Записки сумашедшего

Я ненавидел этого коротышку каждой фиброй своего существа. Если бы не определенные обстоятельства, мои тени уже давно бы пировали его ангельской плотью, разрывая это ничтожество на сияющие лоскуты. Его самоуверенность, его нелепый титул и само его присутствие в моем — нашем — отеле вызывали у меня зуд, который можно было унять только кровопролитием. Но я сдерживался. Не из страха, разумеется, а лишь потому, что мне крайне не хотелось расстраивать девчушку раньше времени. Чарли была полезна, её энтузиазм служил прекрасным топливом для моего досуга, и её слезы по «дорогому папочке» стали бы слишком досадной помехой в моих планах. Справедливости ради, ненависть была абсолютно взаимной. Я видел это в его глазах — это едва сдерживаемое желание подвергнуть меня самым изощренным, самым варварским пыткам, какие только могло изобрести его воспаленное воображение. О, он бы с упоением слушал мои крики о помощи, наслаждаясь каждой секундой моих страданий. Но у великого падшего ангела был поводок покороче моего: ему было запрещено вредить грешникам сверх меры, установленной небесным порядком. Мы были двумя псами в разных клетках, которые могли лишь скалиться друг на друга через прутья, истекая ядом. Сегодняшний день тянулся невыносимо медленно. Отель замер в полуденной дреме, и мне стало скучно. Жажда развлечений погнала меня по коридорам, и ноги сами собой принесли меня к дверям покоев Люцифера. Обычно оттуда доносился либо нелепый грохот инструментов, либо напыщенное пение, но сегодня за дверью царила странная чехарда звуков: какой-то невнятный шорох, сменяющийся тяжелым, давящим молчанием. Это любопытство было сродни тому, как ребенок палкой тыкает дохлую крысу — чисто ради забавы я решил заглянуть внутрь. Я даже не постучал. Дверь поддалась с тихим скрипом, открывая вид на зрелище, которое заставило мой радиочастотный фон на мгновение затихнуть от удивления. Первое, что ударило в нос — это запах. Воздух в комнате был настолько густым, спертым и неприятным, что его, казалось, можно было резать ножом. Это была осязаемая духота, пропитанная ароматом застарелого кофе, древесной пыли и чего-то сладковато-гнилостного. В комнате царил такой бардак, какой не снился даже самым опустившимся грешникам в сточных канавах Пентаграмм-Сити. Повсюду были разбросаны черновики, скомканные листы бумаги с какими-то расчетами и безумными набросками. На столе возвышались горы недоделанных резиновых уток — у некоторых отсутствовали глаза, у других были криво приклеены крылья. Всюду валялись ножи для резьбы, стамески и целые сугробы мелкой стружки, которая, казалось, покрывала каждый сантиметр мебели. Но хуже всего были чашки. Их были десятки. Они стояли на столе, на полу, на тумбочках, и в каждой из них, на дне высохшего кофе, уже вовсю процветала серая и зеленая плесень, превращая посуду в крошечные террариумы. Сам «Король Ада» обнаружился в эпицентре этого хаоса. Он лежал на кровати, не удосужившись даже снять обувь или расправить одеяло. Вид у него был, прямо скажем, жалкий. Растрепанные светлые волосы разметались по подушке, лицо осунулось, а под закрытыми глазами залегли такие глубокие тени, что он больше походил на утопленника, чем на правителя. Не было ни блеска, ни величия — только комок помятых перьев и отчаяния. Он то ли спал, то ли просто находился в глубоком забытьи, не реагируя на шум открывшейся двери. Я не удержался. Широко улыбнувшись, я прочистил горло, и мой голос зазвучал с характерным треском старого радиоприемника: — О, Ваше Величество! Я и не знал, что вы решили превратить свои покои в свалку отходов. Должен сказать, амбре здесь просто… изысканное! Вы планируете разводить плесень в промышленных масштабах или это ваш новый план по захвату душ через инфекцию? Я ждал вспышки гнева, ждал, что он подскочит и начнет метать искры, но Люцифер даже не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Я подошел ближе, нависая над ним своей тенью. Его дыхание было прерывистым и тяжелым. Разочарование легким холодком коснулось моей груди — издеваться над бревном было совершенно неинтересно. Он действительно спал, причем спал так крепко, словно пытался провалиться сквозь саму бездну, лишь бы не просыпаться. Я еще раз окинул взглядом этот триумф депрессии и беспорядка, хмыкнул и поправил галстук-бабочку. Будить его? Зачем? Пусть гниет в своем коконе из плесени и опилок, если ему так угодно. Развернувшись на каблуках, я вышел, оставив его в этой удушливой тишине. В конце концов, смотреть на него такого было даже приятнее, чем слушать его нытье. После того как я оставил это жалкое зрелище в спальне, я спустился в вестибюль. Хаскер где-то пропадал, поэтому я самолично зашел за барную стойку, налил себе чего-то крепкого и горького, и, запрыгнув прямо на полированную поверхность, устроился там с бокалом в руке. Наблюдать за тем, как пылинки танцуют в лучах адского солнца, было куда приятнее, чем созерцать деградацию монарха. Но тишина длилась недолго. Послышались тяжелые, шаркающие шаги. Люцифер явился — если это существо вообще можно было назвать королем. Он выглядел еще хуже, чем полчаса назад: измятый белый пиджак в пятнах от кофе, один манжет оторван, волосы — сущее птичье гнездо, а в глазах — мутная пелена недосыпа и ярости. Я не упустил случая. Сделав глоток, я ослепительно улыбнулся, и звук радиопомех заполнил холл. — О, Ваше Величество! Глядя на вас, я начинаю сомневаться: это вы правитель Ада или просто очень удачливый бездомный, укравший костюм из прачечной? — я прищурился, разглядывая его. — Скажите, а та плесень из вашей чашки… она уже начала давать вам советы по управлению королевством? Судя по вашему виду, она справляется лучше вас! Лицо Люцифера исказилось. Это была уже не просто обида, это была слепая, багровая ярость. — Ты… дерзкий… кусок… дерьма! — прошипел он. Воздух вокруг него задрожал от золотого сияния, которое тут же начало чернеть. Он сорвался с места первым. Битва вспыхнула мгновенно. Люцифер кинулся на меня, превращаясь в размытое пятно золота и красного. Я соскочил с бара, распадаясь на тени за доли секунды до того, как его кулак разнес стойку в щепки. Мои тени взметнулись из углов, словно гигантские черные когти, пытаясь схватить его за лодыжки, но он взмыл в воздух, раскрыв свои шесть крыльев. Одно из них было странно помято, что делало его полет дерганым. Он метнул в меня сгусток чистого ангельского пламени. Я выставил свой микрофон, возводя щит из зеленой статики. Искры посыпались во все стороны, прожигая ковер и оставляя на стенах черные подпалины. — Слишком медленно, коротышка! — прохрипел мой голос из колонок отеля. Я появился прямо за его спиной, нанося удар тростью. Он заблокировал его созданным из воздуха клинком. Раздался оглушительный звон стали о дерево, по комнате прошла волна давления, выбившая оставшиеся стекла в окнах. Мы кружили в смертоносном танце: мои тени сплетались с его яростным светом, создавая жуткую свистопляску на стенах. Каждое мое движение было расчетливым и изящным, в то время как он дрался как раненый зверь — грязно, тяжело, выплескивая всю свою боль в каждый удар. В разгар этого хаоса, когда я как раз