Хозяйка борделя

Комната, обитая шёлковыми обоями, невыносимо давила. Годжо шёл сюда по делу, но все дела отошли на второй план, стоило из-за резной ширмы показаться хозяину заведения. Высокая фигура в чёрном ханьфу была до боли знакомой. Длинные чёрные волосы с проседью спускались почти до талии, пусть верхняя часть и была собрана в тугой пучок нефритовыми шпильками. Всё такой же чертовски красивый, хоть время его и не пощадило. — Зачем ты явился? — тихо спрашивает, окинув холодным взглядом тёмных глаз. — Я… — Годжо не может найтись с ответом, замирая на месте. — Тебе что, перестало хватать смелости? — хозяин заведения презрительно усмехается. — Я не ожидал увидеть тебя здесь, Сугуру, — честно признаётся, невольно отступая назад. — Это место… — Что, не думал, что я построю карьеру в публичном доме? — Сугуру смеётся, но смех отдаёт совсем не весельем. — Ты выглядишь великолепно, — с трудом произносит Годжо. — Но это место тебя изменило. Я едва могу тебя узнать. — Конечно. За десять лет много воды утекло, Сатору. Слишком много, чтобы что-то оставалось прежним. Мне больше не семнадцать, и я больше в тебе не нуждаюсь. — Я пришёл не для того, чтобы возвращать тебя. Я пришёл как представитель своего клана, чтобы предложить сделку. — Сделку? — Сугуру смотрит свысока, но не язвит и задеть не пытается. — И чего же ты хочешь? — Распространять свой товар в твоём заведении, — выдаёт Сатору, всё ещё не в силах отвести взгляд. — Так ты теперь наркотой занимаешься… Занятно, — Сугуру посмеивается, садясь на подушки возле низкого столика. — Допустим, я дам позволение. Что же мне с того? Какая выгода? — Тридцать процентов выручки и немного товара. Ты ведь… — Так и не слез после того, как ты меня подсадил? — щурит тёмные глаза и улыбается без тени веселья. — Нет, не слез. Не было времени и денег на рехаб, да и просто помогает забыться. — Сугуру, я был восемнадцатилетним идиотом. Я не хотел ломать тебе жизнь, — Годжо протягивает руку навстречу, но так же быстро одёргивает. — Ну, в этом плане за десять лет ничего особо не изменилось, — Сугуру язвительно усмехается. — Брось, я больше на тебя не злюсь. Пятьдесят процентов, и по рукам. Плюс двадцать — за моральную компенсацию. — Сорок, Сугуру. Не больше, — качает головой упрямо. — И мои извинения в любой форме. — В любой форме? Боже мой, сам Годжо Сатору снизошёл до меня, чтобы извиниться, — Сугуру расхохотался. — Приятно, конечно, но ты разве исправишь прошлое своим лепетом? Зачем ты вообще это начинаешь? — Я поступил с тобой, как последний ублюдок, — тихо, но уверенно проговорил Сатору, усаживаясь на подушки по другую сторону стола. — Ты можешь не прощать меня… — Я и не собирался. Сорок пять, Сатору. Меньше не принимается. — Хорошо. Сорок пять процентов с выручки твои. И мне правда жаль. — Жаль? — Сугуру поправляет волосы, перекидывая распущенную часть через плечо. — Ты вышвырнул меня из своей жизни за то, чего я не делал, и мне пришлось стать тем, кем ты меня считал. Но теперь всё это принадлежит мне. Я не жалуюсь. — Сколько ты работал, чтобы выкупить бордель? — Восемь