Каменный друг

      Поздним февральским утром из помещичьей псарни выбежали мужики, на ходу натягивая изношенные сапоги обратно грубыми рывками. Для хозяина у них припаслась благостная весть об удачно ощенившейся его охотничьей фаворитке. Новость эта была так радостна, что меж холопами тут же образовалось нешуточное состязание кто скорее расскажет о том барину. Вот только Кирилы Троекурова они всё не могли найти с самого вечернего застолья. Доселе внимательный сторож только и мог, что нервно пожимал плечами и пояснял по новому кругу: так, мол, и так… Как ушёл с вечера провожать князя Верейского с Марьей Кириловной до экипажа, так больше и не видать его. Продолжились утомительные поиски хозяина, который своим отсутствием всполошил всё село и заведомо обрадовал.       В это время сам виновник торжества был ни жив, ни мёртв. Телом то он всё ещё оставался на земле мирской, вот только душа его блуждала меж мирами и не могла найти покоя. Довольствуясь ядом зелёного змия всю ночь, он и сам не заметил, как ноги принесли его на уже знакомое до болезненного спазма в сердце кладбище в селе Кистенёвка. Он упал на колени, с ощутимым хрустом кроша лёд под собой, и больше подняться не схотел. Своими медвежьими руками он очищал одну из могил от снега, невзирая на горящие холодом пальцы и усиливающийся снегопад, от чего это казалось бесконечной затеей. И всё же барин продолжал рьяно самоистязать себя. Каменный взгляд с самолично поставленного Кирилой памятника его самого близкого друга, такого родного и более недосягаемого, при свете молодого месяца уничтожал в нём последние увядающие чувства, на которые он ещё был способен.       Никто во всей округе не посмел бы сказать дурного о случившемся, обвинить такого человека в смерти соседа и боевого товарища. Мог один лишь сын его, да и тот исчез во вневременьи. Но Кирила не мог больше жить в невиновности — чувство неугасаемой потери сильнейшим образом вырывалось из груди и больше не могло утихомириться никакими оправданиями. Иные решения и потери совершенно ничего не могли значить, когда душевная плоть, молчавшая столько лет, заговорила страшными словами «виновен», «душегуб», «палач»… Одни лишь берёзы вокруг были свидетельницами его уязвимости.       По что ему жена, дворовые девки, дети вездесущие, поместье с роскошными пристройками, когда Андрея рядом нет и никогда не будет. И это Кирилы вина. А совесть то как душит его за то деяние!       Что же толкало на подобные зверства? Чем же он думал, когда отправлял запрос на присвоение имения? Да ещё и чьего?! Дубровского! Его самого близкого товарища, чувства к которому он не смог бы соизмерить ни с кем иным… Та самая ли это любовь из французских романчиков дочери? Троекуров их не читал и знать не знал, но в его понимании любовь и уважение были правильными словами по отношению к Андрею. Когда Кирила это осознал в полной мере, товарищ его уже тяжело болел, а попытки всё исправить были так жалки и безнадёжны, что легче было снова набросить обидчивый образ, чем наступить на гордость. Тщеславие, чтоб его, взыграло, взяло верх и погубило столько жизней…       С первыми рассветными лучами, Троекуров пьяно залюбовался ликом памятника, который мог хотя бы на миг убедить, что Андрей стоит перед ним живёхонький, и прямо сейчас, стряхнув с него снежинки, он привычно обнимет, почувствует в своих руках его горячее и крепкое тело с военной выправкой, но совсем не каменное. И словно не было никаких долгих лет тоски и одиночества, вот же, прямо перед глазами, в своём лучшем мундире. — Родной мой, Андрюшенька, будет ли тебе удобно прийти в гости ко мне сегодня? Гончая со дня на день ощенится, посмотрел бы… Знаю какая у тебя слабость, а я тебе всех щенков подарю! Безвозмездно, всех бери, только приходи! И на охоту потом вместе, как в старые добрые, а? — Кирила зачем-то говорил и говорил, где-то найдя силы произносить слова, а смотрел так широко, с надеждой. И, будь он трезв, он точно убедился бы в увиденном, но затуманенные глаза могли и соврать, что тот самый памятник из камня кивнул ему. Набрав горсть снега, Кирила натёр им своё лицо, чтобы хоть немного туман рассеялся. Но и после умываний, каменный мужчина в мундире не ожил, да и не двигался больше, к огромному сожалению одиноко стоявшего у могилы барина. — Будь по твоему, не хочешь ты моим соседом вновь становиться, так я твоим стану.       Опустив горестно седую голову, Троекуров направился было к своему поместью через берёзовую рощу (теперь уже его рощу), но… Каменные ноги спустились с пьядестала под громкий треск льда, а рука серого цвета вдруг дрогнула и приподнялась с приглашением на вальс. Кирила, давным давно уже не мальчик, оробел, словно юнкер на первом балу, и немедля направился к такому желанному сейчас Дубровскому, который не оставлял ему права отказать. Когда их пальцы соприкоснулись, Троекуров совершенно потерял связь с реальностью, ведь его Андрюша, был жив, розовощёкий, улыбался ему, как мог только он и вёл его в таком танце, что и рассказать кому было немыслимо. Это был момент только для них. И вдруг заиграл оркестр Моцарта… Поистине великий композитор, ведь только он и мог передать ту гамму чувств, что творилась сейчас в их душах. Тёплые взгляды прямые, без утайки, а пальцы их потели от смущения и радости в такой долгожданной близости. Кирила не хотел только, чтобы это счастливое мгновение закончилось. Впрочем, больше не требовалось бояться ничего — впереди у них целая вечность бок о бок. Как и раньше, - по соседству.