Лучшее лето в нашей жизни

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки золота и розового. Последние лучи цеплялись за окна домов, за велосипеды у крыльца, за лица друзей, которые не спеша расходились после их последней партии в D&D. Кости больше не стучали по столу. Карты были сложены. Кампания — завершена. Но никто не спешил вставать. Будто если они останутся ещё немного — всё не закончится. Каждый из них думал о своем, о том, что тревожило их молодые души все их детство. Тишину первой нарушила Макс. Она медленно поднялась с дивана, всё ещё сжимая в руках свою книгу. На секунду она замерла, глядя на обложку — и в её глазах блеснули слезы, которые она даже не попыталась скрыть. Она подошла к полке и осторожно поставила книгу на место, словно боялась издать лишний звук. И задержала на ней ладонь чуть дольше, чем нужно.Потом резко отвела руку и отвернулась. — Ладно… — тихо бросила она, а затем стремительно направилась к выходу. Следом поднялся Лукас. Он подошёл к полке чуть быстрее, будто не хотел давать себе времени передумать. Поставил свою книгу — и, почти сразу, хлопнул ладонью по обложке. Глухой звук прозвучал слишком громко в тишине комнаты. Дастин шмыгнул носом и тоже поднялся. Он шёл медленно. Поставил книгу аккуратно, почти бережно… но когда убрал руку, не смог уйти сразу. Обернулся и посмотрел на неё. Как будто пытался запомнить каждую деталь — корешок, потертые края, закладку, торчащую сбоку. И только потом сделал шаг назад. — Мы ведь… ещё сыграем, да? — тихо спросил он, но больше в пустоту, чем к кому-то конкретному. Никто не ответил. Майк подошёл следующим. Он держал свою книгу чуть неловко, как будто не знал, куда деть руки. На секунду он замер перед полкой, глядя на уже стоящие рядом книги — как на что-то завершенное, цельное… и уже прошлое. Он провел пальцами по обложке. Медленно, потом поставил её на место и глубоко выдохнул. Остался Уилл. Книга в его руках казалась тяжелее, чем должна была быть. Он подошёл к полке последним и поставил её. Не убрал руку сразу. Пальцы чуть дрожали. Он смотрел на ряд книг — их истории, их миры, их общее детство, аккуратно выстроенное на этой полке. И понимал — это конец. Он медленно отпустил и обернулся. Комната уже почти опустела. Все начали расходиться — тихо, без лишних слов, будто боялись, что если заговорят, то уже не смогут остановиться. Уилл направился к выходу. Последним. Как и должен был. — Уилл! Он остановился. Сердце пропустило удар. Майк стоял у лестницы, засунув руки в карманы. В его взгляде было что-то непривычное — смесь неловкости и решимости. — Прогуляемся? — сказал он, чуть пожав плечами. — Как раньше. На секунду всё внутри Уилла сжалось. Но он кивнул. — Да. Давай. И, не сказав больше ни слова, они вышли вместе. Оставив за спиной комнату, полку с книгами… и своё детство. Дверь за ними закрылась почти бесшумно. На улице их встретил тёплый вечерний воздух. Лето ощущалось как никогда — в запахе травы, в лёгком ветре, в стрекоте где-то в кустах. Они шли рядом. Сначала — медленно, почти неуверенно, будто заново учились быть просто вдвоем, без остальных, без шума, без смеха, который всегда заполнял паузы. Велосипеды остались у дома впервые за долгое время. — Давно мы так не гуляли, — сказал Майк, глядя вперёд. — Да, — тихо ответил Уилл. Майк шел чуть впереди, потом замедлился, подстраиваясь под шаг Уилла. Иногда их плечи едва касались — случайно. И каждый раз Уилл замирал, стараясь не подать виду. Он не смотрел на Майка. Почти не решался. Потому что боялся — если посмотрит, уже не сможет отвернуться. — Помнишь, как мы сюда на великах гоняли? — наконец сказал Майк, не глядя на него. — Да, — тихо ответил Уилл. — Ты тогда в дерево врезался. Майк усмехнулся. — Эй, это было один раз. — Два, — поправил Уилл. — Ладно, может два. На секунду стало легче. Почти как раньше. Они свернули на знакомую тропинку, ведущую через редкие деревья. Свет стал мягче, золотее. Тени вытянулись, ложась под ноги. Никто не говорил, куда они идут. Но оба знали. Озеро возлюбленных появилось впереди, как воспоминание — тихое, неподвижное. Вода отражала закат, превращая его в расплавленное золото. Они остановились почти одновременно. Потом сели в траву.Не слишком близко.Но и не далеко.Тишина здесь была другой — не неловкой, а глубокой, живой. — Красиво, — сказал Майк, глядя на воду. — Да, — ответил Уилл. Майк сорвал травинку, начал крутить её в пальцах. Уилл подтянул колени к груди, обхватив их руками. Разговор начался сам собой. О мелочах. О старых играх. О том, как Дастин спорил с правилами. Как Лукас злился, когда проигрывал. Как Макс всегда подкалывала Майка. Они тихо смеялись. Будто боялись спугнуть этот момент. Пока не наступила пауза. Та самая. — Странно, — вдруг сказал Майк. — Раньше казалось, что это всё никогда не закончится. Уилл слабо улыбнулся. — Мы просто не думали, что вырастем. — Да… — выдохнул Майк. Его взгляд скользнул по воде, потом — вниз, на траву, которую он начал перебирать пальцами. Уилл сразу это почувствовал. Сердце сжалось. — Уилл… — начал Майк, но остановился. Уилл медленно повернулся к нему. — Да? — Есть кое-что… что я давно хотел спросить. Мир будто сузился до этого момента. До этого взгляда. До этого дыхания между словами. — Когда ты тогда… сказал, что тебе не нравятся девочки… Он не смотрел на него. — Ты сказал, что тебе нравится один парень. Тишина. Ветер едва шевельнул траву. — Я всё это время думал… кто это, — тихо добавил Майк. Уилл замер. Он знал, что этот момент придет, но не думал, что будет так. Так тихо и неотвратимо. — Ты не обязан говорить, — быстро сказал Майк. — Я просто… хотел понять. Уилл опустил взгляд. Пальцы сжались в траве. Сердце билось слишком быстро. — А если… — его голос едва слышно дрогнул, — ты уже знаешь? Майк нахмурился и наконец повернулся к нему. — Тогда я бы не спрашивал. И вот теперь — всё. Здесь, между ними. Закат медленно гас. Свет становился мягче. И времени будто становилось меньше. Уилл закрыл глаза на секунду. — Это ты, — тихо сказал он. Мир будто замер. Ни звука. Ни ветра. Ни дыхания. Только этот момент. Майк не отвёл взгляд. Но и не ответил сразу. Его лицо изменилось — едва заметно, но Уилл это увидел. Удивление. Осознание. И что-то ещё. Что-то, что Уилл не успел понять — потому что уже начал готовиться к худшему. Он сглотнул и отвел взгляд. — Всё нормально, — быстро сказал он, чуть сбивчиво. — Я не жду, что ты— — Подожди, — перебил его Майк. И теперь уже он смотрел на Уилла так, как раньше не смотрел никогда. Уилл вздрогнул, будто от этого слова, как от прикосновения. — Я не— — Нет, — вдруг сказал Уилл, качнув головой. Он не дал ему договорить. Не сейчас. Если он остановится — он больше не сможет сказать ни слова. Он сжал пальцы, глядя куда-то мимо, на воду, на закат, на что угодно, только не на Майка. — Пожалуйста… просто дай мне сказать, — его голос дрогнул, но он продолжил. — Один раз. Майк замолчал. И Уилл вздохнул. Глубоко, как перед прыжком. — Я не помню, когда это началось, — тихо сказал он. — Правда. Будто… это было всегда. Слова выходили осторожно, почти шёпотом, но в них было слишком много правды, чтобы их остановить. — Ты всегда был рядом. С самого начала. И… я просто… привык, наверное. Он слабо усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Или нет. Не привык. Я никогда не рассчитывал, что это взаимно, — продолжил он, чуть быстрее, будто боялся, что его снова перебьют. — Никогда. Он наконец опустил взгляд на свои руки. — Я просто… хотел быть рядом. Тишина. Только его голос. — Когда мы снова начали проводить время вместе… когда всё стало хоть немного как раньше… — Это было… лучшее, что у меня было. Лёгкая дрожь в голосе. — Просто сидеть рядом. Читать комиксы. Смотреть фильмы. Даже молчать. Перед глазами всплывали образы — слишком живые, слишком настоящие. — Ты читаешь… а я рисую у окна… и мне… достаточно. Он закрыл глаза на секунду. — Правда. Ветер слегка качнул траву. — Я был счастлив, — почти неслышно сказал он. И в этих словах было всё. — И поэтому… я ничего не говорил. Он медленно выдохнул. — Потому что знал — если скажу, это может всё разрушить. Тишина снова стала плотнее. — Но потом… — его голос чуть сорвался. — Векна… Он сжал пальцы сильнее. — Он показал мне… что ты скажешь. Что ты сделаешь, если узнаешь. Слова давались тяжелее. — И я… испугался. Он покачал головой, будто сам себе не веря. — Настолько, что решил сказать первым. Чтобы это было… по моей воле. А не потому что меня заставили. Он наконец посмотрел на Майка. Ненадолго. И снова отвёл взгляд. — Иначе… я бы, наверное, никогда не смог. — Но это уже не важно, — тихо добавил он, и в голосе появилась усталость. — Я… уже отпустил это. Он выпрямился чуть, словно собирая себя обратно по кускам. — Ну… пытаюсь. Слабая улыбка, которая не дошла до глаз. — Чувства так быстро не проходят. Пауза. — Но я справлюсь. Он кивнул сам себе. — Я привык. Еще одна пауза. И потом, почти шепотом: — Я просто хотел, чтобы ты знал. Он замолчал, и вместе с этим будто замер весь мир вокруг. Майк смотрел на него, но словно не до конца понимал, что именно только что услышал. Слова Уилла всё ещё звучали в голове, накладывались друг на друга, путались, не давая ухватиться ни за одно из них по-настоящему. Это ты. Майк открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова не складывались. — Я… я не… Он запнулся, провёл рукой по волосам, будто это могло помочь привести мысли в порядок, но внутри было только больше хаоса. — Я не знал… — выдохнул он наконец, и сам же понял, насколько это звучит пусто и неправильно. И в этот момент его накрыло. Не ответом, не пониманием — воспоминаниями. Они вспыхивали одно за другим, как обрывки старой плёнки, слишком быстрые, чтобы их остановить. Уилл, который всегда смотрел на него чуть мягче, чем на остальных. Уилл, который первым замечал, когда с ним что-то не так. Уилл, который оставался рядом, даже когда это было не обязательно. Его тихая улыбка, его взгляд, задерживающийся на секунду дольше, чем нужно, и та едва уловимая грусть, которую Майк раньше не мог объяснить, когда рядом была Джейн. Теперь всё это складывалось в одно, и от этого становилось только тяжелее. — Я просто… — он снова попытался заговорить, но не нашёл, чем закончить эту фразу. Он думал, что понимает Уилла, что знает его лучше всех, но сейчас чувствовал себя так, будто упустил что-то важное, что всегда было прямо перед глазами. Он посмотрел на него — по-настоящему, внимательно, будто впервые пытаясь увидеть всё сразу, и именно это выражение лица, растерянное, потерянное, без единого четкого ответа, стало для Уилла самым понятным. Уилл едва заметно кивнул, словно подтверждая самому себе то, что уже и так знал. — Всё нормально, — тихо сказал он, и в его голосе было слишком много спокойствия, чтобы оно было настоящим. — Я ничего не жду, Майк. Правда. Он сделал короткую паузу, а затем добавил, чуть мягче: — Друзья не лгут, помнишь? Эти слова прозвучали почти так же, как раньше, но теперь в них было что-то окончательное, как будто они ставили точку там, где ещё недавно можно было надеяться на многоточие. Уилл поднялся, не глядя на него. Он не пытался больше ничего объяснить или исправить, потому что уже сказал всё, что мог. — Всё в порядке, — повторил он тише и, развернувшись, направился обратно по тропинке. Майк не остановил его. Он хотел, правда хотел, но мысли все еще путались, не давая вырваться ни одному слову, и он остался сидеть у воды, глядя в сторону, куда ушёл Уилл, пока тот не скрылся за деревьями. Дорога домой казалась бесконечной. Солнце почти исчезло, оставив после себя только бледный, быстро остывающий свет, и воздух становился прохладнее, но Уилл этого не замечал. Он шёл быстро, слишком быстро, будто пытался убежать от собственных мыслей, от только что сказанных слов, от выражения лица Майка, которое все еще стояло перед глазами. Сначала он держался, сжимал зубы, старался дышать ровно и убеждал себя, что всё сделал правильно, что это было необходимо, что он справится, как и говорил. Но где-то на середине пути шаг начал сбиваться, дыхание стало неровным, и в какой-то момент он просто остановился. Он отвернулся от дороги, как будто прятался, хотя вокруг никого не было, и попытался взять себя в руки, но это уже не помогло. Слёзы накрыли резко и бесповоротно. Он закрыл лицо руками, но не смог сдержать ни звука, ни дрожи в плечах. Всё, что он так долго держал внутри, прорвалось наружу сразу, без остатка. — Я всё испортил… — прошептал он сквозь сбившееся дыхание, и эти слова прозвучали так тихо, будто он сам боялся их услышать. Он медленно опустился на корточки прямо у дороги, не думая ни о чём, кроме той тяжести, которая давила изнутри. Слёзы текли без остановки, и в них было всё — страх, стыд, годы молчания и эта любовь, которую он так долго пытался спрятать и которую теперь, казалось, потерял вместе с самым важным человеком. Он сжал пальцы сильнее, уткнувшись в них лицом, и позволил себе сломаться окончательно, потому что держаться больше не было сил.