лет, испортивших мои волосы сединой. Но тебе жаль… И это должно мне как-то помочь? — Я прошу у тебя прощения, Сугуру. Прости, что… — Предал меня? Никогда в жизни. Восемь лет ада, чтобы пробиться наверх. Всё из-за чьей-то лжи, в которую ты поверил. — Расскажи мне, что случилось тогда? Я должен знать. — Мне нечего сказать тебе, Тору. Уходи, — Сугуру качает головой. — Мы договорились о сделке, но больше не являйся сюда. Он машет рукой, прогоняя прочь. Рукава шёлкового ханьфу развеваются, на запястьях виднеются синяки и шрамы от порезов. Сугуру не хочет выяснять отношения, он давно проглотил свою боль вместе с унижением от предательства. Больше ничего не осталось. — Прошу тебя, расскажи, — Сатору хватается за махнувшую руку и пытается переплести пальцы. Вот только результат выходит совсем не таким, какого бы ему хотелось. За секунду Сугуру больно заламывает его руку, впечатывая головой в угол стола. — Не смей меня касаться, — без злости, лишь со льдом в голосе. — Пусти! — Сатору морщится от боли, в голове звенит. Сугуру и вправду отпускает, отстраняется и поднимается. Пояс ханьфу съезжает, позволяя длинным полам немного разойтись в стороны. Виднеются длинные стройные ноги, но на левом колене шрам от пули. Сугуру слабо хромает, отойдя от стола, и поправляет одежду. — Если бы ты знал, как я тебя ненавижу, Годжо Сатору. Если бы ты только знал… — тихо бормочет и морщится, достаёт оранжевый контейнер с таблетками из комода и глотает пару штук. — Ненавидь сколько влезет, ты имеешь на это полное право. Ответь только, кто посмел это с тобой сделать? — несмотря на чужую ненависть, Сатору всё равно задаёт этот вопрос. — Кто в тебя стрелял? — Какое это имеет значение? Я же велел тебе убираться отсюда. Не заставляй вызывать охрану. — Моя стоит снаружи и отреагирует раньше, Сугуру. Я не хочу воевать с тобой. Просто скажи, кто и за что тебя подстрелил. — Двуликий, — тихо шепчет, опуская голову. — Два года назад, когда я выкупил у него это место. Сказал, что это памятка о верности. Если откажу или ослушаюсь — следующая будет в лоб. — Так ты принадлежишь теперь Двуликому? — Сатору поморщился. — В каком-то смысле — да. У меня полная автономия с заведением, но… — Ты до сих пор расплачиваешься? Не деньгами. Сугуру отвернулся, смахивая рукавом набежавшие слёзы. Больно это признавать, но от правды не убежишь. Он с трудом выдал тихое «да». — Прошу тебя, уходи. Не ковыряйся в моих ранах. Если в тебе когда-нибудь было хоть что-то человеческое, просто оставь меня в покое. — Я могу освободить тебя от Двуликого. — И забрать себе? — Сугуру горько усмехается. — Нет уж, я больше никогда тебе не доверюсь. Я не вещь, чтобы менять хозяев. — Нет, я не посягну больше на твою свободу или тело. Только возьму под защиту. Вытащу тебя из этого кошмара. — Если под кошмаром ты подразумеваешь моё заведение, то не стоит. Здесь моя территория и мои люди. Мне не нужна твоя помощь. — Скажи честно, ты любишь его? — Сатору морщится от собственных же слов. — Я с ним сплю, а большего тебе знать не нужно. — Сугуру качает головой. — Выметайся!