собирался хлестнуть его теневым щупальцем по лицу, двери отеля распахнулись. На пороге стояла Чарли. Она застыла, и я увидел, как краска сбегает с её лица. Она смотрела не на разрушения, не на меня — она смотрела на своего отца. Люцифер, запыхавшийся, с безумным оскалом, в своем грязном, вонючем наряде, с занесенным для удара клинком… он выглядел как настоящий монстр, потерявший остатки разума. Чарли в испуге закрыла рот рукой. Она хотела окликнуть своего жалкого отца, произнести его имя, но, видя его ужасающий внешний вид и эту животную ярость, она лишь содрогнулась. Из её горла вырвался лишь тихий, хриплый звук — надтреснутый хрип ужаса и разочарования. От этого звука мне стало еще смешнее. Мой смех, усиленный эхом, заполнил вестибюль, смешиваясь с шумом статики. Наконец, король соизволил заметить свою дочь. Его глаза расширились, сияние моментально погасло, и он нелепо замер с поднятыми руками, выглядя в этот момент максимально глупо. — Чарли… я… — начал было он, делая шаг к ней. Но она не желала его видеть. В её глазах стояли слезы, и, не проронив больше ни звука, она развернулась и бросилась прочь, скрываясь в глубине коридоров. Люцифер так и остался стоять посреди разрушенного холла. Его руки опустились, плечи поникли, и он казался еще меньше, чем был на самом деле. Весь его боевой запал испарился, оставив после себя лишь пустоту. Я медленно подошел к нему, поправляя помятый рукав своего красного френча. Моя улыбка стала шире, обнажая острые зубы. — Ой-ой, кажется, папина репутация только что пробила очередное дно, — пропел я, наслаждаясь каждым мгновением его унижения. — Знаете, Ваше Величество, я бы на вашем месте не беспокоился. В конце концов, она ведь привыкла, что вы — ходячее разочарование. Просто сегодня вы превзошли самого себя! Люцифер не ответил. Он просто смотрел в ту сторону, куда убежала Чарли, и в этом взгляде было столько боли, что я едва не захлебнулся от удовольствия. Мне не нужно было его убивать — я только что нанес ему рану куда более глубокую, чем любой теневой клинок. Я материализовал в руках чашку свежего чая (подальше от его кофейного кладбища) и небрежно перешагнул через обломок барной стойки. — Что ж, раз наше маленькое развлечение окончено, я, пожалуй, пойду займусь чем-нибудь полезным. А вы… — я обернулся у лестницы, — можете продолжать стоять здесь. Вам очень идет этот антураж из мусора и обломков. Очень символично! Я уходил, слушая, как в тишине холла раздается лишь его тяжелое, прерывистое дыхание. О, этот день определенно стал намного интереснее. Не расстраивать девчушку? Что ж, технически, я её не трогал. Она расстроилась сама, просто посмотрев на своего обожаемого родителя. А я? Я просто помог правде выйти наружу. Я провожал его взглядом, пока он не превратился в едва различимую точку в конце коридора. Его походка была не просто тяжелой — она была надломленной. О, как же сладостен этот момент! Видеть, как рушится не просто фасад, а сама суть существа, которое мнило себя вершителем судеб. В воздухе всё ещё висел запах озона, палёной шерсти и того самого затхлого кофе, который, казалось, теперь пропитал само естество Люцифера. Я небрежно щелкнул пальцами. Мои тени, почуяв моё превосходное настроение, радостно заплясали по разбитым стенам, поглощая остатки ангельских искр. Обломки барной стойки сами собой сложились в кучу, освобождая проход. Конечно, восстанавливать отель — задача Ниффти, но я мог позволить себе маленькое проявление «заботы» о порядке. — Какое досадное недоразумение, не правда ли? — пробормотал я, обращаясь к своей тени, которая в ответ лишь широко и зловеще оскалилась. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я направился не к себе, а в сторону личных покоев Чарли. Было бы крайне невежливо оставить нашу дорогую принцессу в такой неподходящий момент без порции... «утешения». Я нашел её на балконе верхнего этажа. Она стояла, вцепившись пальцами в резные перила, и смотрела на кроваво-красное небо Ада. Её плечи мелко дрожали. Я остановился в нескольких шагах, позволяя звукам джаза сороковых годов — тихим, едва уловимым — заполнить пространство вокруг нас. — Чарли, дорогая, — мой голос был мягок, как бархат, обернутый вокруг бритвы. — Не стоит так убиваться. Сцены семейного воссоединения редко проходят по сценарию, особенно когда в дело вступают... столь запущенные случаи гигиены и самоконтроля. Она не обернулась. Её голос был едва слышен: — Зачем, Аластор? Зачем ты это сделал? Ты ведь специально... ты спровоцировал его. Ты знал, что он не в себе. Я издал тихий смешок, прикрыв рот рукой. — Спровоцировал? Я лишь указал на очевидные факты. Король Ада должен быть символом мощи, а не ходячей рекламой депрессивного расстройства. Если правда причиняет боль, значит, проблема в самой правде, а не в том, кто её озвучил. Я подошел ближе, встав рядом с ней. Отсюда открывался прекрасный вид на Пентаграмм-Сити, горящий в вечном хаосе. — Ты видела его, Чарли. Настоящего его. Без масок, без золотых искр. Жалкий, грязный, потерянный старик, который предпочитает общество резиновых уток обществу собственной дочери. Разве это тот «герой», на которого ты хочешь опираться в своем проекте искупления? Чарли всхлипнула, и этот звук был для меня прекраснее любой симфонии. — Он мой отец... — прошептала она. — Родство — это всего лишь биологическая случайность, — я коснулся её плеча кончиком своей трости, имитируя дружеский жест. — Сила же — это выбор. Твой отец выбрал гнить в своей комнате. Ты же выбрала строить нечто великое. Тебе не нужен этот балласт, Чарли. Тебе нужны те, кто твердо стоит на ногах и... всегда улыбается трудностям в лицо. Она наконец подняла на меня глаза. В них всё ещё блестели слезы, но за ними я увидел ту самую искру сомнения, которую так заботливо раздувал. Она посмотрела на мою безупречную улыбку, на мой чистый костюм, на мою уверенную позу. Контраст с тем, что она видела внизу, был ослепляющим. — Иди отдохни, дорогая, — добавил я, чуть склонив голову. — Завтра будет новый день. И, я уверен, твой отец найдет в себе силы... хотя бы умыться. Если, конечно, его не поглотит собственная плесень. Чарли ничего не ответила. Она лишь медленно кивнула и, опустив голову, прошла мимо меня внутрь. Я остался на балконе один. Воздух Ада был горячим и сухим, но я чувствовал приятную прохладу внутри. Люцифер сейчас, вероятно, забился в самый темный угол своей свалки, проклиная тот день, когда он решил спуститься в мой отель. Он думал, что он здесь хозяин, потому что у него есть крылья и родословная. Глупец. Власть принадлежит не тому, кто носит корону, а тому, кто держит в руках ниточки от чужих сердец. И сегодня я натянул эти ниточки так сильно, что услышал, как они начали рваться. Я поднес микрофон к губам и тихо, почти шепотом, произнес в эфир, который слышал только я: — На сегодня трансляция окончена, дорогие слушатели. Но оставайтесь с нами. Дальше будет только... интереснее. Вспыхнул зеленый огонек, и я растворился в тенях, оставив после себя лишь эхо своего смеха, который ещё долго дрожал в раскаленном воздухе. Отель был моим. Чарли была моей. А Король? Король был просто очередной сломанной игрушкой на моем столе.

