущей строки, и ласково шепчет:              — Идём на кровать.              Илья напоследок проводит ладонью по тёмным спутавшимся волосам. Кивает.              Тогда Шейн забирается на кровать.              Он заботливо подстилает полотенце Ильи, но своё не снимает, и тянет его за указательный палец:              — Если что-то не так — сразу скажи, хорошо?              Шейн до охуения горд собой.              — Блядь, Шейн. Нахуя так переживать.              Илья грузно падает набок. Но даже эта неловкость выглядит такой плавной, такой естественной, что Шейн в очередной раз восхищается: какой же Илья нереальный! Потянувшись за лубрикантом, он полностью уходит в эти мысли — чтобы с губ не сорвался подкол про то, кто из них сейчас переживает больше.              Илья упирается локтями и коленями в матрас, устраиваясь на полотенце, и только после этого — что выглядит немного комично, и Шейн едва не прыскает со смеху — прогибается в пояснице, оттопырив зад.              Свет ламп ложится на кожу Ильи золотисто-оранжевым сиянием, подчёркивая тенями рельеф мышц на загорелых плечах и спине. Мощные бёдра переходят в округлые, крепкие ягодицы — заметно светлее остального тела. Между ними — раздвинувшаяся горячая от возбуждения ложбинка, приоткрывшая вид на тёмные морщинки, окружённые растительностью.              Шейн всё ещё волнуется. Контролирует свои действия больше, чем нужно, и направляет себя. Но, глядя на то, как Илья раскрывается, как красиво, уязвимо и при этом чертовски сексуально он выглядит, Шейн теряет эту нить. Так и замирает со смазкой в руках и мокрыми пальцами. Внутри всё взрывается от желания прикоснуться и одновременно продолжать лишь любоваться.              Где-то далеко за окнами отзывается трелью восточная совка, которая каждое лето гнездится на старом дубе у озера. На первом этаже заканчивает цикл посудомойка, гудит холодильник. В тишине спальни Шейн почти ничего не слышит, кроме их собственного прерывистого, тяжёлого дыхания и шороха матраса, проминающегося под Ильёй, когда тот устраивается поудобнее.              — Холландер, ты заснул? — ворчит Илья, не поднимая головы. — Или любуешься моей жопой? — Та под взглядом Шейна предательски подрагивает, отчего щёки Ильи вспыхивают — что случается крайне редко, и он это ненавидит, — заставляя его уткнуться в подушку.              Он фантазировал об этом: встать раком перед Шейном и позволить сделать со своей дыркой что-то сближающее. Думал, что готов.              Но реальность оказалась куда более… ошеломляющей.              — Я- — Шейн вовремя замолкает, чтобы сходу не признаться, что так оно и есть. — Я не любуюсь. Расслабься.              — Ебать. Да неужели. Я расслаблен как- Н-х!.. — Шейн резко накрывает увлажнёнными пальцами анус, и Илья непроизвольно дёргается, едва не взвизгнув как дешёвая шлюха. Еле, блядь, успел сжать зубы!              Длинным движением Шейн проводит по ложбинке, нанося гель. Под нажимом отверстие поддаётся, и Шейн уже готов пойти дальше, но вид тёмного колечка вызывает в нём другое желание.              Когда смазка уже густо блестит между ягодиц, Шейн вдруг жалеет, что не попробовал Илью там. Языком.              Вжать бы лицо в эти мускулистые раздвинутые половинки и пройтись по всей складке — от мошонки до копчика… Но он уже намазал. Блядь.              Пытаясь избавиться от лубриканта, Шейн трёт анус, но лишь сильнее размазывает его по горячей коже. Пальцы легко скользят и хлюпают. Илья напрягается от этих звуков.              Чёрт, он съедобный? Кажется, да.              Шейн замирает на пару секунд, вспоминая, — да, точно съедобный!              И припадает к дырке. Вжимается губами в сморщенное кольцо, которое пульсирует от его прикосновения.              Илья дёргается, колени разъезжаются по гладкому тенселю. Мышцы ануса сжимаются, спина выгибается дугой. Он скукоживается, как ёбаный ёж, и взвизгивает. Звонко. Стыдно. Как девушка, которой впервые отлизывают.              — Твою мать! Ты что творишь?! — Илья резко оборачивается. Губы Шейна в прозрачном геле, подбородок тоже; замер, как забавный зверёк — сам в шоке.              Пиздец! Илья совершенно этого не ожидал. Он неоднократно вылизывал Шейну зад, бывало, так долго, что доводил до разрядки. И его это ни капли не смущало и не парило. Но… сам Илья, походу, к горячему языку на своей раскрытой дырке оказался готов немногим меньше самого Шейна.              — Илья, прости, я… — Вязкая жидкость растекается по слизистой: на вкус совсем как его дилдо, который Шейн попробовал, когда купил. Только слаще. Он сглатывает, и лубрикант сползает по горлу тягучей дорожкой. — Я должен был спросить…              Но во рту уже собралась новая порция слюны. Язык сам просится обратно.              Гель на вкус как сахарозаменитель. Слегка горчит на нёбе. И ёбаной химией отдаёт в нос. Но под этой химией — сам Илья: распаренная кожа, общий гель для душа и возбуждённое предвкушением отличного траха тело.              Шейн хочет ощутить это снова. И похуй на смазку.              — Прости, — пищит Шейн, но сам уже наклоняется обратно. — Я немного, ладно?              Илья всё ещё в ахуе, но желание Шейна читается так ясно, что вместо того, чтобы послать эту идею нахер, он просто отворачивается. И крепче стискивает кулаки.              На этот раз Шейн действует медленно. Язык вываливается наружу, тёплый и слюнявый, и проходится по всей промежности — от яиц до самого отверстия. Как Шейн и хотел.              Илья матерится и сильнее выпячивает зад.              Шейн обводит анус, сминая растительность, горячо выдыхает на сжавшееся кольцо, и поток, ударившись о раскрытую ложбинку, возвращается обратно к нему, обволакивая теплом склизкие губы. Илья по-блядски стонет.              Сдерживаясь, чтобы не тащиться во весь голос, Илья топит стоны в подушке, выдавая сдавленное мычание. До него доходит, что Холландер так и не спросил разрешения. Даже не дождался ответа. Просто продолжил вылизывать его очко, как ёбаную тарелку.              Нихуя не стесняясь, Шейн лижет размашисто и грязно, отдаваясь накопившемуся желанию. Кончик языка ласкает складки, проникает внутрь — чуть-чуть, на полдюйма. Мышцы вокруг него сжимаются и тут же разжимаются, не решаясь вытолкнуть, теплеют и расслабляются. Во рту собирается всё больше лубриканта, который смешивается со слюной, стекает по подбородку.              Шейн чувствует себя таким смелым. И чутка развратным. Он сильнее вжимается лицом, раздвигая половинки руками: нос упирается в копчик, а ягодицы под его ладонями напрягаются. Розанов мнёт простыню, уже не сдерживая стоны.              В паху Ильи болезненно тянет от возбуждения. Предэякулят собрался крупной каплей на дырочке уретры, готовый вот-вот сорваться вниз.              Илья неоднократно наблюдал, как римминг действует на Шейна, но только сейчас сам испытывает ту пиздецки постыдную херь, которая ползёт по позвоночнику, заставляя выгибаться ещё больше и безотказно раздвигать ноги.              Как же, сука, стыдно. И пиздец как приятно.              И, когда Шейн отстраняется, зад Ильи сам подаётся вслед, пытаясь вернуть то ощущение горячей, скользкой плоти, которое было приятно настолько, что он даже не подумал к себе прикасаться.              Но Шейн останавливается, опасаясь наесться лубриканта — кажется, его будто бы уже слегка мутит от химического привкуса. Или больше от страха его наглотаться.              Он вытирает губы тыльной стороной ладони и поправляет полотенце на талии. Его твёрдый, как камень, член тоже вовсю исходит предсеменем.              — Ебать, — только и выдыхает Шейн. Нависает сверху, проводит пальцами по лицу Ильи, заставляя того поднять голову. — Тебе понравилось?              Илья переводит дыхание, угукает, и Шейн быстро целует его в щёку.              — Давай уже, — молит Илья, потянувшись к своему паху. Начинает работать рукой заранее, чтобы потом не спалиться: если застонет, когда силикон коснётся задницы, можно будет сделать вид, что это от дрочки.              