Мемуары Сэра Чарльза

Когда Сонику было десять лет, он сломал ногу. Он не любил вспоминать об этом, либо из-за того, что его коробило от собственного детского безрассудства, или из-за того, что он переживал за того мальчика, который пролежал без движения целую вечность, стараясь не заплакать, но безуспешно, пока его не спас дядя. Воспоминания о том, что произошло потом, были болезненными по другим причинам. Теперь Соник понимал, что долгое прибывание в больнице было им не по карману, но будучи травмированным ребёнком, он мог думать только о том, как скорее бы встать с кровати и снова ввязаться в неприятности. Тоска усилилась ещё сильнее, когда кости срослись не так, как надо, и ногу, из-за осложнений, пришлось ампутировать по колено. Он не мог сдержать слёзы, вызванные болью в той части тела, которой больше не было. Хуже всего было осознание того, что его беззаботная жизнью закончилась навсегда — и, возможно, она никогда не была такой беззаботной, как ему хотелось бы. Все эти мучительные месяцы дядя Чак был рядом: то крепко обнимал Соника, то говорил ему, какой он молодец. А чаще всего делал и то и другое одновременно. Соник не знал, что раздражало его больше. Следующие недели прошли как в тумане. Соник делал всё возможное, чтобы отвлечься от жестокой реальности, от которой не было спасения. В его уцелевших конечностях была энергия, которую он теперь не знал, как выплеснуть. Он запомнил каждую трещину на потолке в своей комнате, каждое слово в комиксах, которые дядя Чак дарил ему на каждый день рождения с тех пор, как он научился сидеть неподвижно достаточно долго, чтобы читать. Он рисовал собственные комиксы — бессмысленные, проникновенные истории, написанные чернилами и пропитанные отчаянием, пока его маркеры не закончились и мысли не окутал туман оцепенения. Он грыз ногти, пока Чарльз не дал ему силиконовое кольцо, которое трещало, когда он его грыз, но не рвалось, даже при самых яростных нагрузках. Когда у дяди было свободное время, они играли в «Подземелья и Драконы». Соник убивал тиранов, дружил с демонами и давал надежду фэнтезийному миру, который так нуждался в герое. Но с каждым броском кубика ему хотелось самому совершать невероятные акробатические трюки на своих двоих. Большую часть времени дядя Чак не мог играть с Соником. Мальчик не знал, в какие долги его дядю вогнали больничные счета и через что тому приходилось проходить, чтобы они оба были в безопасности, с крышей над головой и вдали от внимания Империи. Соник не знает, пытался ли Чак успокоить его, скрывая правду, или не хотел давать ложную надежду, притворяясь, что всё в порядке. Как и Соник, Чак с радостью давал ему свою любовь и внимание, но у него были трудности с разговорами по душам. Поэтому мальчик не знал над каким проектом его дядя работал поздней ночью, когда Соник должен был спать, но вместо этого проводил долгие часы, глядя на свет, пробивавшийся из-под двери его комнаты. Лишь спустя долгое время Чарльз подошёл к кровати Соника и отвлёк его от комикса, в котором каждое слово он знал наизусть, но на третью страницу он мог смотреть часами, не читая её. Чак положил на кровать что-то длинное и тонкое, завёрнутое в прочную ткань. Это сразу же стало самой интересной вещью в комнате и Сонику потянулся, когда его дядя начал разворачивать свёрток. Чак не стал ругать мальчика за возглас «Срань господня!», вырвавшийся у него, когда тот увидел, что сделал его дядя. У многих были протезы (в них нуждалось слишком много людей), но хорошие протезы стоили дорого. Но даже в этом случае, они вряд ли бы пригодились Сонику, чьи способности однажды поставят в тупик лучших инженеров Империи — да и врачей, раз уж на то пошло. Чак никогда не был уверен, что справиться с этой задачей, а Соник так и не понял, как ему это удаётся. Но когда он надел свою новую ногу (и какое-то время неуклюже проковылял, как новорождённый жеребёнок), то поприветствовал нахлынувший порыв ветра, как старого друга, которого, казалось, он больше никогда не увидит. В последующие годы Чак вносил в конструкцию улучшения. По мере роста Соника росла и нога, и каждый раз, как её приходилось разбирать и собирать, мужчина следил, чтобы племянник был рядом и наблюдал. Соник узнал, как устроены все детали его протеза, как сделать так, чтобы они не тёрлись друг о друга во время бега, как выявлять какая часть нуждается в ремонте, и чинить её. К двенадцати годам он уже сам мог вносить необходимые корректировки, чтобы протез не отставал от тела, по мере роста. Соник так и не понял до конца, что заставляло протез работать, как дядя умудрился создать нечто, не похожее ни на одну из машин Империи, нечто, что