***

Люцифер не помнил, как добрался до своей комнаты. Пространство вокруг него превратилось в смазанное пятно из красного и серого. Он захлопнул дверь, и этот звук — резкий, окончательный — отозвался в его голове колокольным звоном. Он не зажег свет. В полумраке его мастерская, заваленная деталями для резиновых уток, эскизами и немытыми чашками, казалась кладбищем несбывшихся надежд. Король Ада сполз по двери, чувствуя, как холод паркета просачивается сквозь тонкую ткань его испачканного пиджака. В груди, там, где когда-то билось сердце серафима, зияла ледяная пустота. Но еще час назад там было нечто иное. Это началось почти незаметно. Сначала — просто раздражение на чересчур пафосного грешника. Затем — невольное любопытство. Люцифер ловил себя на том, что подолгу наблюдает за Аластором через мониторы или из теней коридоров. Его завораживала эта непоколебимая, почти механическая уверенность. Аластор был всем тем, что Люцифер потерял: он был собранным, он был властным, он улыбался не потому, что пытался скрыть истерику, а потому, что искренне наслаждался своим превосходством. Медленно, по капле, это любопытство переросло в странную, болезненную симпатию. Люциферу хотелось, чтобы этот высокомерный взгляд задержался на нем чуть дольше. Ему хотелось доказать Радио-демону, что он — Король — еще на что-то способен. Это было похоже на росток, пробивающийся сквозь бетон: абсурдное, неуместное чувство к тому, кто презирал саму его суть. Он даже начал ловить кайф от их перепалок, чувствуя в них какой-то странный, извращенный ритм близости. А теперь... Люцифер поднял руку и посмотрел на свои дрожащие пальцы. Под ногтями — засохшая грязь, на рукаве — пятно от того самого кофе. Он вспомнил лицо Аластора в разгар боя: не гнев, нет. Там было торжество. Аластор не просто дрался с ним — он препарировал его. Он выставил его внутренности напоказ перед единственным существом, чье мнение имело значение. Перед Чарли. Взгляд дочери — полный ужаса и брезгливости — выжег в душе Люцифера всё то хрупкое, что он так осторожно взращивал. Та симпатия, тот робкий интерес к Аластору теперь казались ему высшей формой предательства самого себя. Он был влюблен в руку, которая держала скальпель, вскрывающий его заживо. — Какой же я... идиот, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался на хрип. Он потянулся к столу и смахнул на пол целую армию резиновых утят. Они посыпались с глухим писком, разлетаясь по углам. Один из них, в маленьком красном цилиндре, замер у его ног, глядя на него стеклянными глазами. Люцифер ожидал, что сейчас придет ярость. Что он вскочит, призовет свое адское пламя и сотрет этот отель с лица земли вместе с его радио-ведущим. Но ярости не было. Не было даже обиды. Осталось только опустошение. Такое глубокое и абсолютное, что оно казалось физическим весом, придавливающим его к полу. Он чувствовал себя выпотрошенной куклой. Вся та «магия» Аластора, которая раньше казалась ему интригующей, теперь ощущалась как яд, окончательно убивший в нем остатки воли. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором всё равно стояла безупречная, сияющая улыбка Аластора. Она была последним, что он видел перед тем, как мир для него окончательно померк. В этой тишине Люцифер Морнингстар, падший ангел и правитель Ада, впервые за много веков почувствовал, что он не просто проиграл битву. Он окончательно потерял себя в тени существа, которое даже не считало его достойным противником. Он не стал умываться. Не стал переодеваться. Он просто лег на холодный пол среди обломков своих игрушек, надеясь, что темнота поглотит его раньше, чем наступит утро. Сон не приносил облегчения. Он был вязким, как смола, полным обрывков воспоминаний о сияющих небесах и смехе Аластора, который в этом сне превращался в скрежет металла по стеклу. Когда Люцифер открыл глаза, в комнате было душно и темно. Но вместо привычного желания зарыться в одеяла и исчезнуть, в нем вспыхнула холодная, почти стальная решимость. Он резко сел. «Он хочет видеть меня жалким? — пронеслось в голове. — Он хочет, чтобы я был грязным пятном на фоне его безупречности? Нет. Больше нет». Люцифер поднялся на ноги. Его движения были резкими, лишенными привычной грации, но в них была цель. Он подошел к окнам и с силой распахнул тяжелые шторы. Красноватый свет Ада ворвался в комнату, обнажая весь масштаб разрухи. Уборка была похожа на экзорцизм. Он не использовал магию — он хотел чувствовать вес мусора в руках. Он собирал разбитые чашки, горы чертежей и недоделанных уток. Пыль взметалась в воздух, оседая на его белой рубашке, но он не останавливался. Стеклянные осколки резали пальцы, оставляя тонкие капли золотой крови, но он едва это замечал. Через два часа комната преобразилась. Поверхности блестели, вещи лежали по линейке, мусор исчез. Люцифер стоял посреди этого стерильного порядка, тяжело дыша. Он выглядел безупречно: свежий белый костюм, идеально уложенные волосы, ни одной лишней складки. Но если бы кто-то заглянул в его глаза, он бы увидел там не триумф, а мертвую тишину. Внутри него не затянулась рана. Напротив, она стала холодным монолитом. Дыра в груди превратилась в вакуум, который он просто решил игнорировать. Он стал похож на одну из своих фарфоровых кукол — идеальный снаружи, пустотелый внутри. Он вышел из комнаты и направился к покоям Чарли. Каждый шаг отдавался в ушах как тиканье часов. Он нашел её в общей гостиной. Она сидела у камина, обхватив колени руками, и выглядела так, будто не спала всю ночь. Увидев его — чистого, собранного, величественного — она вздрогнула и резко встала. — Папа?.. Люцифер остановился в паре метров от неё. Он снял шляпу и прижал её к груди. Это был жест не просто отца, а короля, просящего аудиенции. — Чарли, — начал он, и его голос был удивительно ровным, лишенным вчерашней истеричности. — Я пришел, чтобы извиниться. И я хочу, чтобы ты знала: мне нет оправдания. Чарли открыла рот, чтобы что-то сказать, но он мягко поднял руку, прося тишины. — Вчера