Шейн немедля выдавливает смазку прямо на анус. Нажимает на помпу несколько раз. Ещё и ещё. Жидкий гель течёт по промежности, собирается на мошонке. И примерно столько же наливает на дилдо.              Он на секунду задумывается — не поласкать ли простату пальцем, но Илья, надрачивая себе, требует:              — Вставь уже эту хуйню.              И Шейн решает отложить свою затею на потом, раз Илья так решительно настроен именно на игрушку.              Он прислоняет увлажнённую головку к блестящему расслабленному входу. Обводит вокруг один раз. Второй. Мокрая присоска норовит выскользнуть из его руки. Он перехватывает её поудобнее и делает ещё пару-тройку томительных циклов, пока Илья сам не толкается навстречу. Шейн не поддаётся, делает ещё виток… и ещё. Убирает… и снова прислоняет, водит по кругу.              — Сука, — ругается Илья. — Шейн. Блядь.              Шейн улыбается. Он и сам не может объяснить, как до этого додумался. Разве что, увидев нетерпение Ильи — как напряглись его лопатки, как пальцы вцепились в подушку, — Шейн захотел… поиграть.              Пусть Илья запомнит не только игрушку, но и то, как он её хотел!              Придерживая за ягодицу второй рукой, Шейн надавливает. Головка проскальзывает внутрь, кольцо мышц тут же обхватывает её. Илья крепче сжимает свой ствол.              — Глубже, — рычит он. — Не останавливайся, Холландер. Трахни меня.              Розанов яростно дрочит, и лёгкое жжение тонет в нарастающей истоме.              Не отрывая взгляда от того места, где фаллоимитатор входит в Илью, Шейн послушно толкает. Дилдо раздвигает тесные стенки, и они сдавливают его горячим трепещущим кольцом. Кожа влажно переливается, волоски, окружающие анус, слиплись и торчат в разные стороны.              Ствол проникает наполовину — дыхание Ильи становится громче, а рука останавливается. Мышцы вокруг искусственного ствола пульсируют — мелко, часто, будто пробуют на вкус то, что внутри.              Ягодица Ильи твердеет под ладонью Шейна, превращаясь в крепкий бугор мускул. Тугое кольцо постепенно расходится, принимая ещё глубже. Подушечки пальцев находятся на границе дырочки, мягко поглаживают, ощущая растяжение. Его собственный член ноет от возбуждения под полотенцем — влага на кончике становится обильнее, склизкое предсемя почти не впитывается в ткань, — но Шейн так увлечён, что ему почти всё равно на это.              — Ты такой… охуенно тугой.              Силикон исчезает в теле Ильи, и это выглядит так пиздецки неправильно и так охуенно одновременно, что Шейна размазывает. Ответа он нихуя не слышит.              Он прокручивает игрушку внутри, меняет угол и плавно трахает, и то, чего Шейн так ждал, наконец случается: с первым прикосновением к простате Илья вздрагивает и разрушает тишину спальни стоном. Дыхание, до этого ровное, тут же сбивается.              — Хорошо? — Шейн кладёт ладонь на взмокшую спину, ведёт по россыпи приподнятых над кожей родинок — шелковистых, но заметных, если гладить медленно.              — …Да. Блядь, да.              — Хочешь взять целиком?              — Да. Вставь его до конца.              Губы Шейна сами растягиваются в улыбке. Он начинает плавно водить кистью — вперёд-назад, с новым толчком проникая всё глубже. Каждый раз, когда ствол проходит по простате, Илью прошивает от низа живота до кончиков пальцев ног. Рука на его члене снова ускоряется.              И только когда резиновые яйца упираются в ягодицы, Шейн останавливается.              — Он весь внутри. Вау.              В какой-то момент Шейн не был уверен, что дилдо поместится, но тот сидит глубоко, уверенно — разгладив кожу, растянув складки, — лишь основание торчит наружу. Илья толкается задом назад, ёрзает, поторапливая, и Шейн тащит присоску на себя — мышцы сжимаются, не желая отпускать, — потом снова вталкивает, выходя на плавный ритм. Второй рукой ласкает себя, надавливая на головку через полотенце.              