***

Сугуру совсем себя не узнаёт, глядя в чёртово зеркало прямо напротив большой кровати. Его заставляют любоваться, оттянув голову за волосы на макушке. Сломанные шпильки валяются перед кроватью, а он всё ещё вынужден на себя смотреть. Смотреть, как его снова вжимают в эту мерзкую шёлковую постель, не давая ни отвести глаз, ни спрятаться от себя самого. Собственные руки связаны за спиной поясом от ханьфу так, что самостоятельно не освободиться. Снова останутся синяки. — Не отводи взгляд, — за волосы снова тянут, выбивая из груди жалобный стон. — Ты должен знать своё место. — Да, хозяин… — пусто отзывается, стараясь послушно смотреть в огромное зеркало напротив. В уголках глаз собираются слёзы. То ли от боли, то ли от отвращения к самому себе. Сугуру послушен, но не делает ни одного движения навстречу. Даже не пытается облегчить происходящее, и Двуликого этот факт раздражает. Он привык не просто к послушанию, а к поклонению. Только вот черноволосый мерзавец поклоняться отказывался, молча проглатывая всё, что ему давали, но не прося ещё. Эта чёртова шлюха с осанкой королевы доводила до бешенства. Наконец-то хватка на волосах исчезает, и Сугуру падает лицом в покрывало, ощущая внутри себя что-то липкое. Снова. Его отпускают, развязывают руки, будто этого достаточно, чтобы считать дело законченным. Но прожигающий взгляд никуда не исчезает. — Что? — Сугуру устало поднимает голову, глядя на высокого мужчину, теперь стоящего напротив. — Думаю, не пристрелить ли тебя, — тот криво усмехается, застёгивая брюки. — Я не вижу в твоих глазах обожания. — Потому, что я не люблю тебя, Сукуна, — Сугуру садится на кровати и накидывает на плечи шёлковый халат. — Это нормально. — Любовь мне не нужна. Мне нужно от тебя совсем другое, — Сукуна качает головой. — А ты смотришь так, будто всё ещё выше этого. Поразительно. — У тебя целая армия преданных людей, готовых за тебя в огонь и в воду, — Сугуру поднимается и мягко касается кончиками пальцев чужой щеки. — Позволь мне не быть среди них. Этот жест оканчивается заломом руки и сильным ударом лицом о высокий столбик кровати. Резное дерево хрустит, но выдерживает. Не выдерживает Сугуру: оседает на пол от звона в голове, даже не пытаясь придержать слетевший халат. — Я говорил тебе не распускать руки, — назидательно произносит Сукуна, даже не пытаясь помочь. — Впрочем, ты интересен только до тех пор, пока не смотришь на меня щенячьими глазками. — Я никогда не удостою тебя такого взгляда, — Сугуру усмехается, вытирая кровь с разбитого лба. Такой взгляд у Сугуру был лишь однажды. И совсем не для Сукуны.

***

Сугуру касается кончиками пальцев бутона бордовой — почти чёрной — розы. Нежное растение совсем скоро распустится, украсив своим видом его любимый сад на заднем дворе заведения. Ему нравилось аккуратно подрезать увядшие листья, поливать и всячески ухаживать за этими цветами. К тому же, в момент полного цветения, сумеречными вечерами, аромат этих роз разносился по округе. И всё было бы прекрасно, если бы его покой не был бессовестно нарушен. — Я велел тебе не являться сюда больше, — Сугуру морщится от отвращения, заметив знакомую белобрысую фигуру у входа. — Ты чего добиваешься? — Сколько ты берёшь за ночь? — в лоб, без каких-либо церемоний. Сугуру хохочет от подобной наглости, даже искренне веселясь. В саду у него было удивительно хорошее настроение. — А кто сказал, что я возьму у тебя? — он поправил высокий воротник чёрного шёлкового чаншаня, прикрывая свежие синяки на шее. — Хочешь сказать, я хуже Двуликого? — Сатору почти обиженно смотрит в ответ, подойдя поближе. — Сукуна хоть и Двуликий, но, по крайней мере, не двуличный, как ты, — Сугуру насмешливо фыркает. — Когда он приходит меня трахать, хотя бы не лезет в душу. — Я хочу поговорить с тобой, но я понял, что твоё время дорого стоит, — Сатору хочется прикоснуться к нему, пригладить чёрные, словно вороново крыло, волосы, но он прекрасно помнил, чем это закончилось в прошлый раз. — Назови любую сумму, и я заплачу за этот разговор. — Я не бедствую настолько, чтобы лечь в постель с тобой, — морщится с отвращением. — Хорошо, я поговорю с тобой сегодня. Когда солнце окончательно скроется за горизонтом, мы поднимемся