ты увидела меня таким, каким я сам боюсь себя видеть. Я позволил своим старым обидам и... мелочным провокациям взять верх над моим достоинством. Я вел себя не как отец, поддерживающий твою мечту, а как сломленный грешник, который тянет всех за собой в яму. Он подошел ближе и взял её ладони в свои. Его руки были холодными. — Твой отель — это место искупления. А я вчера осквернил его своим присутствием. Я прошу прощения за то, что заставил тебя краснеть за меня. За то, что поставил тебя в неловкое положение перед твоими гостями и... персоналом. Ты заслуживаешь видеть во мне опору, а не обузу. Я обещаю тебе, Чарли: больше ты никогда не увидишь меня в таком состоянии. Я буду тем Королем, который тебе нужен. И тем отцом, которого ты достойна. В его словах была пугающая искренность, смешанная с какой-то отстраненностью. Он говорил правильно, красиво, но в его глазах не было того живого блеска, который всегда появлялся, когда он смотрел на дочь. Чарли шмыгнула носом. На её глазах выступили слезы, но на этот раз — облегчения. Она бросилась к нему на шею, крепко обнимая. — Ох, папа... Конечно, я прощаю тебя! Я просто так испугалась за тебя. Тебе не нужно быть идеальным королем для меня, я просто хочу, чтобы ты был счастлив... Люцифер обнял её в ответ, погладив по волосам. — Всё хорошо, дорогая. Теперь всё будет в полном порядке. Он отстранился, выдавив из себя подобие улыбки — ту самую «вежливую маску», которую он подсмотрел у Аластора. Она была безупречной. — А теперь, — сказал он, надевая шляпу, — у меня есть дела. Нам нужно обсудить расширение отеля, не так ли? Я хочу быть полезным. Он развернулся и зашагал к выходу из гостиной. В дверях он столкнулся с Аластором. Радио-демон замер, его радиочастотные помехи на мгновение сбились. Он ожидал увидеть Люцифера раздавленным, прячущимся под кроватью, или яростным. Вместо этого перед ним стоял величественный, идеально одетый Властелин. Люцифер посмотрел прямо в глаза Аластору. Его взгляд был пустым, как арктический лед. Он не оскалился, не начал спорить. — Доброе утро, Аластор, — произнес Люцифер тоном, которым приветствуют незначительного служащего. — Надеюсь, сегодняшний день будет продуктивным для отеля. Будь добр, подготовь отчеты по расходам на ремонт вестибюля к полудню. Он прошел мимо, даже не задев Аластора плечом, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и абсолютного холода. Аластор проводил его взглядом, и его улыбка на мгновение дрогнула. Он почувствовал, что игра изменилась. Вчера он сломал Люцифера. Но сегодня из этих обломков собралось нечто такое, что не чувствовало боли. А того, кто ничего не чувствует, невозможно задеть. Люцифер шел по коридору, и его трость ритмично стучала по полу. Каждое «тук-тук» отзывалось в его пустой груди. Он победил в этом раунде, вернув себе лицо.

***

Стрелка моих часов мерно отсчитывала секунды, а в эфире моей головы сегодня не было ничего, кроме белого шума. Я сидел в своем кресле, сжимая трость так крепко, что дерево едва слышно стонало. В комнате пахло старой бумагой и сырым лесом, но мои мысли всё еще возвращались к тому стерильному, тошнотворному запаху чистоты, который теперь исходил от Короля Ада. Какой пассаж! Это новое амплуа Люцифера вызывало у меня не просто раздражение — это было глубокое, физическое отвращение. Словно я смотрел на мастерски выполненное чучело, из которого вынули все потроха и набили опилками. Куда делся тот жалкий, дрожащий комок нервов, который так забавно захлебывался собственной беспомощностью? Тот сломленный ангел был... съедобным. Его страдания имели вкус, они искрили в эфире, как неисправный трансформатор. Теперь же передо мной предстала фарфоровая статуэтка. Его костюм сиял такой белизной, что резало глаза, а манеры стали безупречны до тошноты. Он двигался по отелю с грацией автоматона, и это зрелище вызывало у меня желание оскалиться так сильно, чтобы кожа на щеках лопнула. Он посмел стать скучным. Какое вопиющее неуважение к моему чувству прекрасного! Особенно омерзительным было то, как он смотрел сквозь меня. В его взгляде больше не было той искры чистой, первобытной ненависти, которой я так наслаждался. Теперь там была лишь вежливая пустота. Это была тактика «выжженной земли» — он просто удалил из своей души всё, за что я мог бы зацепиться своими когтями. Пустой сосуд невозможно ранить, и осознание этого заставляло мои радиочастоты сбоить от ярости. Его извинения перед Чарли... О, это было отдельное шоу для любителей низкопробной драмы. Он говорил как по писаному, подбирая слова с хирургической точностью. Ни единого лишнего вздоха, ни единой фальшивой ноты. Он превратил свое падение в аккуратный кейс для психотерапии, и Чарли, добрая душа, купилась на эту ложь. Но я-то видел: за этой маской нет ничего, кроме ледяного вакуума. Меня взбесила его попытка поменяться ролями. Давать мне указания? Требовать отчеты? Этот коротышка решил, что, нацепив чистую рубашку, он приобрел право командовать мной, как обычным коридорным. Его тон был таким ровным, таким... профессиональным. Это было оскорбительно. Он пытался играть на моем поле, используя мое же оружие — вежливость, — но в его исполнении она была лишена жизни. Я чувствую, как под кожей шевелятся тени, требуя выхода. Этот «новый» Люцифер — вызов моему искусству. Он думает, что смог построить стену, которую я не смогу проломить? Он полагает, что чистота спасет его от моей улыбки? Как наивно. Отремонтированные игрушки ломаются с гораздо более приятным хрустом, чем те, что уже лежали в пыли. Я не позволю ему оставаться в этом состоянии покоя. Ад — это место страданий, а не спа-салон для уязвленного самолюбия монархов. Если он хочет быть безупречным королем, я заставлю его корону раскалиться докрасна. Я найду ту единственную ниточку, которая еще связывает его с реальностью, и буду тянуть за неё до тех пор, пока его идеальный фасад не разлетится на тысячи кровавых осколков. Шоу должно продолжаться, и я не потерплю в нем настолько пресного персонажа.