Яйца Ильи вздрагивают. От головки вниз растягивается прозрачная ниточка. Розанов дышит рвано, но не стонет. Одну руку держит под головой, а второй сдавливает себя у основания — явно боясь, что кончит слишком быстро. Шейн это замечает.              — Не сжимай. Хочу видеть.              Илья молча отпускает, и твёрдый, истекающий соком член дёргается в такт толчкам. Силиконовый ствол входит не на всю длину, но достаточно, чтобы гладить простату. Исчезает в теле и появляется, лоснящийся. Раз за разом.              — Шейн, — задыхается Илья. — Быстрее. Еби меня.              В один миг внутри Шейна сердце и желудок меняются местами, всё переворачивается вверх дном. Вторая рука подлетает над задницей перед собой — он хочет шлёпнуть (Шейн обожает, когда так делает ему Илья), но в последний момент лишь хватает его за бедро.              — Можно? — рычит Шейн. — Ты кончишь?              — Да. Давай.              Шейн повинуется. Увеличивает темп — толчки становятся чаще, глубже. Дилдо выходит наружу и влетает внутрь. Илья подскакивает на локтях, снова хватается за свой член, простонавшись.              Шейн представляет, как забрызгает его спину — спину, которую он целовал сотни раз, но на которой никогда не видел свою сперму, — когда тот кончит под себя. Родинки, рассыпанные по загорелой коже, превратятся в мишень. Илья даже не узнает, что Шейн целился в них. Может, после всего, тот разрешит сделать фото, которое Шейн ненадолго оставит в памяти телефона?.. Да стопудово разрешит!              Его член пульсирует под полотенцем — вот-вот кончит. Прямо так, без прикосновений. От того, как Илья дрожит при каждом толчке и как прогибается в пояснице, глубже вбирая игрушку. От того, как пузырится лубрикант на анусе и как принимает и выпускает эта отзывчивая плоть. От пошлого хлюпанья. От запаха Ильи. И от того, как Илья стремится навстречу волнующему давлению, которое растёт с каждым движением. Сам. Непроизвольно.              Шейн вдавливает пальцы в бедро Ильи — сильно, до синяков — и останавливается. Тот протестующе мычит и оглядывается.              — Шейн? Что с тобой?              — Секунду. Вот срань… Секунду. — Он дышит ртом, пережидает предоргазменную волну. Умоляет себя не кончать.              Но растрёпанные кудри, розовые щёки и слипшиеся ресницы сбивают нахуй все установки.              Илья смотрит на него — и всё понимает. Пьяно улыбается, снова роняет голову на предплечье.              Из него натекло: от давления на простату сок обильно собирается меж пальцев — как у Шейна, когда Илья его трахает. Только сейчас это происходит с ним самим. Непривычно. И пиздецки стыдно.              Хотя хочется кричать во всю глотку, чтобы Шейн не останавливался.              Каждый толчок по простате разливался внизу живота томительным давлением, делая обычные движения рукой по налитому стволу острее и ярче. Возбуждение накатывало ёбаными волнами, и Илья не мог ухватиться за это ощущение: то казалось, что разрядка невыносимо близко, то — что зависла где-то на полпути.              Но это было охуеть как приятно.              Может, они могут зайти ещё дальше? Не ограничиваться секс-игрушкой.              Илья на секунду представляет в себе член Шейна. Горячий. Пульсирующий. Красивый.              Хуй Холландера будет цеплять простату совсем по-другому: с той самой мягкой податливостью, которая бывает лишь у плоти. Шейн будет входить в него, тоже кайфовать и стонать. И когда тот начнёт двигаться быстрее, трахать жёстче, в своём темпе — это будет уже не жёсткое скольжение недохуя, а настоящие толчки с живым теплом, передающимся прямо в тело. А в конце — Илья представляет — Шейн будет остервенело пульсировать глубоко внутри, пробиваемый оргазмом. Прямо в нём.              Мысль ошарашивает. Они никогда этого не делали. Холландер всегда был принимающим, и его это полностью устраивало. Как и самого Илью.              