в мою комнату, но с первыми лучами солнца, ты отсюда уйдёшь. Навсегда. — Идёт, — нехотя кивает в ответ. Солнце уже почти село, и в последних кроваво-красных лучах Сугуру кажется Сатору особенно красивым. Длинное одеяние с разрезами по бокам придавало особый шарм. Сугуру всегда любил традиционную одежду, в отличие от самого Сатору, предпочитавшего современный и дорогой стиль. Правда, далёкие корни дали о себе знать, и в какой-то момент он сменил кимоно на более свободное ханьфу. А теперь ещё и этот чаншань по фигуре… Сатору не мог отвести от него взгляда, как и коснуться. Стоило солнцу скрыться за горизонтом полностью, как Сугуру и вправду повёл гостя в свою комнату, даже слова не проронив. Лишь закрыв дверь на ключ, немного расслабился, позволяя себе вновь прихрамывать, направляясь к столику, где уже стоял свежий чай. Каждый вечер с заходом солнца ему подавали один и тот же чай с жасмином без сахара. Только пиалу пришлось достать из шкафчика вторую. — Ты хотел говорить со мной, так говори, — Сугуру усаживается на подушки рядом со столиком и начинает разливать чай по пиалкам. — Что произошло тогда? Десять лет назад, — Сатору внимательно смотрит на него, усаживаясь напротив. — Тебя какой момент интересует? Когда ты вышвырнул меня, не дав объясниться? — Сугуру окидывает его взглядом, полным отвращения. — Или когда вынудил отрабатывать долги за кражу, которой я не совершал? — Я вышвырнул тебя, когда застал в постели с другим. У тебя есть иная версия произошедшего? — Сатору нахмурился, но кидаться обвинениями не стал. — Застал в постели? А обстоятельства тебя не смутили? — тот морщится от фантомной боли. — Например, то, что я просил тебя о помощи тогда? Я ведь просил защитить меня. — Ты переспал с моим отцом, чёрт возьми. Как это вообще можно было объяснить, Сугуру? — недовольно фыркает. — Так, что твой отец вынудил меня это сделать? Силой и шантажом. То обвинение в краже, помнишь? — Допустим. — Оно и прилетело после того, как ты раскрыл эту связь. Я перестал быть ему интересен. Хотя, нет. До своей смерти он приходил ко мне, когда я работал здесь. Оставлял щедрые чаевые и угрозы, чтобы я не пытался с тобой связаться. — Связаться? — Да. Но мне и не особо-то хотелось после того, как ты отреагировал на всю эту ситуацию, не дав мне объясниться. Поверил в то, что это я украл те чёртовы часы, и выставил мне счёт в несколько сотен тысяч. — Хочешь сказать, это я виноват, что ты выбрал этот путь? — По факту, виноват в этом твой отец, но ты пошёл у него на поводу. Мне было семнадцать, и я должен был колоссальную для меня сумму. Поэтому сначала эскорт, а потом и вовсе работа в заведении. У меня стало получаться, я не видел смысла уходить. Теперь же я владею этим местом. — Неужели ты настолько любил деньги, чтобы даже не попытаться сбежать? — Деньги? — Сугуру смеётся, прикрывая рот рукой. — Я ценю свою жизнь, а не деньги. То, во что вы меня впутали, не оставило другого выбора. Да и куда бежать? К тебе? К Сукуне? Брось, никакого «другого пути» для меня изначально не было. Либо с тобой, либо так. — Почему ты говоришь такие вещи? Разве я плохо к тебе относился? Я оплатил тебе учёбу, ты был способным. Почему ты не воспользовался шансом? — Я стал шлюхой не потому, что не был способным, а потому, что вы мне выбора не оставили. Триста семьдесят тысяч для ребёнка из бедной многодетной семьи. Даже мои почки не подходили для продажи, — Сугуру тихо фыркает, допивая свой чай. — Хватит. Эта боль давно перегорела, я больше не ищу виноватых. Но я не хочу тебя видеть. Почему ты просто не можешь уважать это решение? — Я хочу искупить свою вину за ту ошибку. Если не вытащить тебя отсюда, то хотя бы освободить от Двуликого. Столько лет прошло, но я всё ещё тебя люблю, — вымученно проговорил Сатору. — И не было ни дня, когда бы я не сожалел о содеянном. — Толку мне от твоих сожалений? — Сугуру болезненно морщится, но устало кивает. — Хорошо. Я действительно устал от Сукуны и того, что он со мной делает. Я боюсь, что не выдержу этого больше. Если ты хочешь загладить вину — избавь меня от него. Но не думай, что это просьба. — Я всё сделаю. Тебе даже просить об этом не нужно, — Сатору улыбается, словно к нему вернулась жизнь.