***

Прошла неделя после того разговора, но для Майка время будто застряло где-то между тихим «это ты» и тем моментом, когда Уилл ушел, не обернувшись. За эти дни они так и не увиделись ни разу, и это оказалось куда тяжелее, чем он мог представить. После победы над Векной всё, казалось, наконец должно было наладиться, но Байерсы вместе с Хоппером переехали в новый дом, чтобы больше не стеснять Уиллеров, и вместе с этим исчезла та простая возможность быть рядом, которая раньше казалась чем-то само собой разумеющимся. Теперь не было ни случайных встреч, ни тихих вечеров в одной комнате, ни привычного ощущения, что Уилл где-то поблизости, и именно это отсутствие вдруг стало оглушающим. Майк почти не спал, проводя ночи в попытках разобрать собственные мысли, которые возвращались к одному и тому же, снова и снова прокручивая разговор у озера, каждое слово, каждую паузу, каждый взгляд. Он ловил себя на том, что пытается найти в этом всём какой-то скрытый смысл, будто упустил нечто важное, что должно было объяснить его состояние, но чем больше он думал, тем сильнее запутывался. Еда потеряла вкус, разговоры с родителями проходили мимо него, и даже привычные вещи перестали отвлекать, потому что всё внутри было занято только одним. Он не понимал, что чувствует, и именно это пугало больше всего. Ведь всю жизнь он был уверен в простоте того, что между ними есть: Уилл был его лучшим другом, самым близким и родным человеком, тем, к кому он тянулся первым, с кем было легче всего молчать, не испытывая неловкости. Это никогда не казалось чем-то необычным, не требовало объяснений, просто существовало, как нечто неизменное. Однако теперь, после признания, привычная картина начала трескаться, и через эти трещины проступали детали, которые раньше он будто не замечал или не придавал им значения. Он вспоминал, как часто смотрел на Уилла, задерживая взгляд чуть дольше, чем на других, как ловил себя на желании быть рядом именно с ним, даже когда рядом были все остальные, как невольно отмечал его внешность — не просто «нормальный» или «симпатичный», а именно красивый. И это осознание сбивало с толку, потому что раньше оно не казалось странным: у него же есть глаза, он просто видел очевидное. Но теперь, когда он пытался сопоставить это с остальным, возникал вопрос, от которого становилось не по себе: почему тогда он никогда не думал так ни о ком другом? Мысли крутились по кругу, не давая покоя, и в какой-то момент Майк понял, что больше не может оставаться с этим один на один, потому что это ощущение медленно, но верно сводило его с ума. Он резко поднялся с кровати, провёл руками по лицу, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, и почти сразу понял, к кому пойдёт, даже не раздумывая над этим решением. Лукас был единственным, с кем он мог поговорить сейчас, не боясь, что его не поймут или, что ещё хуже, отмахнутся. Когда он оказался у дома Лукаса, он даже не стал долго колебаться — просто постучал. Дверь открылась через пару секунд. — Майк? — Лукас удивлённо приподнял брови. — Ты в порядке? Майк открыл рот, но вместо заготовленной фразы вырвалось совсем другое: — Мне нужна помощь. Лукас сразу стал серьёзнее. — Окей… заходи. Они прошли в комнату, и только когда дверь закрылась, Майк понял, что теперь отступать уже некуда. Он провёл рукой по волосам, нервно выдохнул и начал ходить туда-сюда, не зная, с чего начать. Наконец он остановился и, не глядя прямо на Лукаса, заговорил о том, что произошло у озера, о признании Уилла и о том, как после этого всё внутри будто перевернулось. Он говорил сбивчиво, иногда возвращаясь к одним и тем же вещам, пытаясь объяснить, как начал вспоминать каждую деталь поведения Уилла, каждую улыбку, каждый взгляд, которые теперь казались ему значимыми, хотя раньше он не задумывался об этом. Он признался, что скучает по нему, но эта тоска ощущается иначе, чем раньше, глубже и болезненнее, словно вместе с отсутствием Уилла исчезло что-то важное внутри него самого. Слова давались тяжело, особенно когда он дошёл до того, что всегда считал Уилла красивым, и теперь это вдруг перестало быть просто нейтральным фактом, превратившись во что-то, что требовало осмысления. Он не понимал, что всё это значит, не мог разложить свои чувства по полочкам и боялся, что уже сделал что-то непоправимое, разрушив то, что было между ними. Когда он замолчал, в комнате повисла тишина, но на этот раз она не давила так сильно, потому что теперь эти мысли больше не были заперты только внутри него, и, глядя на Лукаса, Майк впервые за всё это время почувствовал, что, возможно, в этом хаосе всё-таки можно разобраться, если не пытаться делать это в одиночку. Лукас какое-то время молчал, не перебивая и даже не двигаясь, словно давая словам Майка улечься и перестать звучать как хаос. Он не выглядел удивленным настолько, насколько Майк, возможно, ожидал, скорее сосредоточенным, внимательным, как будто пытался не дать другу утонуть в собственных мыслях, даже если сам ещё не до конца понимал, как именно это сделать. — Окей, — наконец тихо сказал он, чуть выдохнув. — Давай не будем пытаться разобраться во всём сразу, потому что ты сейчас сам себя пугаешь. Майк нервно провёл рукой по волосам, остановился посреди комнаты и посмотрел на него так, будто цеплялся за единственную возможность не сорваться окончательно. — Я просто не понимаю, — выдохнул он. — Всё это не имеет смысла. Я всегда думал, что это просто дружба. И это и была дружба. Лукас слегка наклонил голову, внимательно наблюдая за ним. — Слушай, — сказал он спокойнее, чем обычно. — Ты же сам только что описал человека, с которым тебе максимально важно быть рядом. За которым ты скучаешь сильнее всего. О котором ты думаешь постоянно. Это уже не звучит как “просто дружба”, Майк, это звучит как… что-то большее, только ты пока не знаешь, какое именно. Майк открыл рот, чтобы возразить, но слова не сразу нашлись, и он только сильнее нахмурился, будто пытался удержаться за привычное объяснение. — Но мы всегда были друзьями, — упрямо сказал он, почти отчаянно. — Я не… я не менялся. — А тебе и не обязательно меняться, — спокойно ответил Лукас. — Чувства не всегда приходят как что-то новое и чужое. Иногда ты просто начинаешь понимать то, что уже давно было, но ты не обращал внимания. Он чуть наклонился вперёд, опершись локтями о колени. — Ты говоришь, что скучаешь по нему не так, как раньше, верно? Майк замер на секунду, потом медленно кивнул. — И что ты теперь замечаешь то, чего раньше не замечал. Ещё один кивок, уже менее уверенный. Лукас выдохнул, будто подбирая слова аккуратно, чтобы не разрушить то, что у Майка и так держалось на честном слове. — Тогда, может, дело не в том, что ты внезапно “стал другим”, а в том, что ты просто… наконец начал смотреть честно, — сказал он тише. — Без привычки отмахиваться от того, что тебе на самом деле важно. Майк опустился на край кровати, ссутулившись, и на секунду закрыл лицо руками. — Но он сказал это, — глухо произнёс он. — И теперь всё странно. Лукас не перебил. — Я не знаю, что я должен чувствовать, — продолжил Майк, голос стал тише. — Я думаю о нём, и мне плохо. И хорошо одновременно. И я злюсь на себя, потому что я ничего не понял раньше. Лукас кивнул, словно это было именно то, что он ожидал услышать. — Это нормально, — сказал он просто. — Ты не обязан был понимать сразу. Майк поднял взгляд. — Но что, если я всё испортил? Лукас помолчал немного дольше, чем раньше, потом ответил осторожнее: — Ты не испортил факт того, что он тебе это сказал. Он сам принял решение. А ты сейчас не “ломаешь” всё, ты просто пытаешься разобраться в том, что уже случилось. Он чуть откинулся назад, задумчиво глядя в сторону. — И если честно… — добавил он после паузы, — ты сейчас больше звучишь не как человек, который “ничего не чувствует”, а как человек, который слишком много чувствует и не знает, куда это всё деть. Эти слова застряли в комнате, и Майк не сразу ответил. Он просто сидел, смотря в пол, будто впервые за неделю позволил себе не убегать от собственных мыслей. — Я просто… не хочу его потерять, — тихо сказал он наконец. Лукас слегка кивнул, уже мягче. — Тогда, может, это и есть твоя точка отсчёта, — ответил он. — Не “что я чувствую”, а “что для тебя важно”. А дальше ты разберешься. Не сегодня, не за пять минут, но разберешься. Прошла ещё почти неделя, прежде чем Майк понял, что больше не может оставаться один со своими мыслями. Разговор с Лукасом немного успокоил его, но не дал ответа, который он так отчаянно искал, и вместо ясности внутри образовалась только новая, более тихая тревога. Он всё чаще ловил себя на том, что просто сидит и смотрит в одну точку, не замечая времени, прокручивая в голове одно и то же — Уилл, его слова, свой ответ, свое молчание. Мысль о том, что он должен что-то сделать, пришла внезапно, но на этот раз не исчезла. Ему нужно было услышать кого-то, кто скажет прямо, без попыток смягчить или обойти. И в какой-то момент он понял, что этим человеком может быть Макс. Он долго колебался, прежде чем пойти к ней, стоял у двери своего дома, потом снова возвращался в комнату, потом снова выходил, пока наконец не заставил себя просто идти, не давая себе времени передумать. Дорога до дома Макс казалась странно длинной, хотя он знал ее почти наизусть. Он шёл быстро, но не из уверенности — скорее из страха остановиться и повернуть назад. Когда он наконец постучал, сердце билось слишком громко, и на секунду ему даже захотелось уйти, но дверь открылась почти сразу. Макс посмотрела на него с привычной дерзостью, чуть приподняв бровь. — Ты выглядишь так, будто сейчас скажешь что-то, что мне не понравится, — спокойно заметила она, отступая в сторону, чтобы впустить его. Он прошёл внутрь неуверенно, остановился посреди комнаты и какое-то время просто молчал, собираясь с мыслями, пока Макс не села напротив, не торопя его, но и не давая возможности спрятаться за паузой. Он вкратце рассказал о том, что произошло у озера возлюбленных. — Я не понимаю, что происходит, — наконец выдохнул он. Макс фыркнула почти сразу, без злости, но с явной усталой прямотой. — Да ладно, правда? — она скрестила руки. — Майк, ты сейчас единственный человек, который “не понимает”. Все остальные уже давно всё сложили в голове. Он нахмурился. — Что это значит? Макс посмотрела на него внимательно, чуть наклонив голову. — Это значит, что все знали, что Уилл любит тебя, — сказала она спокойно, как факт, который давно перестал быть новостью. — И только ты ходил вокруг и делал вид, что это просто дружба и всё нормально. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. — Я не… — он запнулся, потом резко выдохнул. — Я не слепой. Макс резко усмехнулась. — Майк, ты сейчас именно это и демонстрируешь. Он опустил взгляд, сжал пальцы. — Я просто не думал, что это… так. — А ты вообще часто думаешь о том, что чувствуют другие? — спокойно, но жестко спросила она. — Или тебе нужно, чтобы всё сказали прямо в лицо, иначе ты не замечаешь? Он хотел возразить, но слова застряли. Макс выдохнула, чуть смягчаясь, но не теряя прямоты. — Меня больше злит не то, что ты не понял, — продолжила она. — А то, что сейчас ты ведёшь себя так, будто мир рухнул, и ты жертва ситуации. Майк сжал челюсть. — Я не жертва. — Тогда перестань себя так вести, — спокойно отрезала она. Повисла короткая тишина, и только тогда он заговорил снова, уже тише. — Перед тем, как Оди, вернее Джейн пожертвовала собой… — он замялся, глотая ком в горле. — Мне было видение. Или… что-то вроде этого. Я не знаю, реально ли это было. — Она как будто прощалась со мной, — продолжил он, голос стал глуше. — Сказала, что любит меня. А я… я даже тогда не смог это сказать в ответ. Ни ей, ни даже себе в голове. Он выдохнул, опуская взгляд. — Я всё испортил. Я никогда не был для нее тем, кем должен был быть. Я не был нормальным парнем. Не был рядом, как должен был. Макс молчала несколько секунд, а потом неожиданно тихо фыркнула, почти сдержанно смеясь. Он поднял на неё взгляд с недоумением. — Что? — Ты сейчас звучишь так, будто тебе выдали инструкцию “как быть идеальным парнем”, и ты провалил экзамен, — сказала она спокойно. — Джейн не глупая. Она всегда знала, что ты не любишь ее так, как она хотела. Майк вздрогнул. — И… ты думаешь, ей было нормально с этим? Макс пожала плечами, но взгляд стал мягче. — Ей было больно. Конечно. Но она не дура. И она всё равно пыталась жить дальше, потому что она сильнее, чем ты сейчас о себе думаешь. Она сделала паузу. — И она бы не хотела, чтобы ты сейчас сидел и разносил себя за то, что не можешь переписать прошлое. Майк тихо выдохнул, и в этом выдохе было слишком много усталости. — Я просто хотел быть для неё хорошим другом, — сказал он. — Хотел заботиться. Быть рядом. Но я даже с этим не справился. Макс неожиданно поднялась и, к его удивлению, слегка толкнула его плечом — не грубо, но достаточно, чтобы он поднял на неё взгляд. Она почти никогда так не делала. — Перестань, — сказала она тише. — Ты не “провалился”. — Ты сейчас застрял, потому что боишься одного простого вопроса, — продолжила она. — Ты вообще готов принять то, что Уилл чувствует к тебе, или нет? Майк открыл рот, но не ответил.Макс чуть склонила голову. — Потому что вариантов у тебя не так много, — спокойно сказала она. — Либо ты перестаешь прятаться в этом своем “я ничего не понимаю” и честно смотришь на него и на себя. Либо ты остаешься в этом состоянии и всю жизнь будешь жалеть, что даже не попытался. Она отвела взгляд к окну, потом снова посмотрела на него. — Но если ты думаешь, что Уилл тебя за это будет ненавидеть… — она коротко усмехнулась. — Ты вообще его не знаешь. Он бы скорее ненавидел себя за то, что ты страдаешь из-за него. Тишина после слов Макс не была пустой — она словно впервые за долгое время не давила, а просто позволяла Майку дышать, пусть и неровно, но уже без ощущения, что всё внутри окончательно рушится. Он сидел, уставившись в пол, и пытался уложить в голове всё, что только что услышал, но мысли больше не метались так хаотично, как раньше — они впервые начали хоть немного выстраиваться в что-то похожее на путь, а не на тупик. Макс посмотрела на него ещё несколько секунд, чуть прищурившись, будто оценивая, насколько он сейчас вообще в состоянии что-то воспринимать, а потом неожиданно тихо выдохнула и встала. Майк даже не сразу понял, что она делает, пока она не подошла ближе и не остановилась прямо перед ним. — Слушай, — сказала она уже мягче, чем раньше, и в её голосе впервые за весь разговор не было жёсткости. — Ты, конечно, идиот. Майк поднял на неё взгляд, но возразить не успел. — Но, — добавила она, слегка наклонив голову, — ты умный идиот. Это, к сожалению, худший и одновременно лучший тип. Он растерянно моргнул, и уголок его губ дрогнул, будто он не до конца понял, можно ли сейчас вообще реагировать. Макс закатила глаза, как будто сама себе не верила, что это говорит, а потом вдруг шагнула вперёд и обняла его. Это было неожиданно настолько, что Майк сначала даже не пошевелился, просто замер, чувствуя, как его привычный мир, где Макс всегда была резкой и отстраненной, снова чуть сдвигается. Объятие не было неловким или формальным, скорее коротким, но настоящим, тёплым, таким, от которого не ждёшь, но которое почему-то попадает прямо туда, где особенно больно. — Ты разберешься, — тихо сказала она, не отстраняясь сразу. — Просто не делай вид, что ты ничего не чувствуешь, и не пытайся решить всё за один день. Она чуть отстранилась, посмотрела на него и добавила уже привычнее, с лёгкой насмешкой, но без злости: — И, пожалуйста, перестань вести себя так, будто ты единственный человек в Хоукинсе, который не умеет разбираться в своих чувствах. Это буквально наш общий диагноз. Майк выдохнул — не резко и не с напряжением, а как будто что-то внутри действительно немного отпустило. Он кивнул, всё ещё немного потерянный, но уже не такой утонувший в себе, как раньше. Макс отступила назад, скрестив руки, и чуть прищурилась, как будто снова возвращаясь к своей обычной манере держаться. — И да, — добавила она напоследок, уже направляясь к окну, — Уилл тебя не ненавидит. Даже если ты сейчас сам себя за это ненавидишь. Так что прекрати драматизировать раньше времени. И в этой простой, почти грубой уверенности было что-то, что Майк впервые за всё это время смог просто принять, не споря и не разрушая внутри себя ещё больше. После разговора с Макс Майк какое-то время просто сидел у неё дома, будто боялся, что если встанет слишком резко, всё сказанное снова рассыплется в голове на хаотичные куски. Но постепенно внутри стало появляться странное, непривычное ощущение — не уверенность, нет, скорее направление, тонкая нить, за которую можно было ухватиться и не потеряться окончательно. И первым импульсом было пойти к Дастину, как будто привычный голос друга мог закрепить хоть какую-то почву под ногами, вернуть ощущение нормальности. Он быстро дошёл до его дома, постучал, почти не думая, но дверь открылась не сразу, а когда наконец открылась, оказалось, что Дастина нет. Мама сказала, что он ушёл ещё утром и не возвращался, и это странным образом только усилило ощущение пустоты, будто сама реальность подсказывала, что больше нет безопасных мест, где можно спрятаться и просто «обсудить». И тогда решение пришло уже не как мысль, а как необходимость, от которой невозможно было отвернуться. Если он хочет что-то исправить или хотя бы понять, он должен увидеть Уилла. Не через кого-то, не в мыслях, не в воспоминаниях, а прямо сейчас, даже если от одной этой идеи внутри всё сжималось. Дорога до дома Байерсов казалась длиннее, чем когда-либо, хотя он шёл туда не впервые. Каждый шаг отдавался в груди тяжестью, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилось чувство, что он может не выдержать разговора, который сам же и собирался начать. Но он всё равно дошёл, остановился у двери на секунду дольше, чем нужно, глубоко вдохнул и постучал. Дверь открылась почти сразу. Но это был не Уилл. На пороге стоял Джонатан. И Майк сразу понял по его взгляду, что это не будет обычный разговор. — Ты серьёзно сейчас пришёл сюда? — голос Джонатана был низким, резким, и в нём не было привычной мягкости, к которой Майк успел привыкнуть. Он даже не отступил в сторону, просто смотрел на него так, будто едва сдерживался. Майк растерялся. — Мне нужно… мне нужно поговорить с Уиллом. Джонатан коротко усмехнулся, но без капли веселья. — Поговорить? — переспросил он. — Ты сейчас хочешь «поговорить» после того, как он две недели не выходит из комнаты? Майк замер. — Что?.. — Он не выходит, — жёстко сказал Джонатан. — Вообще. Почти не ест, почти не спит. Просто заперся там и делает вид, что мира не существует. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал, и он инстинктивно сделал шаг вперёд. — Я… я не хотел… — Не хотел? — голос Джонатана стал еще резче. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Он наклонился чуть ближе, и теперь в его взгляде было уже не просто раздражение, а сдерживаемая злость. — Это его картина, — сказал он тихо, но чётко. — Та, которую он «подарил от Оди». Это он её сделал. Это он всё это время говорил через нее, через слова, которые ты даже не попытался услышать. Майк почувствовал, как внутри всё сжимается. —Ему нужен был ты. Всегда только ты. Пауза была короткой, но тяжелой. — А теперь он там, — Джонатан кивнул в сторону дома, — и я не знаю, как его оттуда вытащить. На секунду его голос дрогнул, и в нём прорвалось то, что он пытался скрыть. — И знаешь, что самое хреновое? — добавил он тише. — Я был в той машине. Я видел, как он плакал после тебя. Майк побледнел. — Я… я не хотел, чтобы он… — Ты не думал, — резко перебил Джонатан. И в этих словах не было преувеличения. Майк попытался сделать вдох, но получилось неровно. — Мне нужно его увидеть, — сказал он почти отчаянно. — Пожалуйста. Я не могу так. Я больше не могу просто… Джонатан смотрел на него ещё несколько секунд, всё ещё напряжённый, всё ещё злой, но в этой злости уже было меньше желания ударить и больше — усталость. — Ты правда думаешь, что ты сейчас пришел его спасать? — тихо спросил он. Майк сглотнул, не находя ответа, потому что честный ответ был сложнее, чем он был готов признать. Но одно он знал точно. — Мне нужен он, — выдохнул он. — Я просто… должен его увидеть. Джонатан молчал несколько секунд, глядя на Майка так, будто взвешивал не слова, а решение — пустить его дальше или окончательно закрыть перед ним дверь. В конце концов он выдохнул, резко, почти зло, и голос его стал ещё более жёстким, чем раньше. — Один раз, — сказал он тихо, но с такой тяжестью, что это прозвучало как предупреждение. — Только один блядский раз. Он сделал шаг в сторону, пропуская Майка внутрь, но тут же добавил, не отводя взгляда: — И если ты снова заставишь его плакать, я клянусь, я тебе прострелю ноги. Пауза повисла густая, неприятная, и в этих словах не было ни намека на шутку. — Я не шучу, — спокойно уточнил он. Майк кивнул, сглотнув, не находя, что ответить, потому что понимал — это не угроза, это предел. Он прошёл внутрь дома почти автоматически, чувствуя, как каждый шаг даётся тяжелее предыдущего. Воздух внутри казался плотнее, тише, и это тишина была неправильной, напряженной, будто сам дом знал, зачем он здесь пришел. Джонатан не сопровождал его дальше, только стоял где-то позади, не сводя с него взгляда, пока Майк медленно шёл по коридору. Комната Уилла была впереди. Он знал это место, знал эту дверь, но сейчас она казалась чужой, как будто между ними появилось что-то, чего раньше не было и что уже нельзя просто игнорировать. Он остановился перед ней. Сердце билось так сильно, что казалось, его можно услышать. В груди всё сжималось, ладони стали холодными, а мысли снова начали путаться, но на этот раз от страха другого рода — не от непонимания, а от того, что за этой дверью может быть ответ, который нельзя будет отменить. Майк сделал вдох, потом еще один, но легче не стало. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать себя обратно по частям, и только тогда понял, что стоит здесь уже слишком долго. — Ладно… — тихо выдохнул он сам себе. И постучал. За дверью послышалось движение, затем тихий, усталый голос, в котором не было ни злости, ни сил — только вымотанность. — Джонатан, если это ты, оставь меня в покое… я не хочу есть, не хочу выходить, ничего не хочу, — пауза была короткой, но тяжелой. — Мама… это тоже к тебе относится. Я правда не хочу никого видеть. Мне нужно одиночество сейчас. Слова оборвались, и снова повисла тишина, плотная, как будто сама комната держала их внутри. И только через несколько секунд, почти неслышно, раздался другой голос. — Это я… Майк. Тишина после этого стала другой. Не просто пустой — напряженной, будто воздух внутри комнаты резко изменился. Уилл замер. Он стоял посреди комнаты, не двигаясь, и сначала даже не был уверен, что действительно это услышал. Потому что за эти две недели голос Майка перестал быть чем-то реальным, он стал воспоминанием, болезненной мыслью, которая приходила ночью и не отпускала. Он медленно поднял голову, будто пытаясь понять, не обман ли это слуха. Сердце сжалось так резко, что стало трудно дышать. — Майк?.. — вырвалось у него почти беззвучно. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, неуверенно, как будто пол под ногами мог исчезнуть в любой момент. Каждый шаг давался тяжело, потому что вместе с надеждой поднимался и страх — что за дверью никого нет, что это снова его разум играет с ним, что он снова услышал то, чего нет. Он остановился прямо перед дверью. Рука дрогнула, когда он потянулся к ручке, и на секунду он просто замер, не решаясь повернуть её. Если это не он — он не выдержит. Но если это он… Уилл сделал короткий, рваный вдох и, почти заставляя себя, медленно открыл дверь. Уилл открывал дверь медленно, будто боялся, что за ней никого не окажется, и в то же время — что там действительно стоит Майк. И когда он увидел его, реального, живого, стоящего прямо перед ним, всё внутри на секунду будто оборвалось. Он замер, не веря глазам, и только спустя несколько секунд смог выдохнуть: — Майк… что ты здесь делаешь? Голос прозвучал хрипло, тихо, как будто он давно не использовался вслух. Майк тоже не сразу ответил. Он смотрел на Уилла и чувствовал, как внутри всё сжимается сильнее с каждой секундой. Потому что тот выглядел иначе. Не так, как в его памяти, не так, как в те короткие моменты между хаосом и нормальностью. Уилл был бледнее, чем обычно, с впалыми глазами, под которыми залегли тёмные тени, будто он не спал нормально уже очень давно. Его футболка висела на нём чуть свободнее, и Майк почти сразу узнал её — когда-то это была его футболка, и от этого почему-то стало ещё больнее. Волосы были растрепаны, небрежно падая на лоб, как будто он даже не пытался привести себя в порядок все эти дни. И всё же, несмотря на это, несмотря на усталость, на сломанный вид, на тишину, в которой он стоял, Уилл оставался до безумия красивым. Это мысль ударила Майка неожиданно и слишком ясно, чтобы её можно было оттолкнуть. Его мягкие черты лица, маленькая родинка над губой, яркие глаза, которые сейчас смотрели на него с такой отчаянной, тихой нежностью и растерянностью, что у Майка болезненно сжалось сердце. Он заставил себя вдохнуть и, почти автоматически, кивнул в сторону комнаты, как будто это могло хоть немного отвлечь его от того, что он сейчас чувствует. — Можно… я войду? Нам нужно поговорить. Уилл не сразу отступил, но всё же пропустил его внутрь. Майк вошёл и на секунду просто застыл, оглядывая комнату, будто пытаясь за что-то зацепиться, чтобы не утонуть в собственной нервозности. И почти сразу, совершенно не к месту, выдавил: — У тебя… новые шторы. Они… светлее стали. Комната выглядит… иначе. Он тут же понял, насколько это глупо звучит, и отвел взгляд, проводя рукой по затылку. Уилл не сдвинулся с места. Он всё ещё стоял у двери, будто не до конца веря, что это реально, и снова спросил, уже чуть громче, но всё так же тихо: — Майк… что ты здесь делаешь? Майк стоял посреди комнаты, и впервые за всё время ему казалось, что стены здесь стали слишком близкими. Он смотрел на Уилла и не мог собрать мысли в одно целое, потому что всё, что он готовил по дороге сюда, внезапно рассыпалось, как только он увидел его — настоящего, уставшего, слишком хрупкого и при этом до боли живого. — Я… — начал он и сразу же запнулся, сглотнув. — Я не… я не знаю, с чего начать. Он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя напряжение. — Я просто… много думал о тебе. Всё это время. И я… я скучаю по тебе, Уилл. Очень. Он замолчал на секунду, но потом, словно боясь снова потерять смелость, добавил быстрее: — Я хочу, чтобы ты был рядом. Я не понимаю, как это всё должно работать теперь, но я не могу просто… не видеть тебя. И это, кажется, стало точкой, после которой всё сорвалось. — Нет, — резко сказал Уилл, голос дрогнул, но тут же стал жёстче. — Не надо. Майк замер. — Не надо приходить сюда и… и делать вид, что тебе меня жаль. Он шагнул ближе, и в его взгляде впервые за всё время вспыхнуло что-то острое, почти болезненное. — Я не хочу быть для тебя “бедным влюбленным другом”, которого ты пришел пожалеть. Майк растерянно моргнул. — Жалость?.. Уилл, я не… — Тогда что это? — перебил его Уилл, голос сорвался сильнее, чем он хотел. — Почему ты здесь, Майк? Почему сейчас? Майк открыл рот, но не успел ответить, потому что Уилл уже говорил дальше, быстрее, будто слова вырывались сами, несмотря на него. — Ты говоришь “друг”, — с горькой усмешкой сказал он. — Но это никогда не было просто дружбой, и ты это тоже знаешь. Просто ты всегда делал вид, что не видишь. Майк нахмурился, почти инстинктивно. — Что ты вообще… — Потому что я не хотел быть просто другом! — резко сказал Уилл, и голос наконец сорвался по-настоящему. — Никогда. Не с тобой. Комната будто замерла. Уилл тяжело выдохнул, но остановиться уже не мог, слова шли, как лавина, которую он слишком долго держал внутри. — Это всегда было больше. Всегда. И это… это было одновременно лучшим и худшим, что со мной происходило. Потому что ты был рядом, и это делало меня счастливым, но каждый раз, когда я понимал, что для тебя это просто “дружба”, мне было… Он резко замолчал, сглотнул, будто пытался не сорваться окончательно. — Мне было больно, Майк. Он смотрел прямо на него, и в этом взгляде было слишком много всего — усталость, злость, любовь, которую он больше не мог прятать. — Мы не друзья, — тихо, но жёстко сказал он. — Потому что настоящий друг не хочет целовать своего друга. Майк резко сделал шаг вперёд. — Хватит. Уилл осёкся. Майк дрожал, но голос стал неожиданно твёрдым. — Просто… остановись. Один раз. Просто послушай меня. Он сглотнул, пытаясь удержать всё внутри, что снова начало подниматься. — Ты говоришь за меня так, будто уже всё решил. Но ты не дал мне сказать ни слова. Ни одного. Тишина повисла густая, напряженная, как будто даже воздух между ними стал тяжелее. Уилл стоял напротив него, все еще напряженный, с дрожью в руках, которая появлялась только тогда, когда он слишком долго держал всё внутри. Его взгляд был острым, но в нём уже читалась усталость — та самая, когда боль становится привычнее, чем надежда. — Говори, — тихо сказал он, и голос его прозвучал холоднее, чем он сам, наверное, хотел. — У тебя есть три минуты. Потом оставь меня в покое. И он отступил на шаг, будто ставя невидимую границу, за которую больше не собирался никого пускать. Майк на секунду застыл, словно его ударили этим спокойствием. В голове всё смешалось окончательно: слова Уилла, разговор с Лукасом, голос Макс, собственный страх, вина, недосказанность. Он попытался вдохнуть глубже, но воздух будто не проходил нормально. — Я… — начал он и сразу сбился. — Я много думал. Всё это время. И я… я пошёл к Лукасу. Он… он помог мне понять, что я вообще не один это всё придумываю в голове. А Макс… она просто сказала мне прямо, как всегда, что я идиот. Он нервно усмехнулся, но тут же стал серьёзнее. — И она была права. Он сделал шаг ближе, но остановился, не уверенный, что ему вообще позволено. — Я правда был слепым идиотом, Уилл. Я… я не видел ничего. Или не хотел видеть. Я думал, что всё это просто дружба, потому что так было проще. Голос дрогнул. — А ты… ты всегда был самым важным человеком для меня. Не “другом”, не “лучшим другом”, а… чем-то больше. Я просто не знал, как это назвать. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь удержать себя в реальности. — Когда тебя… когда мы думали, что ты умер… у меня просто всё рухнуло. Я не знал, как жить дальше. Я… я хотел пойти за тобой. Он замолчал на секунду, и это признание повисло в комнате тяжёлым, почти физическим грузом. — Я знаю, как это звучит, — тихо добавил он. — Но это правда. Уилл резко вдохнул, но не перебил. Майк сглотнул и продолжил, уже быстрее, будто боялся снова потерять смелость. — И я… я считал тебя самым красивым человеком на свете. Всегда. Просто… никогда не думал, что это что-то значит. Он на секунду отвёл взгляд, а потом снова посмотрел прямо на Уилла. — И я знаю про картину. Уилл замер. Это было видно сразу — как будто в нём что-то резко оборвалось и собралось заново в неверии. — Что?.. — выдохнул он почти беззвучно. Майк кивнул, тяжело. — Я знаю, что она была от тебя. Не от Оди. Тишина стала плотной. Уилл выглядел так, будто не до конца понимает, как это вообще возможно. — Зачем… — голос его дрогнул. — Зачем ты тогда сказал, что это от Оди? Он сжал пальцы. — Я хотел помочь, — тихо ответил Уилл, почти шёпотом. Майк резко покачал головой, и в этом движении было слишком много боли. — Ты этим не помог, Уилл. Ты просто… взял на себя мою вину. Я бы и так чувствовал себя ужасно из-за того, что не люблю её так, как она меня. Но ты сделал так, будто это ещё и твоя ответственность. Он сделал короткий вдох. — Но это не так... И голос Майка стал тише, но твёрже, чем раньше. — Я не знаю, как правильно это сказать. Я правда не знаю. Но я знаю одно. Он посмотрел на него так, будто наконец перестал убегать. — Ты для меня — не просто друг. Ты… мое все. Майк стоял перед ним, и всё внутри него было напряжено до предела, будто любое неверное слово могло окончательно всё разрушить. Он сделал шаг вперёд, почти неосознанно, и голос его сорвался, но он всё равно продолжил. — Дай мне шанс, — быстро сказал он. — Пожалуйста. Я… я всё могу исправить. Я просто… я понял слишком поздно, но я понял. Уилл резко выдохнул и покачал головой, и в этом движении было не столько злость, сколько усталое неверие. — Нет, — тихо сказал он. — Это не шанс, Майк. Это… жалость. Майк нахмурился. — Что? — Если бы я ничего не сказал, — продолжил Уилл, голос дрогнул, но он не остановился, — ты бы никогда к этому не пришел. Ты бы просто жил дальше, как жил. А сейчас ты здесь только потому, что тебе стало… неудобно. Потому что я разрушил твою картинку. Майк резко шагнул ближе. — Это не так. — Это именно так, — спокойно, но больно ответил Уилл. — Это эмоции, Майк. Шок. Вина. Паника. Но не правда. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. Майк сжал пальцы, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы просто не сорваться. — Тогда скажи мне, — тихо, почти отчаянно произнёс он. — Что я должен сделать, чтобы ты мне поверил? Уилл замер. — Ничего, — сказал он. — Просто… дай мне двигаться дальше. Без тебя. Без этого. Без всего, что меня душит. Он отвёл взгляд, словно это было единственное, что он мог выдержать сейчас. Майк застыл. И потом резко, почти с болью, покачал головой. — Нет. Уилл снова посмотрел на него. — Нет, — повторил Майк уже твёрже, делая шаг вперёд. — Я не оставлю тебя. Никогда. Я не смогу просто уйти, потому что… Он остановился. Слова застряли в горле. Вся решимость, вся боль, вся правда, которую он наконец начал понимать, собрались в одной точке и не давали говорить дальше. Он хотел сказать это. Он почти сказал. Потому что я люблю тебя. Пауза повисла между ними слишком резко, слишком громко. И Уилл понял. Он понял раньше, чем Майк успел это произнести. Его взгляд дрогнул, и на губах появилась слабая, почти болезненная улыбка — не радостная, а та, в которой было слишком много понимания и слишком мало надежды. — Ты никогда не сможешь это сказать, — тихо произнес он. Уилл стоял перед ним, и в его голосе уже не осталось ни злости, ни аргументов — только полная, выжженная усталость, как будто внутри больше не было места ни для чего, кроме боли. — Уходи, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Уходи и больше никогда не возвращайся. И только после этого голос его окончательно сломался. Он резко вдохнул, будто хотел удержать себя, но не смог. Руки дрогнули, и он закрыл рот ладонью, пытаясь заглушить звук, но всё равно сорвался на тихие, рваные всхлипы. Плечи едва заметно задрожали, и он отвернулся, будто даже сейчас пытался спрятаться, не показать, насколько ему больно. Майк замер. Эти слова должны были стать концом. Он это понимал. Он чувствовал, как что-то внутри него проваливается окончательно, потому что это не спор, не ссора — это граница, которую ему только что указали. И он ее пересек. Но он не смог сдвинуться с места. Не смог уйти. Потому что перед ним стоял Уилл — тот самый человек, без которого всё остальное вдруг теряло смысл, и который сейчас разрушался у него на глазах. И в следующую секунду Майк шагнул вперёд. Он не дал себе времени подумать. Просто резко, почти отчаянно, притянул Уилла к себе, крепко обнимая, будто пытаясь удержать его от того, чтобы он окончательно рассыпался. — Нет… — выдохнул он, прижимая его сильнее. — Нет, пожалуйста… Уилл вздрогнул и попытался вырваться, резко дернулся в его руках, но хватка Майка была слишком сильной — не грубой, не жестокой, а отчаянной, как будто он держал не человека, а единственное, что у него осталось. — Отпусти, — сорвано сказал Уилл, но голос утонул в слезах. Майк не отпустил. Он только прижал его ближе, чувствуя, как сердце бьется слишком быстро, слишком громко, будто пытается вырваться наружу вместе с этим моментом. И тогда Уилл перестал бороться, но не обнял в ответ. Он просто стоял, руки вдоль тела, напряженный, сломленный, и тихо плакал, не двигаясь, как будто даже прикосновение теперь было чем-то, что он не мог позволить себе принять. Майк уткнулся лбом ему в макушку, и голос его стал почти неслышным, сорванным, полным паники и вины. — Прости меня… — прошептал он. — Пожалуйста… не оставляй меня. Я не могу без тебя… прошу… Майк постепенно ослабил объятие, не отпуская полностью, будто боялся, что если разожмет руки хоть на секунду — Уилл снова исчезнет или окончательно закроется в себе. Его дыхание всё ещё было сбитым, но теперь в нём появилась осторожность, почти трепет. Он чуть отстранился и медленно поднял ладони к лицу Уилла, аккуратно, как будто тот мог разбиться от любого неверного движения. Пальцы мягко легли на его щёки, не давая отвернуться или спрятаться, но и не удерживая насильно — просто оставаясь рядом. Уилл был весь в слезах, ресницы мокрые, дыхание рваное, губы дрожали, и всё его лицо выглядело так, будто он держится из последних сил. Но при этом в глазах… в них было слишком много всего сразу — отчаянная любовь, боль, усталость, нежность, которая не исчезла даже сейчас. И от этого у Майка внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Он не нашёл слов. Поэтому просто наклонился и очень осторожно коснулся губами его лба — тихо, бережно, почти как обещание, которое он боялся произнести вслух. Затем так же мягко поцеловал правую щёку, потом левую, задерживаясь на мгновение, словно пытаясь стереть следы слёз теплом своих прикосновений. Пальцы слегка прошлись по его коже, аккуратно, почти невесомо. Он попытался что-то сказать, но голос не сразу послушался, и вместо слов из него вырвался только тихий, дрожащий выдох. И только потом, почти в самые губы, он наконец смог произнести: — Я люблю тебя. Эти слова прозвучали тише, чем шепот, но тяжелее, чем всё, что он говорил до этого. И в следующую секунду он снова наклонился — осторожно, почти неуверенно, будто давая Уиллу последний шанс отстраниться… и коснулся его губ. Поцелуй ощущался как что-то невозможное, как если бы весь мир на секунду перестал существовать и остались только они двое. Для Майка это было похоже на взрыв тишины внутри — всё, что копилось неделями, месяцами, годами, вдруг разом сорвалось, и от этого у него закружилась голова. Перед глазами будто вспыхнули искры, ноги стали ватными, и он едва удержался, чтобы не осесть на месте, цепляясь за Уилла так, будто тот был единственной опорой в реальности. Уилл на секунду замер, словно не веря, что это действительно происходит. Слово «люблю» всё ещё отдавалось в нём эхом, слишком ярким, слишком невозможным, потому что он слишком долго ждал его и в то же время слишком давно перестал верить, что когда-нибудь услышит. И всё же это было здесь — настоящее, живое, сказанное ему. Майк отстранился совсем немного, едва разрывая контакт, только чтобы перевести дыхание, и голос его был тихим, дрожащим, но уже не таким потерянным, как раньше. — Знаешь… как только я это сказал, я понял, что это самое правильное, что я когда-либо говорил в своей жизни… Он сглотнул, всё ещё держа лицо Уилла в ладонях, будто боялся потерять его даже на секунду. — Я не отпущу тебя. Никогда. Если ты уедешь, если убежишь… я всё равно найду тебя. Я не могу больше… не быть рядом. И я буду говорить это тебе снова и снова, сколько потребуется, миллионы раз, если нужно, пока ты не поверишь мне. Он говорил быстро, сбивчиво, почти отчаянно, но в каждом слове теперь была не паника, а выбор — осознанный, окончательный. И в этот момент что-то в Уилле сломалось окончательно и одновременно собрало его обратно. Он резко притянул Майка к себе. Поцелуй, который последовал за этим, был другим — не осторожным, не сомневающимся. В нём было всё, что он держал внутри слишком долго: боль, надежда, злость на самого себя, любовь, которая не находила выхода. Он впился в губы Майка с отчаянной силой, будто пытался доказать себе, что это не сон, что он наконец-то не один в этом чувстве. Его пальцы зарылись в тёмные кудри Майка, притягивая ближе, не давая расстояния даже на миллиметр, и в этом жесте было столько потребности и страха потерять, что Майк почти сразу ответил, пытаясь не отставать, подстраиваясь под его темп, под его дыхание, под его отчаяние. Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними был тяжелым, теплым, будто комната сама перестала существовать за пределами их дыхания. Майк всё ещё держал Уилла рядом, и, не отпуская его взгляд, медленно прижался лбом к его лбу, слегка наклонившись, будто боялся потерять даже эту минимальную точку контакта. Они дышали почти в одном ритме, и в этой близости всё казалось одновременно слишком реальным и совершенно невозможным. Уилл тихо вдохнул, всё ещё дрожа, но уже иначе — не от боли, а от переполненности. — Я любил тебя всю жизнь, — почти шёпотом сказал он. — Я… я даже во снах представлял себе этот момент. В этих словах не было упрека, только голая, уязвимая правда, которую он больше не мог держать внутри. Майк на секунду замер, будто эти слова снова перевернули что-то внутри него, и в следующую секунду его взгляд потемнел от эмоций, слишком сильных, чтобы их сдерживать. Он чуть отстранился, но только для того, чтобы мягко, но уверенно толкнуть Уилла назад, прижимая его к двери. Уилл не сопротивлялся. И Майк снова поцеловал его — уже иначе: глубже, смелее, с какой-то почти яростной нежностью, будто пытался наверстать всё, что они потеряли, все те годы, которые прошли мимо них. — Это… — выдохнул он между поцелуями, на секунду отрываясь, — это лучшее, что со мной когда-либо происходило. Он прижался лбом к его щеке, затем снова посмотрел на него, будто не мог поверить в происходящее. — Я не понимаю… как я жил без этого еще час назад… И в его голосе не было ни шутки, ни преувеличения — только чистое, ошеломляющее осознание, что всё, что он считал нормальной жизнью до этого момента, вдруг перестало иметь смысл. Майк всё ещё держал его слишком близко, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на секунду — всё исчезнет, как что-то невозможное, приснившееся на грани сна и реальности. Он говорил быстро, сбивчиво, почти задыхаясь от того, насколько переполненным стал этот момент. — Прошу… будь моим. Будь со мной, — его голос дрогнул, но он не остановился. — Ты моё сокровище. Ты всё, что мне нужно. Только не убегай… я всё исправлю, я правда всё исправлю. Я буду доказывать тебе каждый чёртов день, что ты для меня — вся вселенная. Он на секунду закрыл глаза, будто пытаясь удержать слёзы или эмоции, которые снова поднимались слишком высоко. Уилл смотрел на него молча, всё ещё прижатый к двери, всё ещё в его руках, и в его взгляде было слишком много всего — боль, недоверие, надежда, страх снова поверить и снова сломаться. — Я очень хочу тебе верить, — тихо сказал он наконец, и голос его дрогнул. Эти слова не были ни согласием, ни отказом — они были чем-то между, осторожным шагом по тонкому льду, который мог треснуть в любой момент. Майк тут же чуть отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо, не отпуская. — Тогда дай мне шанс, — почти шёпотом, но с отчаянной ясностью сказал он. — Дай мне начать сначала. Пожалуйста. Я хочу сделать тебя счастливым. Я… я хочу научиться. Я хочу всё сделать правильно, с тобой. Он сглотнул, не отводя взгляда. — Только не отпускай меня сейчас… не снова.

***

И Майк правда сдержал обещание. После их примирения они будто заново учились дышать рядом друг с другом, осторожно, бережно, будто боялись спугнуть то хрупкое равновесие, которое наконец появилось между ними. Майк приходил к Уиллу каждый день, и это стало чем-то настолько естественным, что со временем уже не требовало слов или объяснений — просто факт, как будто так было всегда. Они снова читали комиксы, лежа рядом на кровати, как в детстве, но теперь в этом было что-то новое, тихое и почти интимное. Иногда Майк, делая вид, что увлечен страницами, чуть наклонялся ближе к уху Уилла и шёпотом говорил какие-то нежности — о том, какой он красивый, о том, как он не может перестать смотреть на него, о вещах, которые раньше никогда не позволил бы себе сказать вслух. И каждый раз Уилл слегка замирал, пряча улыбку, будто ещё не до конца привык к тому, что это теперь можно слышать, а не только представлять. Когда они смотрели фильмы, их привычки тоже незаметно менялись. Сначала это были случайные касания — рука к руке на диване, плечо к плечу, будто невзначай. Потом пальцы начали переплетаться всё чаще, и это стало чем-то естественным, почти необходимым, как якорь, который держал их в одной реальности. Никто из них не делал из этого большого жеста — всё происходило тихо, без слов, но с каждым разом становилось всё увереннее. Иногда они оставались ночевать вместе, и в эти моменты возвращалось что-то очень старое, знакомое и одновременно новое. Они ложились рядом, сначала немного неловко, как будто не до конца веря в то, что это разрешено, что это теперь их реальность. Но потом Майк всегда осторожно притягивал Уилла ближе, крепко обнимая, будто всё ещё боялся потерять его даже во сне. Он мягко касался губами его затылка, почти невесомо, и от этого Уилл каждый раз едва заметно вздрагивал, покрываясь мурашками, пряча лицо в подушку, но не отстраняясь. Они медленно учились новым границам — не тем, что их разделяли, а тем, что теперь нужно было создавать заново. Осторожные взгляды, задержанные касания, паузы, в которых они оба проверяли, можно ли чуть ближе, можно ли чуть больше. И при этом они почти не целовались. Не потому что не хотели, а потому что между ними всё ещё жила тонкая, хрупкая память о том, как легко можно ранить друг друга, если переступить черту слишком резко. Их любовь была как осторожное дыхание после бури — тёплое, настоящее, но всё ещё немного испуганное, будто оба учились заново верить, что теперь у них действительно есть время. Майк часто звал Уилла на «свидания» — хотя ни один из них вслух так это не называл. Это всегда звучало проще: прогулка, давай выйдем, пошли покажу кое-что. И всё равно в этом было что-то особенное, как будто каждый раз они заново выбирали друг друга в самых обычных вещах. Они ходили по Хоукинсу, по уже до дыр знакомым улицам, где каждый поворот хранил воспоминания о детстве, о страхе, о спасениях, о том, как они слишком рано повзрослели. Но теперь эти места выглядели иначе — мягче, спокойнее, потому что рядом всегда был кто-то, кто делал даже привычный воздух легче. Иногда Майк исчезал на утро, а потом возвращался с маленькими букетиками полевых цветов, неловко пряча улыбку, будто это было что-то слишком простое, чтобы иметь такое значение. Он протягивал их Уиллу почти смущённо, а тот каждый раз принимал так осторожно, будто держал не цветы, а что-то гораздо более хрупкое. Уилл ставил их в вазу рядом с кроватью, и утром, просыпаясь в тишине, первым делом смотрел на них. И каждый раз, видя, как они постепенно раскрываются, он ловил себя на странной мысли, почти болезненной: что, может быть, всё это слишком хорошо, чтобы быть настоящим. Иногда он думал, что это всё — просто момент перед концом, какая-то иллюзия, которую ему позволили увидеть перед тем, как он снова останется один. Потому что они так и не сказали главного. Так и не обозначили, что между ними происходит на самом деле. И именно это пугало больше всего. Не слова, не признания, а их отсутствие. Потому что в голове Уилла всё ещё жила мысль: а вдруг это просто игра? Эксперимент? Что если однажды Майк поймёт, что ошибся, что всё это — временно, и снова уйдёт туда, где были «девочки», «нормальность» и всё то, чем Уилл никогда не был уверен, что может быть для него? И он молчал. Каждый раз, когда вопрос поднимался внутри, он проглатывал его обратно, боясь разрушить даже то хрупкое, что у них уже было. Так прошло почти два месяца. Лето медленно заканчивалось, растворяясь в теплых вечерах и длинных тенях, которые становились всё холоднее. И в один из таких вечеров Майк, как обычно, связался с ним по рации. — Уилл, — его голос звучал чуть взволнованно, но с той самой знакомой мягкостью. — Завтра… давай погуляем. Я подготовлю кое-что. И в этих словах было что-то, от чего у Уилла снова болезненно сжалось сердце — не от страха, а от того, как сильно он всё ещё не был уверен, что имеет право в это верить. Майк пришёл за ним рано, как всегда немного слишком рано — будто боялся, что если задержится хоть на минуту, всё сорвется или потеряет смысл. Уилл ждал его у дома, и когда дверь открылась, внутри у него привычно сжалось всё от лёгкого волнения, которое он так и не научился до конца контролировать рядом с ним. — Пойдём, — мягко сказал Майк, и в его голосе было что-то особенно тёплое, почти бережное. — Я хочу тебе кое-что показать. Сюрприз. Они шли не быстро, почти молча, и дорога, которая раньше казалась просто привычной, сегодня ощущалась иначе — как будто воздух сам знал, что сейчас произойдёт что-то важное. И чем ближе они подходили к знакомому месту, тем сильнее у Уилла начинало биться сердце, потому что он узнал путь. Озеро Возлюбленных. Он замедлился на секунду, но Майк осторожно взял его за руку и, прежде чем он успел что-то сказать, мягко закрыл ему глаза ладонью. — Доверься мне, ладно? И Уилл, после короткого колебания, просто кивнул. — Это сюрприз, — тихо добавил Майк, и повёл его вперед, аккуратно, внимательно, будто каждый шаг был для него важен. Когда они остановились, Майк убрал руку. Перед ними была набережная, но теперь она выглядела иначе. На траве был аккуратно разложен плед, и на нём — еда, простая, но явно подобранная с вниманием: фрукты, сэндвичи, яблочный сок, который Уилл очень любил, и маленькие шоколадные конфеты с ореховой начинкой. Всё это выглядело не как случайный пикник, а как что-то очень личное, продуманное до мелочей. Посередине стояла небольшая вазочка с мимозами. Уилл на секунду замер. Он не сразу понял, почему именно эти цветы, пока не вспомнил — Майк как-то давно заметил, что он задерживает взгляд на них в магазине, не придавая