Но сейчас Илья хочет ощутить всё это. Ощутить в себе Шейна. Они, блядь, не могут не сделать этого!              Разгорячённый мыслями, член Ильи дёргается, выдавая мутноватую каплю сока.              Шейн вновь начинает двигать дилдо. Простата отзывается на каждое его движение, но теперь Илье этого становится слишком мало. Ебучий румянец вновь обжигает его щёки — настолько сильно, что он не решается оглянуться.              Илья крепче сжимает подушку.              — Шейн, стоп. — Он раздвигает ноги шире. — Выеби меня… Трахни эту дырку.              Шейна будто парализует. Он не может ни моргнуть, ни выдохнуть — только смотрит на Илью застывшим взглядом.              — …Ты хочешь… м-м… — Шейн всё правильно понял?.. Вроде да. Но он надеется, что нет.              — Я хочу, чтобы ты трахнул меня своим членом. Нахуй ёбаный самотык.              Возбуждение Шейна моментально сходит на нет. Его вновь охватывает паника. Всё-таки не стоило брать с собой этот грёбаный дилдо! И зря они вообще всё это затеяли.              Илья аккуратно вытаскивает из себя игрушку, преодолевая сопротивление мышц с влажным чавканьем, и откидывает её рядом. Шейн смотрит, как она падает на простыню — мокрая, блестящая, оставляя тёмное пятно на белом.              — Илья, я-              Шейн бормочет что-то невнятное — собственный голос доносится до него отстранённо, как через толстое стекло. Он не успевает опомниться, как Илья толкает его в грудь, и он, взметнув руками, приземляется прямо на мокрый след от геля. Матрас проминается под его весом, голова откидывается на подушку, которую минутой ранее вовсю комкал Илья.              — Давай, Шейн. Сделай это.              Розанов тут же нависает сверху — с дерзкой решимостью в глазах.              — Нахуй это полотенце! — Его рука резко сдёргивает ткань с бёдер Шейна, оставляя его голым и открытым, с твёрдым, истекающим стояком, который дёргается на животе с первым прикосновением прохладного воздуха.              Шейн в ужасе смотрит на собственный хуй.              Он думал, что член уже упал — отказавшись, спрятавшись, — но тот стоит, так и не сделав выбор.              Стоит, как ни в чём не бывало.              Шейн не знает, радоваться ему этому или плакать.              Илья берёт с постели презерватив. Зубами разрывает упаковку. Достаёт содержимое дрожащими пальцами. Шейн таращится на резинку. Внутри всё холодеет.              — Илья, я не… я не умею. Я никогда туда…              — Я знаю. Но мы должны это сделать, разве нет?              Что, блядь? Почему?              Илья заключает его член в тёплую ладонь: уже полутвёрдый, но ещё торчит. Мокрый и беспомощный.              Шейн ловит лёгкое смятение на лице Ильи, когда тот на секунду замирает, ощущая, что в руке не камень, но всё равно натягивает резинку. Презерватив неохотно раскатывается по упругому стволу. До самого основания.              — Холландер, не нужно бояться. Это очень просто.              В голове у Шейна полный хаос.              Как вообще это делается, блядь?!              Пальцы хватаются за скомканную простыню — в груди тесно, рёбра сдавливает невидимой силой. Илья забирается сверху, смотрит в глаза. Шейн отводит взгляд: хочется молча встать с кровати и выйти за дверь. Или лучше вообще из дома!              — Илья… — голос срывается. — Я…              — Ты справишься. Я хочу тебя внутри… — Илья наклоняется ближе, горячим дыханием касается губ. Его стояк ложится на живот Шейна — мокрый, как никогда, и возбуждённый до крайности.              Упираясь ладонью в грудь Шейна, Илья приподнимается и заводит вторую руку за спину, пытаясь поймать член и направить его в себя. Шейн чувствует, как головка в презервативе касается скользкого отверстия, как Илья приседает, растянутой дыркой надавливая на кончик. Как его тело стягивается вокруг ствола Шейна.              И в этот момент всё рушится.              