***

День первый. Я «случайно» пролил свежую кровь из своего бокала прямо на его ослепительно белый ковер, когда он читал в вестибюле. Я приготовил целую тираду о досадной неуклюжести, ожидая увидеть хотя бы дернувшийся глаз. Люцифер даже не поднял головы. Он просто щелкнул пальцами, и пятно исчезло в золотистой вспышке. «Будь осторожнее, Аластор, ковры здесь довольно дорогие», — произнес он голосом диктора прогноза погоды и перевернул страницу. Моя улыбка стала натянутой. День второй. В обеденном зале я завел громкий, нарочито подробный рассказ о том, как Лилит, возможно, наслаждается своим отсутствием, пока её муж возится с утками в канаве. Я вложил в этот рассказ весь свой яд, смакуя каждое слово. Весь стол замер, Чарли побледнела. Люцифер лишь аккуратно отрезал кусочек блина, прожевал его и кивнул мне: «Интересная теория. У тебя всегда была буйная фантазия, Радио-демон». В его голосе не было ни капли боли. Только абсолютное, холодное безразличие. День третий. Я перехватил его в узком коридоре, заблокировав путь своими тенями. Я склонился к самому его уху, позволяя своим помехам звучать на пределе, и зашептал о том, какой он неудачник, как его дочь на самом деле презирает его слабость и как он навсегда останется лишь тенью того, кем мог бы быть. Я почти чувствовал запах его страха... но его не было. Люцифер посмотрел на мои часы на руке, мягко отодвинул мою трость своей ладонью и сказал: «Ты загораживаешь свет, Аластор. У меня встреча с инвесторами». День четвертый. Я перешел к прямому вредительству. Я разрушил его мастерскую, превратив его новые инструменты в металлолом, а стены измазал сажей. Когда он вошел и увидел это пепелище, я стоял в углу, предвкушая взрыв, крики, огонь — хоть что-то живое! Люцифер лишь окинул комнату взглядом, вздохнул и вызвал клининговую службу отеля. Он даже не посмотрел в мою сторону, словно я был назойливой мухой, которую даже лень прихлопнуть. Эта его пустота начинала меня по-настоящему бесить. День пятый. Мое терпение лопнуло. Я прижал его к стене в пустой библиотеке, мои тени заполнили всё пространство, а рога увеличились, разрывая пространство треском радиопомех. Я кричал ему в лицо, изрыгая самые гнусные оскорбления, насмехаясь над его святостью, его падением и его новой «чистотой». Я схватил его за лацканы пиджака, встряхивая, пытаясь выбить из него хоть каплю эмоции. — Давайте же, Ваше Величество! Где ваш гнев? Где ваше пламя? Или вы окончательно превратились в кастрированную куклу?! Люцифер внезапно замер. Его глаза на мгновение вспыхнули не красным, а ослепительно белым светом. Прежде чем я успел среагировать, он резко сократил дистанцию. Его руки вцепились в мои плечи с силой гидравлического пресса, и он впился в мои губы яростным, сокрушительным поцелуем. В этом жесте не было ни грамма нежности, ни капли страсти — это было чистое насилие, способ заткнуть мне рот. Он вдавил меня в стену, буквально вырывая воздух из моих легких, и этот контакт был холодным и жестким, как удар плахи. Я застыл, и радиопомехи захлебнулись в тишине. На мгновение мир вокруг потерял четкость, превратившись в размытое пятно из белого шелка и красного гнева. Меня? Прижали к стене? Меня, того, кто превращает кошмары в радиоэфиры, заставили замолчать столь примитивным способом? О, эта мысль обожгла мой разум куда сильнее, чем его губы. Это было недопустимое нарушение сценария. В этой трансляции я — ведущий, я — тот, кто держит руку на пульте управления. Я почувствовал, как во мне закипает нечто более древнее и темное, чем обычное раздражение. С резким, ломаным звуком помех я перехватил его запястья. Моя сила рванулась наружу, тени вокруг нас вздыбились, как иглы дикобраза. Одним резким движением я развернул его, меняя нас местами с такой скоростью, что его шляпа слетела на пол. Теперь уже он был впечатан в холодный камень библиотеки, а я навис над ним, скалясь в своей самой опасной, самой искренней улыбке. Я не собирался отступать. Если он хотел драки на этом поле, он её получит. Я снова впился в его губы, но на этот раз это был акт доминирования. В этом столкновении вспыхнула искра — не та сопливая страсть из дамских романов, а первобытное электричество, разряд между двумя грозовыми тучами. Это была ярость, облеченная в форму поцелуя, борьба за то, кто первым признает поражение. Люцифер, однако, не собирался смиряться. Он действовал по-хозяйски, с той заносчивостью, которую может позволить себе только падший серафим. Его язык бесцеремонно вторгся в мой рот, пытаясь диктовать свои правила в моем же пространстве. Мерзкое, влажное ощущение чужого присутствия вызвало у меня вспышку чистого отвращения. Это было слишком интимно, слишком... по-живому. Я не раздумывая сомкнул челюсти, до боли кусая его за язык. Он резко отпрянул, в его глазах промелькнул шок, а на губах расцвела капля золотистого сияния. Но я не дал ему уйти. Мои руки, охваченные темным азартом, вцепились в его безупречный пиджак. К черту эту чистоту! Я рванул ткань вниз, обнажая его плечо, стягивая этот осточертевший белый шелк, который так долго служил ему броней от реальности. Мне не нужен был этот манекен. Мне нужно было то, что скрывалось внутри. Единственное, что действительно имело значение в этом падшем короле — это его плоть. Его кровь, текущая по жилам, которые помнят свет небес. Я хотел знать, каков на вкус этот священный десерт, доведенный до отчаяния в недрах Ада. Я склонился к его плечу, мои зубы удлинились, становясь острее бритвы. Я не кусал — я охотился. Я вонзил клыки в его кожу, чувствуя, как она сопротивляется лишь мгновение, прежде чем сдаться под моим натиском. В рот хлынул горячий поток золотой ихоры. Это было похоже на жидкое солнце, смешанное с самым горьким ядом. Божественно. Омерзительно. Невероятно. Вкус был настолько насыщенным, что мои радиочастоты взвыли в восторге, передавая этот сигнал в пустоту. Это была не просто еда — это было поглощение его сущности, его силы, его падения. Я царапал его спину когтями, разрывая остатки рубашки, не в силах остановиться. Мои пальцы впивались в его тело, оставляя глубокие отметины, пока я жадно выпивал его, пытаясь насытиться этой святостью. Я хотел вычерпать его до дна, превратить его идеальную кожу в лохмотья, почувствовать, как его величие пульсирует под моими деснами. В этот момент я не был демоном или радиоведущим. Я был лишь голодом, который наконец-то нашел достойную добычу, и я намеревался смаковать каждое мгновение этого кровавого пиршества. Люцифер сдавленно вскрикнул и, собрав остатки сил, резко оттолкнул меня. Его движения были рваными, лишенными прежней грации. Он пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, и тяжело привалился к книжному стеллажу, оставляя на старых корешках жирные, светящиеся золотом мазки. На нем буквально не было живого места. Белоснежный пиджак превратился в грязные лохмотья, пропитанные ихором, а с разодранного плеча свисали клочья плоти — результат моего варварского аппетита. Кровь текла по его руке, капая на паркет и