Покояние

Цю видел слезы своего босса лишь однажды. Это было много лет назад, когда им едва исполнилось по четырнадцать, и Цю жил в семье Хэ всего несколько месяцев. Тот инцидент произошел по его вине. Будучи еще юным сорванцом, он убедил Хэ Чэна ненадолго улизнуть от обязанностей, чтобы исследовать лес, окружающий поместье Хэ. Увлекшись лазанием по деревьям и игрой в догонялки, они пропадали до самого заката, осознав, как поздно стало, лишь когда перестали видеть лица друг друга, стоя в паре шагов. К тому времени все были убеждены, что произошло похищение. Все обострилось в тот миг, когда они вернулись - с понурыми головами, как побитые псы, волоча ноги навстречу наказанию. Отец Хэ Чэна, всегда скорый на расправу, приставил холодное дуло пистолета к голове Цю. Его глаза были прикованы к сыну, а губы скривились в уничтожающей усмешке. -Еще хоть одна слеза, Хэ Чэн. И я начну с него. На самом деле, с него уже «начали». Глаз Цю заплыл от наливающегося синяка, с разбитой губы капала кровь. Отец Хэ Чэна никогда не сдерживал удары, невзирая на то, что его цель была едва ли подростком, еще ребенком. Именно это насилие, замаскированное под «урок», довело Хэ Чэна до слез, а последовавшее предупреждение - заставило его замолчать. Хэ Чэн, чье сердце, вероятно, ожесточилось еще к шести или семи годам, сковал свое лицо льдом такой температуры, какой Цю никогда прежде не видел. Это был первый и последний раз, когда он видел такую детскую уязвимость. До этого момента. В доме выключен весь свет, кроме тусклой лампы в дальнем углу комнаты, служащей лишь для декора. Обтекаемый и современный дом Хэ Чэна почти не оставлял места для уюта - словно даже малейший намек на тепло мог породить мягкость, которая была под запретом еще до того, как ее успели бы принять. Цю находит Хэ Чэна на одном из стальных табуретов у кухонного острова. Тот сидит сгорбившись, кончиками пальцев касаясь нетронутого стакана с виски. Если присмотреться достаточно внимательно - а Цю всегда так и делает, - можно заметить легкую дрожь в руках мужчины и то, как беззащитно напряжены его плечи. В такой позе он кажется почти маленьким, будто пытается спрятаться. Это зрелище пугает сильнее обычного. - Что сказал этот варвар? - начинает Цю, пытаясь завязать их привычный разговор. Хэ Чэн не вздрагивает; скорее всего, он знал о присутствии Цю еще до того, как тот открыл входную дверь. Вместо этого его плечи судорожно поднимаются, и он сжимает стакан крепче, хотя это почти не помогает унять дрожь. Это тревожит еще больше. - Он… - в голосе Хэ Чэна слышится непривычная влага. Это последнее доказательство окончательно включает в голове Цю все сигналы тревоги: что-то несомненно и ужасающе неправильно. Сначала он приближается быстро, словно боссу грозит немедленная опасность, но замедляется, понимая, что защищать его здесь не от чего. Затем он позорно долго колеблется рядом, на расстоянии вытянутой руки, перебирая в уме все протоколы и прошлые встречи, которые могли бы подготовить его к серьезности происходящего. В конце концов, он садится на соседний стул и решается взглянуть боссу в лицо. Тот не плачет. Но он на грани. Долгое время они сидят в тишине. - Я устал, Цю. - Это сказано так тихо и спокойно, будто он просто сообщает, что идет в свою комнату отдохнуть. Но он не двигается, и вес этих слов многократно возрастает. Это не то, что можно исправить парой часов сна. - Хэ Тянь что-то сказал тебе? Цю знает, что не получит прямого ответа. Отношения между братьями - это тонкая проволока, которую Хэ Чэн боится выставлять напоказ, опасаясь, что она лопнет под весом простого взгляда со стороны. Тем не менее, Цю понимает их лучше, чем кто-либо другой. Он воочию видел, на что шел старший брат, чтобы уберечь младшего от бед; он был свидетелем того, какую ношу тот взвалил на свои плечи. И все же оставались вещи скрытые - узы и обещания, которые Хэ Чэн оберегал так свято, что Цю даже не мог их вообразить. -Иногда кажется, будто он не понимает, что я делаю всё это ради него, - Хэ Чэн не смотрит на него, его взгляд прикован к стакану, но он смотрит сквозь него. Голос мужчины дрожит, и сердце Цю падает в унисон с ним: - Или он понимает… и ненавидит меня за это. Никогда в жизни Цю так страстно не желал уметь правильно утешать людей. Он не смог бы успокоить даже самого себя, если бы попытался. Рев в его голове стихает в тот миг, когда серые глаза встречаются с его собственными, и хрупкая тишина окутывает мир вокруг. - Я не могу быть с ним мягким. Если он станет таким, как я… Дрожащий голос становится суровым. Хэ Чэн резко отводит взгляд, его челюсть заметно напрягается от того, как сильно он стиснул зубы. Цю говорит не думая: - Ты можешь поплакать, Хэ Чэн. Это звучит глупо, как только срывается с губ. Хэ Чэн может делать все, что захочет. Конечно, он может плакать. Конечно, ему не нужно ничье разрешение, а уж тем более - разрешение Цю. Хэ Чэн качает головой и едва заметным движением поворачивается к окну на другом конце комнаты. - Не могу. Там, за стеклом, на холме горит свет. Отца Хэ Чэна нет дома, но его присутствие тяготеет над поместьем, как сторожевая башня. Хэ Чэн поднимает дрожащую руку и вытягивает указательный палец, пока тот не упирается в ткань рубашки Цю, в районе груди. Их глаза встречаются, и Цю снова четырнадцать: пистолет у виска, разбитая губа и уходящая, последняя уязвимость Хэ Чэна. - Он начнет с тебя. Цю клянется, что чувствует, как волокна его сердца начинают рваться. Неужели в этом была причина всё это время? Он почти надламывается под этим давлением. Зрение плывет, конечности немеют, когда он тянется к человеку перед собой. Если бы Хэ Чэн воспротивился этой ласке, Цю бы не заметил - он так отчаянно хочет прижать его к себе, что всё остальное перестает существовать. - Хэ Чэн, он не видит тебя здесь. Он баюкает затылок Хэ Чэна ладонью, пригибая его голову, пока его лицо не скрывается в изгибе между шеей и плечом Цю. - Он не видит тебя здесь. В этом положении они и остаются: Цю крепко сцепил руки в защитном жесте, Хэ Чэн вцепился в его спину, а теплые слезы находят приют на коже Цю. И всё это время его взгляд прикован к тому далекому свету, к тому бдительному зданию. Его глаза светятся, как у пса в ночи, и долгое время даже Бог не может на них взглянуть.