Член Шейна теряет твёрдость. Скукоживается внутри резинки, становится мягким, маленьким. Жалким. Головка выскальзывает из Ильи. Презерватив, который минуту назад окутывал стояк, теперь болтается складками. Полупустой и нелепый.       Илья снова тянет руку назад, пальцы ищут ствол… и натыкаются на мешковатую мягкость. Он обхватывает его, не веря, и слегка сжимает. Шейн скулит.              — Ёб… — едва слышно шепчет Илья.              Шейна заливает жаром от головы до бёдер. Глаза щиплет. Он хочет взмолиться: «Только не смей ржать!» — но слова застревают в горле вместе со стыдом — таким густым, что хочется впитаться в матрас.              Холландер, наверное, видит на его лице удивление и растерянность, но внутри у Ильи нарастает нелепое, детское чувство. Он стискивает зубы, пытаясь сдержаться, но глаза уже смеются.              Шейн взрывается первым.              — Ты ёбаный придурок! — голос злой, громкий, чтобы скрыть, как ему пиздецки страшно и стыдно.              Сквозь сомкнутые губы Ильи всё же прорывается фыркающий звук. Шейн в ахуе наблюдает, как у того краснеют лицо и уши, как сверкают глаза. Он бешено извивается под Ильёй, тянется к своему паху и стягивает мерзкую сдувшуюся резинку. Швыряет на пол.              — Прости, — пыхтит Илья. — Блядь, Шейн, прости.              Он часто дышит, пытаясь сбить желание смеяться.              — Мудак, — ругается Шейн, не находя других слов. Он пытается выглядеть сердитым, но Илья видит, как тот теряется, не зная, куда деться от стыда.              Илья не даёт ему сказать что-либо ещё. Он наклоняется и сминает Шейна виноватыми и бережными прикосновениями губ. Горячо и жадно целует кончик носа, щёки, переносицу, веки, висок. Волосы. Без остановки.              — Прости… я слишком резко… я не хотел тебя напугать… — бормочет Илья между поцелуями.              Он прикладывает ладони к лицу Холландера, большими пальцами проводит по веснушкам на скулах. Тот сначала пытается отвернуться, но Илья сдавливает его щёки крепче, толкается лбом в лоб, прижимается губами ещё плотнее. Отчаянно пытается загладить вину.              — Идиот, — ворчит Шейн, но голос уже больше уставший, чем злой.              — Да, — соглашается Илья. — Прости… Просто я очень хочу тебя… — на этой фразе на щеке Холландера проступает ямочка от улыбки. Илья её тут же целует.              И Шейн уже сам открывает рот навстречу его языку, позволяя скользнуть по своей нижней губе и углубить поцелуй. Напряжение постепенно отпускает. Руки поднимаются и ложатся Илье на спину. Короткие ногти впиваются в тёплую кожу.              Отстранившись, Илья нежно смотрит в глаза.              — Эй, всё нормально. Мы ничего не обязаны делать сегодня, — говорит он как ни в чём не бывало.              Слёзы подступают к глазам Шейна: стыд всё ещё обжигает его щёки, но облегчение от того, что над ним не смеются, а, блядь, целуют, будто ничего не случилось, поднимает куда-то в воздух. Он крепче цепляется за бока Ильи, пытаясь удержаться на месте.              — Я… хотел, — всхлипывает он еле слышно. — Просто… не получилось. Наверно.              Взгляд Ильи становится неожиданно серьёзным. Он смотрит на Холландера в упор, через пару секунд коротко кивает.              — Окей. Прости. — Быстро поцеловав в лоб, уточняет: — Всё ещё хочешь продолжить?              — Я хотел, чтобы ты кончил с этой штукой… — заявляет Шейн, насупившись.              Илья — точно большой довольный кот — издаёт глубокое, вибрирующее мурлыканье, полное ленивого удовольствия. Нет ничего милее, чем капризный Холландер!              — Ох, милый. — Он подхватывает с постели дилдо, покрытый прохладной искристой плёнкой. На губах появляется хищная ухмылка.              — Если ты этого хочешь… — Илья выдерживает паузу, и от его низкого, завлекающего голоса по позвоночнику пробегает электрический разряд, — ты это получишь.              Восторг Шейна такой оглушительный, что воздух нахуй выбивает из лёгких, и несколько секунд он просто не может вдохнуть. Сердце колотится тяжело и резко, а в паху раззадоренно пульсирует.              