прожигая его своей небесной энергией. Взгляд Короля помутился, зрачки расширились от шока и кровопотери, а лицо приобрело оттенок мела. Он смотрел на меня, но, казалось, не видел — его сознание плыло в тумане боли. Я стоял напротив, и мои руки дрожали от переизбытка адреналина. Моя улыбка превратилась в оскал, обнажающий окровавленные зубы. Я ожидал, что этот вкус принесет мне удовлетворение, что я наконец почувствую себя сытым, но эффект был прямо противоположным. Как только первая капля этой густой, обжигающей горечью и светом жидкости коснулась моего языка, внутри меня открылась бездна. Это не было просто насыщение — это был взрыв. Каждая клетка моего тела требовала добавки. Радиопомехи в моей голове превратились в оглушительный рев, в котором отчетливо слышалось лишь одно слово: «Ещё». Голод, который я всегда держал под контролем, теперь сорвался с цепи. Мне было мало его плеча, мне было мало его крови — я хотел вскрыть его, как консервную банку, пробраться к самому сердцу, к самой сути его падшей святости. Я сделал шаг вперед, мои когти непроизвольно скребнули по полу, оставляя борозды. Я был готов наброситься на него снова, вцепиться в горло, выпить до последней капли, не оставляя ничего этой пустой оболочке. — Еще... — прохрипел я, и мой голос сорвался в помехи, становясь неузнаваемым. — Мне нужно еще, Ваше Величество... Люцифер вздрогнул. Страх в его затуманенных глазах сменился отчаянной решимостью. Он понял, что я не остановлюсь, пока от него не останутся только обглоданные кости. Прежде чем я успел совершить прыжок, пространство вокруг него внезапно сжалось. Вспышка золотого пламени, ослепительно яркая и болезненная, на мгновение выжгла мне сетчатку. Когда зрение вернулось ко мне, библиотека была пуста. Тишина обрушилась на меня, как тонна свинца. Я остался один среди перевернутых стульев и разбитых полок. На полу всё еще мерцали лужицы золотого ихора, медленно впитываясь в дерево, а в воздухе висел запах жженой плоти и озона. Я тяжело дышал, сжимая кулаки так сильно, что когти прокололи мои ладони. Вкус его крови всё еще жег небо, сводя с ума, заставляя внутренности сжиматься в голодной судороге. Он ушел. Ускользнул, оставив меня на пике этой безумной жажды. Я лизнул свои губы, собирая остатки его сущности, и зарычал от ярости, которая вибрировала в каждой радиоволне моего существа. Теперь я знал, каково на вкус солнце, и обычная тьма больше не могла меня насытить.

***

После той стычки в коридоре, когда Люцифер извинялся перед Чарли, он чувствовал себя паршиво до глубины костей. Густая усталость обматывала его тело холодным шёлком. Он словно пропитался пеплом собственной вины. Ему удалось лишь временно замазать жалость, но мысли и гнетущая пустота внутри всё равно вылезали на поверхность, как затаившиеся звери, которых нельзя выгнать из комнаты. Эти мысли шли за ним по темному коридору его сознания, проскальзывая в моменты слабости и шепча твердые слова: он недостаточно старался, он плохой отец, он никудышный король, и под маской всё равно остаётся жалким. Люцифер всё ещё не понимал, что на самом деле вокруг него происходило: мир продолжал идти своим скучным, скрипучим чередованием обнятых правил и политических церемоний, и всем было немного всё равно. Но Аластор, словно тень на стене, не снимался с их горизонта. Пять дней подряд тот намеренно подчитывал Люцифера колкими репликами и подколками, пытаясь сорвать его хладнокровие и вывести на эмоции. Люцифер держал себя в руках, сопротивляясь каждому едкому слову и холодной усмешке, и в глубине души тайно признал, что с каждой новой зацепкой внутри него разгорались более сложные, более тяжёлые чувства к Аластору. Он осторожно избегал признаков этого коварного существа, называя их слабостью и страхом потерять контроль. И вот наступил момент в библиотеке, где воздух был пропитан пылью старых томов, а свет свечей мерцал мягкими янтарными искрами. Аластор приблизился к Люциферу с той холодной уверенной грацией, которая всегда приковывала взгляд. Люцифер отметил, как точёные пальцы Аластора с легкостью касаются полки, как шепчет ткань его плаща о неподвижности и статусе, и в этот момент ему захотелось уловить дыхание противника, словно словить паузу в битве. Но в голове уже шумели бесчисленные мысли, и они мешали сосредоточиться на настоящем. Когда напряжение почти достигло предела, он не выдержал и заткнул Аластора поцелуем. Это движение было резким и внезапным, как удар молнии по ночному небу. Аластор ответил не менее жестко, и их губы нашли общий ритм, но без лишних слов — только искра столкновения и холодная огранённая тьма вокруг. В тот миг Люцифер ощутил, как внутри что-то меняется: не сразу, не одномоментно, а постепенно, будто тянущая нить, которую тянут изнутри. После поцелуя всё вокруг стало ощутимо другим. Могучая буря мыслей затихла и уступила место чистому, ровному ощущению боли — не боли как таковой, а ощущения пустоты, которая вдруг стала безграничной и тёплой от неожиданности. Он понял, что ему приятно, когда ум пуст, когда внутренний голос затихает, и кажется, что всё происходящее за окном и внутри него — имеет смысл только в своей жесткой, суровой реальности. И главное — это был именно Аластор, и в этом ощущении заключалось нечто гораздо глубже, чем простое влечение или долгий спор о власти. Это было странное, почти дико-теплое притяжение к этому человеку, которого он когда-то считал соперником и угрозой, а теперь — для него иное, неизведанное. Люцифер почувствовал, как отчаяние превращается в нечто иное: он перестал лгать себе и принял эту тяжесть как часть себя. Он снова ощутил тяжесть осознания своих чувств к Аластору — тех самых чувств, которые он пытался заглушить и скрыть за массой привычек и масок. Но чем дольше он об этом думал, тем глубже понимал: ему становится всё труднее отрицать своё сердце и своё желание быть ближе к этому человеку, к Аластору, даже если это означает потерю чьей-то искренности в глазах Чарли. Вернувшись в свою комнату, Люцифер ощутил не только физическую усталость от ночи и от резкого эмоционального всплеска, но и новый шквал мыслей, который ударил по нему, как холодный океан в спасительной буре. Рана от того, что было, воспаляла его воображение: звон посуды в дальнем коридоре, запах дубовых досок пола, запах свечей и пыли — все это казалось ему реальностью, в которой он должен был жить дальше. Он думал о том, как тайна его чувств может повредить Чарли, как она может изменить её доверие и взгляд на него. Ему стало ясно, что боль может заглушать мысли, но сегодня он не хотел ничего предпринимать. Он боялся, что любая попытка разобраться внутри себя может всплыть наружу, и Чарли увидит его слабость, и тогда его положение в её глазах станет ещё тяжелее. В этом страхе и тревоге, в этом холодном, изматывающем молчании комнаты он почувствовал, как сердце сжимается и распрямляется снова в попытке найти баланс между своей властью и своей уязвимостью. Так он лежал в полумраке своей комнаты, слушая тихий стук часов и