этому значения. Но он запомнил. Майк стоял рядом, явно нервничая сильнее, чем хотел показать. Он то сжимал пальцы, то отпускал их, не зная, куда деть руки, и всё время смотрел на Уилла, будто пытаясь угадать его реакцию заранее. А внутри у него всё сжималось от одной мысли: сейчас. Он привёл его сюда не просто так. Не ради прогулки. Не ради воспоминаний. Он хотел сказать это здесь. Сказать, что больше не хочет скрываться. Что больше не хочет полутонов и сомнений. Что если уж они смогли пройти через всё, что было, то теперь он не хочет терять даже права назвать это правильно. Он хотел попросить Уилла быть его возлюбленным. Открыто. Без страха. И, если получится — перед миром тоже. Они опустились на плед рядом с озером, и тишина вокруг сразу стала мягче, почти уютной. Майк первым заметил, как Уилл слегка поежился — неуверенно, почти незаметно, но для него это было слишком привычно, чтобы пропустить. Он тут же потянулся к рюкзаку, достал оттуда свою куртку и, не говоря лишнего, осторожно накинул её Уиллу на плечи. — Ты как всегда мерзнешь, — тихо сказал он с лёгкой, тёплой улыбкой. Уилл чуть смущённо опустил взгляд, но не стал спорить, просто плотнее укутался в куртку, вдыхая знакомый запах, от которого внутри становилось спокойнее. Майк сел рядом, на секунду замолчал, будто собираясь с силами, а потом наконец заговорил — медленно, честно, без привычной спешки. — Я давно хотел тебе это сказать, — начал он, глядя куда-то перед собой, но всё время возвращаясь взглядом к Уиллу. — С тобой… всё по-другому. Не так, как раньше. Я будто только рядом с тобой понимаю, что значит любить по-настоящему. И когда меня любят в ответ… Он на секунду запнулся, улыбнулся чуть смущённо и провёл рукой по затылку. — Это звучит странно, я знаю, но… я чувствую себя правильно. Впервые. Он повернулся к Уиллу уже полностью, серьёзнее. — Я бы ради тебя горы свернул. Я бы сказал это всему миру, закричал, если бы нужно было, лишь бы ты был счастлив. Даже если не со мной… хотя я очень хочу, чтобы со мной. Он выдохнул, будто наконец решился на то, что держал слишком долго. — И… я написал тебе кое-что. Это глупо, я знаю. Я просто… ты подарил мне картину, и я знаю, что не умею так. Но я могу по-своему. Он достал из кармана сложенный лист бумаги, немного помятый, и неловко протянул его. — Это стих. Прочти его… пожалуйста… Ты вошёл в мой тихий, серый день, Как первый луч, что рушит тьмы ступень. И мир, что был пустым и холодным до тебя, Вдруг стал цветным — и в нём я ожил сам. Я падал в страх, я путал «нет» и «да», Не знал, что ты — моя судьба всегда. И боль, что между нами шла, как дождь и град, Сгорела, став теплом твоих же глаз. И если вдруг весь мир исчезнет вновь, Я выберу тебя — как жизнь, как кровь. Пусть даже болью путь к тебе пройдёт, Я всё равно к тебе вернусь. Всегда. Вперёд. Уилл дочитал стих и даже не сразу понял, что по его щекам уже текли слёзы — тихо, почти незаметно, будто они появились сами, без его разрешения. Он держал лист в руках, но взгляд был уже расфокусирован, и единственное, что он смог выдохнуть, было тихое, полное всего сразу: — Майк… Имя прозвучало как признание, как просьба, как благодарность, которую он не мог больше удерживать внутри. В этом одном слове было слишком много чувств, чтобы оно оставалось просто звуком. Майк тут же придвинулся ближе. Он осторожно, почти бережно, смахнул слёзы с его щек, будто боялся причинить хоть малейшую боль, и тихо, с дрожащей улыбкой сказал: — Малыш… я с тобой. Я так тебя люблю. Ты себе не представляешь. Он на секунду замер, всматриваясь в его лицо, а потом мягко взял его щёки в ладони, удерживая взгляд, не давая Уиллу спрятаться или отвести глаза. — Будь моим, — прошептал он прямо в губы. — Моим всем. Возлюбленным. Семьей. Другом. Всем, чем ты захочешь быть… Он сглотнул, голос стал еще тише, почти сорвался на шепот. — Если ты позволишь… я буду с тобой до конца времен. И после этих слов он наклонился и поцеловал его — мягко, бережно, с такой нежностью, будто это было что-то бесконечно важное и хрупкое одновременно. Уилл ответил сразу. Он потянулся к Майку, обнял его за шею, притягивая ближе, и в этом движении было столько накопленного за годы чувства, что Майк не удержался — навалился на него сверху, и они вместе мягко упали на плед. И там, на берегу озера, где всё началось как осторожный разговор, они снова потерялись друг в друге — уже без страха, без сомнений, только с тихой, наконец-то принятой любовью, которая больше не требовала слов.

***

Со временем Уилл действительно начал привыкать к их отношениям. Это происходило не резко, а постепенно — как будто он каждый день заново учился дышать рядом с Майком без страха, что это всё исчезнет. Он больше не замирал от прикосновений, не отстранялся инстинктивно, наоборот — сам всё чаще тянулся к нему, будто проверяя, что это всё ещё можно, что это всё ещё их реальность. И Майк был… как будто другим человеком рядом с ним. Он всё так же оставался нежным, внимательным, иногда даже слишком осторожным, но теперь эта осторожность была не из страха потерять, а из страха навредить. Он постоянно касался Уилла — ладонью по спине, пальцами по запястью, губами в висок или в щёку, будто не мог удержаться, будто ему было физически нужно быть ближе. Он говорил о своей любви часто, почти без остановки, иногда шёпотом, иногда в самых случайных моментах, как будто это было что-то, что невозможно было держать внутри. И для Уилла это все еще казалось сном, к которому он слишком долго шёл, чтобы поверить сразу. Майк для него был лучшим человеком во всей вселенной. Тем, о ком он даже не позволял себе мечтать в полной мере, потому что это казалось слишком невозможным. И теперь этот человек лежал рядом с ним, держал его за руку, целовал его так, будто в этом был смысл всего мира. Но со временем Уилл начал замечать то, о чём раньше не задумывался. Майк сдерживался. Это проявлялось не сразу, не грубо, а в мелочах. В том, как он иногда замирал, когда поцелуи становились глубже и дольше, когда их дыхание сбивалось, когда они лежали вместе на кровати, переплетенные руками и телами, и всё становилось слишком близким, слишком настоящим. Майк будто каждый раз делал шаг вперёд — и тут же останавливался. Он мог ответить на поцелуй с полной отдачей, с жаром, с тем же голодным чувством, которое появлялось у обоих, но в какой-то момент всегда мягко отстранялся, переводил дыхание, касался лба Уилла и будто возвращал всё в более безопасное русло. И Уилл это видел. Иногда он ловил этот момент — как взгляд Майка темнеет, становится глубже, тяжелее, почти хищным от желания, от переполненности, от чего-то, что он явно не до конца позволял себе прожить. Его обычно мягкие, тёплые глаза в такие секунды становились почти черными от эмоций, и в них было что-то такое, от чего у Уилла перехватывало дыхание. Вечера у них стали привычными, но от этого не менее значимыми. Комната Уилла постепенно перестала быть просто его пространством — она стала чем-то общим, где каждый уголок теперь хранил их присутствие. В тот вечер они лежали на диване, почти переплетенные друг с другом, как это уже стало их обычным состоянием: Майк — ближе, чем можно было бы назвать “просто рядом”, Уилл — спокойнее, чем когда-либо раньше, пальцами медленно перебирая край его футболки. Фильм давно перестал быть важным. Экран светился где-то на фоне, отражаясь в стенах, но ни один из них на него уже не смотрел. Майк целовал его — сначала привычно мягко, легко, почти невинно, но с каждой секундой поцелуй становился глубже, тяжелее, как будто всё, что он чувствовал, наконец находило выход. Уилл отвечал без страха, без сомнений, с тем спокойствием, которое пришло только недавно — как будто он наконец понял, что ему можно быть здесь. И всё же в какой-то момент что-то изменилось. Майк замер. Не резко, не оттолкнув, а просто… остановился, будто внутри него сработал невидимый барьер. Он всё ещё держал Уилла близко, всё ещё касался его губами, но затем медленно отстранился на пару сантиметров, тяжело выдохнув. Его лоб на секунду коснулся лба Уилла, и он закрыл глаза, будто пытаясь вернуть себе контроль. Уилл не сразу понял, но потом почувствовал это знакомое напряжение — ту самую границу, которую Майк каждый раз не переходил. Он не убирал руки. Он не уходил. Он просто… останавливался. Как будто боялся чего-то, что сам не мог назвать вслух. Уилл тихо выдохнул, наблюдая за ним. В полумраке комнаты лицо Майка выглядело другим — не мягким, не привычно теплым, а глубоко сосредоточенным, напряженным, будто он боролся сам с собой. Майк осторожно провёл пальцами по щеке Уилла, будто проверяя, всё ли в порядке, и тихо сказал: — Я просто… не хочу торопить тебя. Уилл моргнул, чуть ближе подаваясь к его руке. — Ты меня не торопишь, — спокойно ответил он, и в его голосе больше не было сомнений. Майк на секунду закрыл глаза, словно эти слова только усилили всё внутри него. Он глубоко вдохнул, потом снова посмотрел на Уилла — уже иначе. Он снова поцеловал Уилла, но уже по другому, как никогда раньше. Майк будто потихоньку начал отпускать себя. —Майк… — простонал Уилл, когда Майк более чувствительно оттянул нижнюю губу Уилла, зализывая ранее сделанный укус. Он продолжил методично целовать парня, с большей интенсивностью вылизывать рот парня, при этом пробираясь под футболку Уилла, поглаживая его выпирающие ребра. — Уилл…боже, я так стараюсь сдерживаться, чтобы не навредить, не сделать больно… — его голос стал отчаянее, голос дрогнул вместе с телом, когда Уилл приподнял бедра, создавая чувственное трение. Заметил реакцию парня, Уилл повторил свой маневр, после которого Майк рухнул на него, обвивая руками его за плечи. Он шепчет на ухо: —-Малыш, если ты сейчас не остановишься то я просто… — Уилл не дал ему договорить. Он снова притянул Майка для поцелуя, с ещё большей силой толкнулся в уже сформировавшуюся эрекцию. Оба парня надрывно простонали. —Прошу, Майк, не сдерживайся… я больше не могу — надрывно скуля, прошептал Уилл. Майк немного изменил