Это не просто возбуждение. Это настоящее, глубокое, пьянящее счастье от того, что Илья говорит эти слова — как он их говорит, — и от того, что он вообще согласен на всё это.              Илья широко расставляет колени. Руку с игрушкой заводит за спину. Находит головкой мокрый анус и медленно насаживается.              Шейн видит, как это проникновение отдаётся во всём теле Ильи: его губы приоткрываются, мышцы расслабляются, принимая, а от бёдер до плеч проходит волна дрожи. Фаллоимитатор входит беззвучно. Слышен только резкий выдох, сразу переходящий в сдавленное рычание.              Сидя на Шейне, Илья начинает двигать рукой.              Снизу, с матраса, Розанов кажется огромным. Шейн смотрит на его шею, ловит, как дёргается кадык, когда Илья сглатывает. Путешествует взглядом по широкой груди, по проступающим на вдохах рёбрах, по бугоркам пресса, подчёркнутым тенями от ламп. Невольно проводит по ним пальцами.              Член Ильи — твёрдый, тёмный от прилива крови — дёргается с каждым погружением, шлёпается о грудь Шейна, оставляя липкий след. Из уретры выдавливается прозрачная капля, сползает вниз по синеватому узору вен под тонкой кожей ствола. Заворожённый блеском этой влаги, Шейн накрывает его ладонью.              — Да. Дрочи мне. Сильнее.              Шейн обхватывает его плотнее, ласкает в такт тому, как Илья трахает себя дилдо. Большим пальцем гладит венчик по кругу, сильнее сжимает головку в кулаке и ослабляет хватку, дразня. Проходит ногтем по набухшей вене. Растирает сок простаты по всему члену, пока тот не начинает скользить в кулаке легко и грязно. Взгляд не отрывается от лица Ильи — с приоткрытым ртом, расширенными зрачками и налипшими на лоб влажными кудрями.              — Бери до конца. Трахай себя глубже, — выпаливает Шейн не своим голосом. В край одурел от ощущения, как дрожат бёдра Ильи. — Я хочу, чтобы ты кончил.              — Ебать, Холландер…              — Я хочу. Чтобы ты. Кончил, — повторяет Шейн, прищурившись.              — Раз уж так просишь, — усмехается Илья и прогибается ещё сильней.              Мошонка, лежащая на животе Шейна, резко сокращается. Блескучая кожа натягивается, становится плотной и морщинистой, а яички поднимаются выше, прижимаясь к телу.              — Дрочи быстрее. Ох! Да, вот так… — стонет Илья, когда рука Шейна ускоряется.              После особо удачного погружения — когда игрушка проходит по простате, и от этого по позвоночнику до лопаток простреливает глубокой, почти болезненной волной, — Илья замирает. Левая ладонь Шейна ложится на его кисть за спиной и уверенно надавливает. Ему хорошо знакомо это ощущение: сейчас кажется, что вот-вот обмочишься, поэтому он мягко направляет.              Хлюпая текучим гелем, Илья размеренно себя трахает. Силиконовые яйца упираются в ягодицы: фаллоимитатор исчезает полностью и появляется снова, мокрый и горячий. Спустя серию глубоких толчков и движений по стволу Илья корчит гримасу, зажмурив глаза.              — Не останавливайся. Я… о боже… сейчас… — Член Ильи напрягается, пресс каменеет. Бёдра начинают мелко, неконтролируемо дрожать.              Шейн знает этот момент. Секунда. Или две.              И первый мощный спазм проходит по всему телу Ильи.              — М-нх!.. Ше-е-ейн!..              Шейн замедляется на его стволе — тот мощно пульсирует, пока под левой рукой анус Ильи сильно, ритмично сжимает дилдо, почти выталкивая его. Первая горячая струя выстреливает на губы и подбородок Шейна. Он уклоняется, чтобы сперма не попала в глаза — это шоу ему хочется досмотреть до конца.              Илья дрожит всем телом, бёдра трясутся, колени разъезжаются ещё шире. Он хрипит и судорожно насаживается, будто не может остановиться, и каждый спазм выбрасывает новую порцию эякулята. Шейн продолжает выдавливать тяжёлые горячие капли на свою грудь, ощущая, как собственный член немного приподнимается — до маленького намёка на стояк.              