вой чужих голосов за стенами замка, и думал о будущем — о том, что может произойти, если он позволить себе признаться в своих чувствах к Аластору, и что это изменит не только его жизнь, но и жизнь Чарли, и всю политическую паутину вокруг них. (Спустя 2 часа раздумий и лёгкого опьянения чувствами) Тишину комнаты разорвал негромкий, но решительный стук в дверь. Прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, апатично отмахнувшись от непрошеного визитера, дверь скрипнула и приотворилась. На пороге стояла Чарли – её обычно сияющая улыбка была немного натянутой, а глаза, обычно полные неиссякаемого оптимизма, сейчас были чуть встревоженными. — Пап, привет, — начала она, её голос звучал немного сдавленно. — Я сейчас встретила Аластора в коридоре… у него на губах была... ангельская кровь. Я, честно говоря, не разобрала точно, но он выглядел… очень довольным собой. С тобой всё в порядке? Её взгляд скользнул по комнате, остановившись на фигуре отца, и слова застряли в горле. Чарли застыла, словно пораженная молнией. Люцифер, всё ещё полулежащий на мятой кровати, был обнажен по пояс. Его бледная кожа, обычно безупречная, теперь была испещрена сетью отчетливых царапин, потемневших синяков и, что заставило сердце Чарли пропустить удар, нескольких глубоких и явных укусов, которые всё ещё слегка сочились, напоминая о недавнем жестоком контакте. Самое поразительное, и самое ужасающее, было выражение на его лице. На губах Люцифера играла мягкая, почти блаженная улыбка, а взгляд, устремленный в потолок, был рассеянным и... влюбленным. В нем читалась странная смесь истощения и глубокого, почти болезненного удовлетворения. — Папа… пап… с тобой всё хорошо? — повторила Чарли, на этот раз её голос дрожал от смеси шока и нарастающей паники. Она сделала несколько нетвердых шагов в комнату, не в силах скрыть нарастающей догадки. Люцифер, наконец, оторвал взгляд от потолка и смущенно посмотрел на дочь. В его глазах мгновенно отразилось беспокойство, ведь он увидел чистый, неподдельный страх в её лице. Он почувствовал, как рушится его тщательно построенная ширма безразличия, как Чарли, глядя на его раны и эту жуткую, счастливую улыбку, начинает складывать фрагменты пазла. Неужели между ним и Аластором что-то произошло? — Пап, я… я очень, очень сильно за тебя беспокоюсь, — начала Чарли, её голос наполнился сильной, почти удушающей тревогой. Она подошла ближе к кровати, не решаясь прикоснуться к нему, но её взгляд был прикован к его израненному телу. — Ты… ты не можешь, просто нельзя так себя вести, особенно… особенно с таким существом, как Аластор. Он не человек, пап. В нем нет ни капли любви, ни сочувствия, ни эмпатии. Он хищник, чистый, беспощадный хищник, который видит в других только добычу или инструменты. Он просто воспользуется тобой, пап. Он высосет из тебя всё, что сможет, а потом выбросит, как ненужную оболочку. Голос Чарли становился всё более настойчивым, её слова, казалось, били прямо в душу Люцифера, разрывая пелену его недавних ощущений. — Он не способен на настоящие чувства, пап, понимаешь? Он не знает, что такое привязанность, что такое забота. Он никогда не станет для тебя тем, кто разделит твою боль или твою радость. Он только возьмет, возьмет и возьмет, пока от тебя ничего не останется. Ты для него — лишь средство для достижения своих извращенных целей, очередной трофей в его жуткой коллекции, который он будет использовать, пока ему не надоест. Я приму любой твой выбор, пап, любую твою боль или новую привязанность, но только не Аластора. Это… это другое. Она покачала головой, её глаза были полны слез, но голос оставался твердым. — Пожалуйста, пап, не позволяй ему сделать это с тобой. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь того, кто будет тебя ценить, кто будет любить тебя по-настоящему, без всяких скрытых мотивов. Аластор – это бездна, и если ты позволишь ему затянуть себя туда, то выбраться будет почти невозможно. Ты ведь видишь, что он делает? Он причиняет боль, он использует людей, он играет с ними. Не становись одной из его жертв. Ты ведь мой папа, и ты самый сильный и добрый… ну, почти добрый, демон, которого я знаю. Пожалуйста, будь осторожен. Люцифер медленно поднялся, присаживаясь на кровати, и натянул на себя одеяло, пытаясь скрыть позорные следы. Он посмотрел на Чарли, её слова больно кололи, но в них слышалась такая искренняя, такая отчаянная забота, что сердце его сжалось. — Чарли… у меня не было с ним никаких… отношений, — пробормотал он, его голос был глухим и неуверенным. — Это… это получилось случайно. Чарли быстро перебила его, её глаза были всё ещё полны беспокойства, но в них появилось и что-то похожее на решимость. — Пап, я могу понять тебя сейчас, — сказала она, подчеркивая последнее слово. — Но я не смогу понять, если у тебя начнутся с ним "настоящие" отношения. Пожалуйста, будь очень, очень осторожен. Ради меня. — Она подошла совсем близко, осторожно обняла его, избегая травмированных мест, и быстро поцеловала в лоб. Затем, с тяжелым вздохом, она покинула комнату, оставив Люцифера одного. Он снова рухнул на кровать, сжимая в руке край одеяла. Слова Чарли эхом отдавались в его опустошенном сознании, разрушая последние иллюзии. Она была права. Она всегда была права в таких вещах. Аластор… это опасно. Это было больше, чем опасно; это было бездонно, безумно и разрушительно. И хоть его тело всё ещё помнило прикосновения, хоть мысли всё ещё пытались убедить его в оправданности этой боли, разум, наконец, взял верх. Нужно было прекратить это. Нельзя было продолжать такой контакт. Нельзя было подвергать себя, и тем более свою дочь, такой опасности. Но как… как это сделать, когда каждый нерв его измученного тела кричал об обратном, когда этот странный, запретный зов всё ещё звучал в его израненной душе? Опустошение навалилось на него тяжелой, давящей плитой. Каждая частица его существа отзывалась ноющей болью, не только от физических царапин, но и от зияющей раны в душе. Мир, только что казавшийся полным странного, запретного огня, теперь снова потух, погрузившись в серые, монотонные оттенки. Слова Чарли жгли стыдом, заставляя его видеть себя в новом, отвратительном свете – жалким, слабым, павшим в объятия того, кто был чистым злом. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему одиноким, даже со всеми своими силами и властью. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Неужели он действительно настолько потерял себя, что позволил себе такую слабость? Столько лет он держал всё под контролем, а тут… один поцелуй, одна вспышка дикого, неконтролируемого желания, и весь его мир пошатнулся, а дочь увидела его в самом неприглядном свете. Мысль об Аласторе, только что приносившая извращенное наслаждение, теперь вызывала лишь отвращение и страх. Страх перед собственной уязвимостью, перед тем, что он может потерять всё, что ему дорого, поддавшись этому безумию. Он должен был быть королем, отцом, опорой, а стал… игрушкой в руках хищника. И это понимание было хуже любой боли.