могло не отставать от Соника. Соник знал только одно: он любил его. Не как продолжение своего тела, а как подарок, сделанный вручную тем, кто любил его больше, чем он сам себя. Своим творением Чак выразил веру в то, что Соник неукротим, неудержим, великолепен и ослепителен, как молния. Когда Соник был совсем маленьким, они играли в ролевые игры, и Чак называл его Супер Соником, героем Мобиуса, лучшей надеждой уставшего мира на светло будущее. А потом он исчез, и Соник накинул на себя эту мантию и выпрямился под тяжестью мира, который хотел стереть его в порошок. Воспоминания о том времени, когда он был под защитой, пронзили его разум, словно молния, но тут же исчезли, словно эхо грома. Соник не обращал внимание на звон в ушах. Он уже не был маленьким. Подростковый возраст и гормоны сделали его конечности длиннее, а мышцы — гибкими и крепкими. Он подстриг волосы и никому не признался, что плачет, потому что рядом нет дяди, и некому научить его бриться. Соник разобрал свою металлическую ногу и собрал заново — чуть длиннее, чуть прочнее, как и должно быть. И однажды, в крошечном потайном отделении под коленом, он нашёл то, чего там не было, когда Чак учил его собирать протез. Сидя в тёмной мастерской, поджав одну ногу, при свете старого ноутбука, Соник услышал голос своего дяди и никому не сказал, что плакал. — Как дела, малыш? — Чак улыбнулся в дешёвую веб-камеру, его глаза покраснели от рассеянного света. — Я бы сказал, что рад тебя видеть, но… ты сам знаешь. Надеюсь, хотя бы ты рад меня видеть. Если ты нашёл это сообщение, значит, ты давно не видел меня. Наверное, мне не стоит говорить тебе, как здесь опасно. Я пытался скрыть это от тебя, когда ты был маленьким. Не было смысла тебя пугать. Ты заслуживал хотя бы несколько лет жить, как нормальный ребёнок. На самом деле, ты заслужил гораздо больше. И ты по прежнему этого заслуживаешь. Я отдал бы тебе весь мир, если бы мог, сынок, но… Что ж, жизнь порой несправедлива. Не позволяй этому сломить тебя, Соник. Я знаю тебя, ты никому не дашь себя сломить. Тебе всегда было тяжело, и дальше будет только тяжелее. Я хочу, чтобы ты не опускал руки и искал лучи света везде, где только можно. Улыбка Чарльза померкла, и он тяжело вздохнул. Фокус камеры на мгновение пропал, когда он снял очки и протёр линзы о рубашку. — Я записываю это видео не поэтому. С тобой всё будет в порядке, со мной или без меня, но есть кое-что, что тебе нужно знать теперь, когда ты стал немного старше и мудрее. К тому времени, как мужчина снова надел очки, его улыбка исчезла. Соник едва мог разглядеть лицо Чака, сквозь пелену собственных слёз, но услышал усталость в его голосе. Парень не знал, чего хочет больше: протянуть руку через экран и сказать, что всё будет хорошо, или чтобы дядя сделал то же самое для него. Вместо этого, он затих, когда Чарльз сказал: «Давай я расскажу тебе о твоей маме». — Алина Хейлжхарт была крепкой, как скала. Знаешь, ты очень на неё похож. Она никому не позволяла себя обижать и никогда не проходила мимо тех, кому было больно, не попытавшись помочь. Она бы сделала что угодно ради тебя, ради Мобиуса. Но, епе я уже сказал, жизнь несправедлива. Алина не могла заботиться о тебе, пока за ней охотился Роботник. Я пообещал присмотреть за тобой. Это было меньшее, что я мог сделать. Но я не могу перестать думать о выражении её лица перед уходом. Это ужасное решение для матери. Да, я её семья. Да, она знала, что может мне доверять. Но ничто, ничто не сравниться с тем, как я наблюдал за тем, как ты рос. Это была величайшая привилегия в моей жизни, и она должна была разделить её со мной. И, к сожалению, я ничего не мог поделать с двумя другими. Потому что, Соник, ты — тройняшка, и я смог позаботиться только об одном из вас. Прости, малыш. Я правда хотел сказать тебе об этом лично, но ты должен знать, что твои брат и сестра где-то там. Я не знаю где именно, но знаю, что ты им нужен. Может быть, у близнецов и тройняшек действительно есть ментальная связь, может быть, вы трое — идеальная пара, которая должна быть вместе. Я не могу подтвердить это, но знаю, что, где бы ни были, им, должно быть, одиноко. Им, наверное, страшно. Ты нужен им, Соник. Ты можешь принести свет в их жизнь, как сделал это для меня. У тебя может быть семья, даже если меня больше нет. Я не знаю, жива ли ещё Алина. Надеюсь, что да. Она заслуживает знать, что её дети заботятся друг о друге. Ты нужен и ей тоже. Когда видео закончилось и экран погас, тишина, казалось, растянулась на целую вечность. Она была глубже и мрачнее всего, что Соник когда-либо слышал. Внезапно он понял, что не знает, по какому голосу скучает больше всего.