Длинными, затухающими волнами Илья дрожит ещё целую вечность. Наконец, обмякая, он наклоняется и целует Шейна с протяжным мычанием — грязно, глубоко, проталкивая своё семя в его рот; катает на вкусовых сосочках терпкий привкус своего оргазма, не сглатывая до тех пор, пока слюна не вырывается за пределы губ. А сглотнув, бросается на него снова, но уже языком. Собирает влагу с лица Шейна с таким остервенением, что Шейн почти верит: Илья не остановится, пока не вылижет его до голеней. Нет. И даже там — он уверен, зная Розанова — тот не остановится.              И не думая отстраняться, Шейн подаётся навстречу, открывая рот шире, впуская Илью глубже. Смешивает его сперму со своей слюной и глотает. Илья стонет ему в губы, продолжая жадно целовать ещё с минуту, а потом отрывается первым, но не убирает ладонь с его затылка — которая оказалась там неизвестно когда — и смотрит в глаза с той пронзительной открытостью, для которой не нужны слова.              Розанов тяжело выдыхает и сползает рядом на живот; растягивается во весь рост — раскрасневшийся и потный, с торчащим из задницы дилдо. Шейн осторожно вынимает его, потянув за присоску. Кольцо смыкается, выпуская остатки смазки с неприличным хлюпом, заставляющим Илью поморщиться, ощутив ту резкую вспышку стыда, который одолевает Холландера в такие моменты.              Вытерев полотенцем белёсые мазки со своего тела, Шейн тянется промокнуть потёки с бёдер и ягодиц Ильи, но тот по-русски противится: «Не надо». Тогда Шейн просто укладывается подле него.              Пока Розанов лежит, уткнувшись лицом в матрас, он разглядывает бронзовые завитки на затылке; спину, с каждым вдохом вздымающуюся всё спокойнее, и узоры из родинок. И улыбается своим мыслям: больше ни на секунду он не жалеет, что прихватил в поездку свою секс-игрушку.              Когда Илья поворачивается, уставший и сонный, Шейн убирает кудри с его глаз и интересуется:              — Ну и как оно?              — Хуйня, — не раздумывая отвечает Илья.              Хера с два он ещё раз засунет что-то в свою задницу! Он получил что хотел и повторять этот опыт не намерен — тем более с этим бесячим самотыком, на который ушло больше сил, чем на сам секс. А теперь ещё и это странное, непривычное послевкусие между ног: приятное, мать его, жжение, пустота и постыдная чувствительность, которая не проходит. Хотя… возможно, он убеждает себя, что ему не понравилось, чуть настойчивее, чем нужно? Илья пока не хочет думать об этом.              — Ох. Прости… — расстраивается Шейн. Мысли заметались: что он сделал не так?              — То есть… мне понравилось всё это. С тобой. Но не с дилдо.              Шейн кивает.              — Может, твои пальцы мне понравятся больше, — задумчиво продолжает Илья. — И язык… Твой язык такой грязный. Тебе понравилось вылизывать мой зад?              — О боже, — Шейн утыкается лбом в плечо Ильи, заливаясь румянцем.              Илья смеётся и накрывает его голову ладонью, ложась на бок.              Он долго обнимает Шейна — до тех пор, пока их дыхание не успокаивается настолько, что растворяется в тишине спальни.              И в наступившей паузе Илья вдруг ловит себя на мысли, что не хочет ничего говорить.              Раньше он всегда ненавидел тишину. Любую. Тишину в раздевалке, тишину в доме, тишину в машине, когда не успел включить музыку. И ту, что наступала в конце их с Холландером встреч.              Тишина всегда означала одно.              Но сейчас, в этой тишине — с волосами Шейна под пальцами, с его горячим телом рядом и запахом их пота — Илья понимает, что больше её не ненавидит. Что незаметно для себя даже полюбил — такую, рядом с ним.              — Нужно поменять постельное и прибраться, — неохотно подаёт голос Шейн.              — И в душ, — зевает Илья.              — И в душ, — соглашается Холландер.              Но никто из них даже не предпринимает попытки встать.             

═════════