***

Библиотека… этот чертов поцелуй. Какая отвратительная близость. Мои губы, предназначенные для едких острот и демонических заклинаний, осквернены были его нелепой, пахнущей яблоками жаром. Отвращение, чистое и незамутненное, волной прокатилось по моему существу. Мой радио-смех едва не вырвался наружу в тот миг. Но под этим слоем мерзости, словно под тонкой коркой льда, таилось нечто иное. Жажда. Не обычная жажда, нет. Это была древняя, инстинктивная потребность. Не его жалкого тела, которое столь опрометчиво на меня навалилось, а чего-то более глубинного. Крови. Вкуса его плоти, его сущности. Я хотел не обнять его, а разорвать на части. Поглотить его высокомерие, его свет, его "королевскую" ауру. Сделать его частью себя. Это желание было сильным, почти осязаемым, и оно претило мне так же сильно, как и завораживало. После той ночи его поведение стало совершенно невыносимым. Он игнорировал меня. Полностью. Абсолютно. Я пытался задеть его, подбрасывал крошечные намеки на произошедшее, вплетал в свои речи легкие, ядовитые шпильки, которые, казалось бы, должны были вызвать хотя бы тень реакции. Но он… он просто отворачивался. Его глаза, обычно такие выразительные, становились стеклянными, когда я оказывался в поле его зрения. Он разговаривал через других, если это касалось меня, или просто проходил мимо, словно я был не более чем призраком. Мое самообладание, надо сказать, не беспредельно. Особенно, когда мое существо начинает требовать "настоящей" пищи. Я, Радио-Демон, игнорируемый каким-то низкорослым клоуном, который считает себя слишком важным, чтобы признать очевидное? Это возмутительно. Каждый раз, когда он демонстративно обходил меня по дуге, когда его взгляд скользил мимо, словно я был частью пейзажа, внутри меня разгорался адский огонь. Моя аура едва заметно трещала радиопомехами, а тень под ногами извивалась, словно готовилась к прыжку. Это было не просто пренебрежение – это был вызов. И вызов, надо сказать, я всегда принимал. Моя терпение, увы, не безгранично. Дни превращались в череду издевательств над моей выдержкой. Аластор, не Радио-Демон, почувствовал, как внутри него растет нечто большее, чем просто раздражение. Это была жажда. Жажда, которая с каждым игнорирующим взглядом, с каждым надменным поворотом его головы, становилась всё острее, всё ненасытнее. Она бурлила в венах, шептала на языке древних рун, обещая невообразимое удовлетворение. И тогда я не выдержал. Его жалкое высокомерие, его глупое притворство, будто ничего не было, переполнили чашу моего терпения. Мои тени, почуяв мою ярость, завибрировали вокруг. Я увидел его в коридоре, направляющегося в свою комнату, вероятно, чтобы снова запереться в своем жалком мирке. В тот же миг из моей спины вырвались черные, извивающиеся щупальца, быстрые, как удар кнута. Они схватили его – одно за талию, другое за запястье – и, прежде чем он успел даже пискнуть, я рывком потянул его к себе. Дверь моей комнаты распахнулась и захлопнулась за нами с пугающим грохотом. Я не сказал ни слова. Слова были излишни. Только голодный, предвкушающий блеск в моих глазах, когда я смотрел на него, висящего в воздухе, корчащегося в моих объятиях. Его глаза расширились от ужаса, он попытался закричать, но прежде чем звук смог вырваться из его горла, моя рука, трансформировавшаяся в нечто более острое и хищное, метнулась к его шее. Хруст. Тонкий, влажный, отвратительно-сладкий звук, который оборвал любую возможность сопротивления. Его голосовые связки были перегрызены. Кровь брызнула, горячая и золотая, на мою щеку, и я почувствовал, как древний, дикий инстинкт берет верх. Я прижал его к полу, мои щупальца удерживали его, пока я… наслаждался. Каждый укус был погружением в пьянящую бездну. Я чувствовал, как кожа рвется под моими когтями, как мышцы уступают силе моей челюсти. Его тело дергалось, сотрясалось в агонии, но я был глух к его беззвучным мольбам. Его плоть была… слаще, чем я мог себе представить. Вкус власти, вкус победы. Каждый кусочек, оторванный от него, наполнял меня силой, которую я так давно жаждал. Я чувствовал, как его сущность, его демоническая искра, вливается в меня, смешиваясь с моей собственной, делая меня… более цельным. Это было экстатически. Я рвал, кусал, поглощал его, начиная с плеча, двигаясь вниз по торсу. Тепло его крови обжигало мой язык, а его внутренности… их привкус был острым и металлическим, совершенно пьянящим. Я чувствовал, как кости трещат под давлением, как его некогда гордое тело обращается в нечто, что могло бы просто… раствориться во мне. Я наблюдал, как его золотые глаза, полные когда-то высокомерия, медленно тускнеют, как жизнь уходит из них, уступая место пустоте. Я настолько увлекся, настолько погрузился в этот первобытный акт поглощения, что даже не заметил, как тело подо мной перестало дергаться. Совсем. Несколько последних, слабых конвульсий, и… тишина. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь моим собственным, учащенным дыханием. Он был мертв. Король Ада, низложенный, поглощенный мною. Я… я сделал это. Пару раз моргнув, я медленно открыл глаза. Белый. Все было белое. Стерильно белое. Потолок, стены, даже пол. Я попытался встать, но не смог. Мои ноги и запястья были туго связаны широкими ремнями. Я дернул руками, затем ещё раз. Не получилось. И мои конечности… они были… человеческими. Тощими, бледными, с ногтями, которые выглядели слишком аккуратно. Это было неправильно. Мои когти, мои демонические руки, мои щупальца… где они? Паника начала заполнять меня, холодная и липкая. Я в психушке? Белая комната, ремни… о, это было именно то, чего я всегда так боялся. Мои тени, мой радиофон – все исчезло. Осталась только звенящая тишина и ощущение беспомощности. Дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина в белом халате. Он был высокий, с золотистыми волосами и светлыми, почти голубыми глазами. В его чертах… я на мгновение узнал его. — Люцифер? — мой голос был слабым, хриплым. Мужчина нахмурился, его губы изогнулись в легкой улыбке. — Аластор, пожалуйста, прекрати называть меня Люцифером. Я Михаил. Как ты себя чувствуешь? Ты снова задремал на пять минут перед осмотром. Твои галлюцинации стали ярче, не так ли? Пять минут? Галлюцинации? Все это… все это было плодом моей больной фантазии? Весь этот ужас, вся эта жажда, вся эта победа… лишь жалкое порождение моего расстроенного разума? О, какая отвратительная ирония.