их положение, удобно устраиваясь меж разведенных ног Уилла, для более удобных движений. Парни продолжали тереться друг о друга, но теперь это было уже не просто движение — это было отчаянное, сбивчивое стремление сократить расстояние, которого, казалось, больше не должно было существовать. Майк резко выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Уилла, пальцы сжались на его боках сильнее, чем он, возможно, хотел. — Ты не понимаешь, что со мной делаешь… — голос сорвался, стал ниже, хриплее. Уилл только сильнее притянул его к себе, отвечая без слов. Теперь уже он не отступал ни на шаг — наоборот, будто нарочно проверял, где у Майка предел. Дыхание Майка сбилось окончательно. Он закусил губу, резко втянул воздух, и пальцы на талии Уилла дрогнули — не от неуверенности, а от слишком сильного чувства, которое он больше не мог держать под контролем. — Уилл… — его голос прозвучал глухо, натянуто, как струна, готовая лопнуть. Но Уилл только ближе подался к нему, будто специально, будто проверяя, насколько далеко тот зайдёт. Его руки скользнули по спине Майка, задержались, прижали сильнее — уже без прежней осторожности. И это было последней каплей. Майк выдохнул сквозь зубы и резко притянул его к себе, будто наконец позволил себе хотеть так, как хотел всё это время. Поцелуй стал глубже, требовательнее — не аккуратный, не выверенный, а живой, немного неровный, но от этого только честнее. Его руки больше не замирали — они двигались, исследуя, сжимая, удерживая, словно он боялся, что если ослабит хватку, всё исчезнет. Он просунул руку еще глубже под футболку, сжимая в руках грудь Уилла, играясь с его соском. на что получил блаженный стон, от которого у Майка звезды с глаз пошли. Мир вокруг будто сжался до их дыхания, до тепла, до точек соприкосновения, где каждый миллиметр ощущался слишком ярко. — Скажи, если нужно остановиться… — всё-таки выдохнул Майк, почти у его губ, но звучало это уже не как просьба остановить — скорее как последняя попытка удержать границу. Уилл только покачал головой, едва заметно, и снова притянул его к себе. Ладони скользнули по телу Уилла медленно, почти изучающе, как если бы он пытался запомнить каждую линию, каждую реакцию под пальцами. Пальцы прошлись вдоль рёбер, задержались, слегка сжали, будто проверяя, настоящий ли он, действительно ли это происходит. Уилл вздрогнул от этого прикосновения, резко втянув воздух, и это едва слышное дыхание сорвало у Майка остатки самоконтроля. — Ты… — начал он, но не договорил. Слова оказались лишними. Он снова наклонился к нему, но теперь его губы уже не остановились на губах. Поцелуи стали ниже — по линии челюсти, к шее, где кожа была горячей и чувствительной. Он задержался там, на секунду дольше, чем нужно, оставляя после себя следы, которые Уилл почувствовал всем телом. Он слегка подул на сосок Уилла, заставляя ещё больше затвердеть, и накрыл его своим ртом, слегка посасывая и покусывая. Уилл сдавленно выдохнул, пальцы сильнее сжались на плечах Майка, а тело само подалось навстречу, как будто этого всё время и ждало. Его дыхание сбилось окончательно, превратилось в короткие, неровные вздохи, которые он уже не пытался скрыть. — Майк… — почти сорвалось с его губ. Но Майк уже не отступал. Его руки двигались увереннее, свободнее — скользили по спине, по бокам, возвращались снова, как будто он не мог остановиться на одном месте, будто ему нужно было почувствовать всё сразу. В каждом движении была та самая жадность, которую он так долго держал внутри. И Уилл отвечал так же. Он не пытался больше быть осторожным — его движения стали откровеннее, ближе, он прижимался сильнее, не оставляя между ними почти ничего. Это уже не было случайным — в этом был ритм, напряжение, почти отчаянное желание сократить дистанцию до нуля. Тишина дома только усиливала всё это. Никто не мог их услышать. Никто не мог остановить. Их движения давно потеряли всякий ритм. Это уже не было чем-то выверенным — только прерывистое, почти отчаянное стремление удержаться в этом чувстве ещё хоть немного. Слишком быстро, слишком сильно, слишком много всего сразу. Уилл уже не сдерживался. Его дыхание срывалось в тихие, надломленные стоны, которые он даже не пытался заглушить. Голова откинулась назад, пальцы сжались в ткани на плечах Майка, будто это было единственное, что удерживало его в реальности. Майк отвечал иначе. Он не стонал — звук, который вырывался из него, был глухим, почти животным, сдержанным рычанием сквозь стиснутые зубы. Слишком много эмоций, слишком долго подавляемых, наконец нашли выход — и это прорывалось в каждом его движении, в том, как он держал Уилла, как прижимал к себе, не давая отстраниться ни на сантиметр. — Чёрт… Уилл… я скоро… — выдохнул он хрипло, уткнувшись лбом в его плечо. Остановиться уже было невозможно. Напряжение нарастало стремительно, почти болезненно — как будто внутри натянулась струна, готовая лопнуть в любую секунду. Их движения стали ещё короче, резче, дыхание — сбивчивым, рваным, смешивающимся в одно. Майк с ещё большим энтузиазмом терся об эрекцию Уилла, наблюдая за тем, как его возлюбленный просто распадается на куски от нарастающего удовольствия. Он не мог поверить. что все это сделал он. Что его Уилл, его милый и солнечный Уилл сейчас под ним громко стонет, цепко держать за его предплечья. Он запрокинул голову чуть назад, открывая свою беззащитную шею, которая усыпана его отметинами. Не мог поверить, что теперь он только его. Он не понимает, как вообще жил без этого ещё пару месяцев назад. — Майк… милый… я так люблю тебя… больше жизни — сладко простонал Уилл, теряясь в пространстве от переполняющих чувств. Майк от услышанных слов обмяк в руках Уилла, падая тому на грудь и изливаясь в собственные штаны. Уилл последовал за ним, после последнего, завершающего толчка. — Малыш, я тоже тебя люблю. Так сильно… — промурлыкал Майк Уиллу куда-то в шею, слегка целуя того в основание шеи. Несколько минут они просто лежали, не двигаясь. Дыхание всё ещё сбивалось, тела постепенно остывали, но Майк так и не отпустил его — наоборот, только крепче прижал к себе, будто это было единственное, что сейчас имело значение. Уилл первым немного шевельнулся, тихо выдохнув, всё ещё не до конца возвращаясь в реальность. Его рука медленно скользнула по спине Майка — не с желанием, не с напором, а почти успокаивающе, как будто он проверял: он правда здесь. — Эй… — тихо позвал он, голос всё ещё был мягким, уставшим. Майк отозвался не сразу. Он лежал, уткнувшись лицом в его плечо, и, кажется, просто слушал, как бьется сердце Уилла. — Нам нужно в душ, мы перепачкались… — слегка смущенно проговорил Уилл. Майк тихо усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Не хочу, хочу лежать с тобой вот так целый день, а лучше - всю жизнь. Уилл аккуратно убрал с его лба прядь волос, задержав пальцы чуть дольше, чем нужно. В этом жесте не было ничего торопливого — только нежность. — Я правда боялся, — сказал он, уже не скрывая. — Что я… зайду слишком далеко. Уилл покачал головой, чуть ближе придвигаясь. — Ты всё время останавливался, — тихо ответил он. — Даже когда не нужно было. Майк криво улыбнулся. — Привычка. — Тогда придётся отучаться, — почти шёпотом сказал Уилл. — Останешься? — тихо спросил Майк, почти в темноту. Уилл чуть улыбнулся, не поднимая головы. — Я и не собирался уходить. Майк какое-то время молчал, просто глядя на него — так внимательно, будто боялся забыть хоть одну черту. Потом он тихо усмехнулся, качнув головой, словно сам себе не верил. — Знаешь… — начал он, и голос у него стал удивительно спокойным. — Я, кажется, сейчас самый счастливый человек на свете. Уилл чуть приподнял брови, но ничего не сказал — только смотрел, давая ему договорить. Майк глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. — То, что ты сказал тогда… на озере… — он запнулся на секунду, но не отвел взгляд. — Это… это буквально меня спасло. Уилл едва заметно вдохнул, будто эти слова всё ещё отзывались в нем сильнее, чем он ожидал. Майк потянулся к нему и мягко, почти осторожно поцеловал его в лоб — не спеша, задержавшись на секунду дольше. — Спасибо, — добавил он тихо. Уилл улыбнулся — не широко, но так искренне, что этого было достаточно. — Всегда пожалуйста, — ответил он, чуть хрипло, но легко. Пауза снова стала тёплой, почти ленивой. Майк вдруг фыркнул, будто вспомнил что-то, и чуть отстранился. — Хотя… — протянул он, с лёгкой лукавой усмешкой. — Нам, наверное, всё-таки стоит пойти в душ. Он на секунду задержал взгляд на Уилле, и в этой улыбке снова мелькнуло что-то игривое. — Вместе, — добавил он как бы невзначай. Уилл сразу понял. Он тихо рассмеялся, пряча лицо в ладони на секунду, явно смущенный — но уже без прежней скованности. — Ты невозможен, — пробормотал он, но улыбка не исчезла. — Зато честный, — парировал Майк. Он протянул ему руку — просто, без нажима.Уилл посмотрел на неё всего мгновение, прежде чем вложить свою. — Ладно, — тихо сказал он. Майк мягко сжал его пальцы, и они вместе поднялись, не отпуская друг друга, будто это было самым естественным на свете. Они шли по тихому дому, почти не включая свет — им это было не нужно. Хоть впереди и оставалось много трудностей — разговоры с родителями, вопросы друзей, неловкие паузы, которые ещё придётся пережить, выборы, поступление, мысли о переезде и о том, как вообще теперь всё будет — сейчас это казалось не таким важным. Потому что у них было главное. Они были друг у друга. И это не было обещанием, которое легко нарушить. Это было чем-то более тихим и упрямым — тем, что уже случилось и теперь просто существовало. Майк сжал пальцы Уилла чуть крепче, когда они шли рядом, будто подтверждая это без слов. Уилл ответил тем же. И в этом простом жесте было все: их страхи, их смелость, их выбор. Это лето началось с сомнений, с недосказанностей, с вещей, которые они боялись произнести вслух. И, возможно, впереди их ждали трудные разговоры и новые дороги. Но одно они знали точно: это было лучшее лето в их жизни. И оно уже никогда не исчезнет.