Шёпот сердца

Весна в доме Нойшванштайнов больше не звучала. Она приходила, как и прежде — мягко, почти незаметно, касаясь подоконников бледным светом, проникая в комнаты сквозь приоткрытые окна, оставляя в воздухе тонкий запах сырой земли и молодой листвы. Всё было так же, как раньше, и в то же время — совсем иначе. Потому что теперь её никто не ждал. Джереми остановился у входа в свой кабинет, не спеша переступить порог. Перед ним раскинулась привычная картина: ровные линии мебели, безупречный порядок, свет, падающий под точно выверенным углом. Всё здесь было правильно — настолько, что становилось чужим. Когда-то этот дом жил иначе. Слишком громко для своих стен, слишком живо для своего положения. Смех, который никто не пытался сдержать. Шаги, не знавшие меры. Голоса, нарушающие тишину не по правилам, а по желанию. Теперь же – осталась лишь тишина. Не тяжёлая, не давящая. Хуже. — Роберт, — произнёс он, не отрывая взгляда от зала. — Да, мой господин. — Тебе не кажется, что здесь стало слишком тихо? Старый дворецкий ответил не сразу, словно позволил вопросу осесть в воздухе. — В поместье стало спокойнее. Джереми усмехнулся. — Вот как. Он сделал шаг внутрь, проводя пальцами по гладкой поверхности стола, словно проверяя, изменилось ли хоть что-то под его прикосновением. Ничего. Рейчел больше не было. Её присутствие когда-то чувствовалось во всём — в поспешных шагах, в быстрых словах, в том, как она появлялась и исчезала, не оставляя дому ни малейшего шанса остаться спокойным. Теперь она была далеко. И даже воспоминания о ней звучали тише. Шури тоже не было. Он остановился. С её появлением этот дом когда-то изменился — так, как никто не ожидал. Она принесла в него тепло после смерти отца, и свет, который не поддавался правилам. И ушла, расправив крылья в новую жизнь, оставив после себя странное ощущение — будто что-то продолжало светить, но уже без источника. —Элиас? — спросил он. — Его нет, — спокойно ответил Роберт. Джереми кивнул, но не сразу отвёл взгляд. В последнее время это происходило слишком часто. Элиас исчезал без объяснений, возвращался поздно и всё реже оставлял после себя хоть какие-то следы присутствия. Это не походило ни на дружеские встречи, ни на лёгкие увлечения. Скорее — на что-то, о чём не хотели говорить вслух. Чем он вообще занят… Мысль мелькнула и исчезла так же быстро. Некоторые вещи лучше было не трогать. День мог закончиться так же, как и все предыдущие — спокойно, ровно, без лишних отклонений. Но вместо этого Джереми вспомнил утренний разговор. Голос Альбрехта всплыл в памяти неожиданно ясно. Резкий, живой, полный той странной смеси раздражения и терпения, которая редко ему была свойственна. Слова, в которых спор был лишь поводом, а не причиной. И затем— то, что осталось. «Тебе скучно.» Он тогда не ответил. Не потому что не нашёл слов. А потому что не ожидал услышать именно это. «У тебя не было отца, с которым можно было бы просто говорить. И не было матери, которая приняла бы тебя таким, какой ты есть.» Эти слова не звучали как упрёк. Скорее — как наблюдение. И именно поэтому они задели сильнее. «Сегодня вечером будет банкет.» Пауза. «Лучше приходи один.» Тогда это показалось почти насмешкой. «Возможно, ты найдёшь там кого-то, кто избавит тебя от скуки.» Джереми медленно выдохнул. Нюрнберги никогда не были для него просто знакомыми. Люди, которых невозможно воспринимать как чужих. — Если не хочешь идти, но должен — ты идёшь? — спросил он вдруг. Роберт ответил. — Если это важно — то да, стоит идти. И этого оказалось достаточно. *** К вечеру особняк Нюрнбергов сиял. Свет струился из окон, отражался в хрустале, переплетался с музыкой и голосами. Всё было выстроено идеально — как и полагалось. Бальный зал был полон. Аристократы двигались среди света и звуков, словно каждая их улыбка, каждый жест и взгляд были заранее продуманы. И среди них— он. Новоиспечённый Маркиз Нойшванштайн. Золотой лев. Взгляды ощущались сразу. Открытые. Оценивающие. Заинтересованные. Дамы сменяли друг друга, каждая с идеально выверенной улыбкой, с голосом, в котором звучало чуть больше мягкости, чем требовалось, с вниманием, которое было направлено не столько на разговор, сколько на результат. — Прошу прощения. Джереми слегка склонил голову. — Был рад беседе. Он двигался дальше, не задерживаясь. Разговоры сливались в один непрерывный фон. Слова теряли значение. Слишком шумно. Но не так, как раньше. Этот шум ничего не заполнял. И потому он ушёл. Без объяснений. Музыка осталась позади. Свет — тоже. Ночной воздух встретил его прохладой. Настоящей. Живой. Особняк Нюрнбергов был окружён лесом. Тёмные силуэты деревьев отрезали его от остального мира, создавая ощущение, будто за пределами этого света не существует ничего. Джереми пошёл туда. Он вспомнил что в лесу было озеро. Он пошёл туда. Туда, где было тихо. И у самой кромки воды— — Неужели вы тоже сбежали? Он обернулся.