***

Дождь льёт стеной, размывая и без того сырую землю. Кладбище кажется одной большой насмешкой, но Сугуру действительно весело. Под зонтом он прячет улыбку, видя, как богато украшенный гроб опускается в землю. Вкус свободы почти на языке. — Это то, чего ты хотел? — Сатору стоит рядом, под таким же зонтом, но границ не переступает. — Могло бы быть и лучше, но подаркам велено радоваться, — он смеётся тихо и убирает выбившуюся чёлку за ухо. — Поднимешься ко мне? — Сам приглашаешь? Неужели столь хорошее настроение? — Сатору не верится, но он не собирается отказываться, приобняв Сугуру за талию. — А чего мне теперь бояться? — тот мягко улыбается. — Я хочу отблагодарить тебя за всё. Похороны заканчиваются. Свежая могильная плита с портретом Двуликого завалена цветами. Поверх даже лежит букет бордовых — почти чёрных — чайных роз. Но всё заканчивается, и кладбище пустеет. Сугуру сам отвозит гостя в свои владения, сам отводит в комнату. Даже позволяет снять пальто. — Теперь ты счастлив, Сугуру? Сатору явно хочется спросить «Теперь ты меня любишь, Сугуру?», но он выбирает другие слова. — Счастлив ли я? Возможно, — Сугуру улыбается, игриво поддевая пальцами пояс своего ханьфу. — Ты можешь подойти ко мне и узнать об этом получше. Сатору не выдерживает и вправду приближается. Целует первым, зарывается пальцами в шелковистые чёрные волосы, роняя на пол очередную пару нефритовых шпилек. Он столько лет хотел этого, столько лет не мог получить, и наконец-то дверка приоткрылась. Сугуру оттаял, сам пошёл на контакт. Сатору целует его без памяти, развязывает чёртов пояс и снимает шёлковый халат. Сугуру перед ним, словно статуя из того же белого нефрита, что и шпильки, отброшенные на пол. Величавое и прекрасное божество. Сугуру позволил раздеть себя, но дальше зайти не дал, хватая за ворот и роняя на кровать. Ему не нужна была одежда, чтобы чувствовать себя уверенным. — Если хочешь меня, будешь играть по моим правилам, — объявляет с усмешкой. — И каковы правила? — Сатору непривычно смотреть на кого-то снизу вверх, тем более, на Сугуру, но в этот раз это не кажется чем-то неправильным. — Раздевайся. Я хочу видеть, как ты это делаешь, — присаживается на край кровати и закидывает одну ногу на другую. — Ты ведь хочешь меня порадовать? — Если тебя это порадует… — немного растерянно отзывается, но послушно расстёгивает пуговицы на рубашке, прежде чем снять. Ему не жаль отдать контроль ради желаемого. Не жаль порадовать любимого человека. И он послушно раздевается перед ним, словно заигрывая дальше. Сугуру же ожидает момента полной наготы, чтобы забраться на чужие колени и прижать руки к постели. Он улыбается, щурится и явно чего-то ждёт. Но не спешит, прогибая спину, дразнится своей красотой. Он чувствует под бёдрами вставший член и, использовав немного собственной слюны, насаживается на него самостоятельно. — Подожди, ты разве не… — Заткнись, — Сугуру прикладывает палец к его губам. — Я делаю то, что хочу, а не то, что правильно. Он двигается резковато, почти болезненно для обоих, но явно получает от этого какое-то пьянящее тёмное удовольствие. Позволяет кончить в себя и кончает сам от ощущения власти, оставив напоследок пару царапин на чужой щеке. В дверь раздаётся громкий стук. Сугуру плавно поднимается и накидывает ханьфу на плечи. — Ты кого-то ждёшь? — Сатору непонимающе смотрит на него, ещё не отойдя от оргазма. — Это к тебе, — Сугуру проходится до двери, почти не хромая, и распахивает её. На пороге стоят полицейские, держа наготове наручники и оружие. — Он ваш, — Сугуру отходит в сторону, завязывая пояс и вновь приводя себя в приличный вид. Он уже не слышит формальных обвинений, не слышит криков с вопросами в свой адрес. Он молча достаёт из пачки, оставленной на комоде, сигарету, и подкуривает её, чиркая зажигалкой. На лице застывает приятная улыбка.