Уроки превосходства

Луна над Аграбой висела как полированный серебряный щит, разбрызгивая холодный свет по крышам глиняных домов. Ночь окутывала город своим бархатным пологом, но в одной из комнат дворца — той, что султан выделил для гостей из дальних земель, — горели свечи. Их огоньки дрожали, отбрасывая пляшущие тени на стены, заставленные книгами в кожаных переплётах и свитками, пахнущими древностью. Мозенрат стоял у окна, заложив руки за спину. Правая — та, что скрывалась под перчаткой. Магия требовала платы, и перчатка брала её сполна: плоть под ней давно истлела, оставив лишь кости, но Мозенрат давно привык. Боль была его постоянной спутницей, такой же верной, как Ксеркс, что свернулся кольцом на подоконнике и лениво следил за хозяином жёлтыми глазами. Но перчатка была обычной и на том спасибо. —Итак,— голос сочился ледяным сарказмом,—ты хочешь сказать, что прожил на улицах Аграбы семнадцать лет... —16. —...16 лет и так и не научился отличать букву «ба» от кляксы? За столом, заваленным папирусом и чернильницами, сидел Аладдин. Бывший уличный вор, победитель Джафара, жених принцессы — сейчас он выглядел так, будто его заставляют есть песок ложкой с зазубринами. Его смуглое лицо раскраснелось от напряжения, а чёрные кудри растрепались — он то и дело запускал в них пальцы от отчаяния. —Я умею читать,—огрызнулся он, но в голосе не было уверенности.—Немного. Торговые вывески, счета... —Счета?—Мозенрат резко развернулся.—Ты называешь счетами каракули, которыми ты обмениваешься с базарными торговцами? О, Аллах всемогущий, дай мне сил не прикончить этого невежду на месте. Он подошёл к столу и ткнул пальцем— здоровой левой рукой—в лист папируса, где Аладдин коряво вывел несколько символов. Буквы плясали, словья их поразила лихорадка: одни были слишком велики, другие —непозволительно малы, а третьи и вовсе напоминали иероглифы, которых не существовало ни в одном языке Семи Пустынь. —Ещё раз,—приказал Мозенрат, садясь напротив Аладдина.—«Алиф». Это просто палка, вор. Прямая. Как твоя глупость. Веди линию сверху вниз, не отрывая пера. Аладдин взял перо — тростниковое, острое, пахнущее чернилами, — и провёл. Линия получилась кривой, как молния, и дрожащей, словно лист на ветру. — Это... —начал Мозенрат и осекся. Он хотел сказать «это убожество», «это позор», «это оскорбление для глаз». Но вместо этого он вдруг осознал, что губы его сами собой растягиваются в улыбке. Не в той ледяной, снисходительной усмешке, которую он дарил врагам перед тем, как испепелить их магией. А в другой — в тёплой, почти злорадной. "Как же низко ты пал, герой Аграбы," — подумал Мозенрат.—"Тот, кто обвёл меня вокруг пальца в Цитадели, кто украл у меня Тирдака, кто разрушил все мои планы — сейчас не может написать даже букву. И ты сидишь передо мной, покорный, как побитый пёс, и ждёшь, пока я, твой враг, научу тебя азбуке." Это чувство пьянило сильнее любого вина. —Ничего,— сказал Мозенрат вслух, и голос его звучал почти ласково. — Мы будем пробовать, пока у тебя не получится. Аладдин поднял на него подозрительный взгляд. —Ты издеваешься надо мной, да? —Разумеется,— кивнул он.—Но это не отменяет необходимости учиться. Пиши.

Час спустя комната напоминала поле боя. На полу валялись скомканные листы папируса — целые сугробы исписанной и выброшенной бумаги. Одна чернильница опрокинулась, и чёрная лужа медленно растекалась по каменным плитам, отражая огонь свечей. —НЕТ!— Мозенрат вскочил и запустил обе руки в свои и без того идеально уложенные тёмные волосы.—Ты специально, да? Ты делаешь это специально, чтобы вывести меня из себя! —Я стараюсь!—взвыл Аладдин, швырнув перо на стол. Оно покатилось, оставляя за собой чернильный след, похожий на извивающуюся змею.—Зачем мне вообще всё это?! Я прожил 16 лет, без твоей грамоты и ничего—жив, здоров, даже жениться собираюсь! —Жениться,—передразнил Мозенрат, и в его голосе зазвенел металл.— Ты хочешь стать мужем принцессы, но не умеешь даже прочитать брачный договор. А что, если в нём будет пункт о том, что все твои дети переходят в собственность тестя? Ты и не узнаешь, пока не поздно будет! —Султан не такой! —Султан — да. Но его советники? Но алчные визири, которые появятся после того, как ты усыпишь бдительность? Аграба полна змей, Аладдин. Я— один из них, но далеко не единственный. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают свечи и как Кассим отхлёбывает вино. Ксеркс притих, наблюдая за перепалкой с нескрываемым интересом. Аладдин опустил взгляд. В его глазах — таких же чёрных, как у отца, но живых и горячих — мелькнула тень стыда. —Ладно,— буркнул он.—Убедил. —Неужели?— Мозенрат приподнял бровь.—Как легко. Я рассчитывал хотя бы на получасовые пререкания. —Я не дурак,—огрызнулся Аладдин.

***

Через двое суток.

Аладдин не выспался. Опять. Сначала Абу устроил погром в султанской кухне, и пришлось до полуночи разбираться с разъярённым поваром. Потом Жасмин приснился кошмар — она проснулась в слезах, и Аладдин два часа успокаивал её, рассказывал сказки, гладил по волосам. А под утро, когда он наконец провалился в сон, его разбудил муэдзин, затянувший с минарета свою протяжную, тоскливую молитву. В итоге к вечернему занятию Аладдин подошёл с тяжёлой головой, свинцовыми веками и глухой, ноющей болью в висках. Он даже не пытался скрыть своё состояние — слишком устал для притворства. Мозенрат, как всегда, сидел за столом, подперев щёку здоровой левой рукой. Перед ним лежала стопка чистой бумаги и открытая чернильница. Свечи уже горели, отбрасывая пляшущие тени на стены, уставленные книгами. — Ты опоздал на четверть часа, — холодно заметил чародей, даже не поднимая головы. — Садись. Сегодня мы повторяем буквы «даль» и «ра». Аладдин молча опустился на табурет. Взял перо. Обмакнул в чернила. И замер. Буквы плясали перед глазами. Они расплывались, сливались, превращались в чёрные бесформенные кляксы. Аладдин зажмурился, потряс головой — не помогло. — Я жду, — в голосе Мозенрата зазвенел металл. —Я...—начал Аладдин и осекся. Он провёл первую линию. Кривую, дрожащую, похожую на след дождевого червя на асфальте. Вторую — ещё хуже. Третья и вовсе превратилась в закорючку, не имеющую ничего общего ни с одной буквой алфавита. — Что это? — Мозенрат взял лист и поднёс к свече, словно изучая редкий экземпляр уродства. — Что ЭТО, Аладдин? Ты писал эту букву уже сто раз. Сто! И до сих пор не можешь отличить «даль» от «ра»? — Я устал.—тихо сказал Аладдин, не поднимая глаз. —Устал? — чародей усмехнулся — той самой ледяной, снисходительной усмешкой, от которой у нормальных людей стыла кровь. — Ты устал? А я, по-твоему, пришёл сюда развлекаться? Я трачу на тебя своё время, свои силы, свой талант — а ты мне даёшь вот ЭТО? Он швырнул лист обратно на стол. Папирус скользнул по гладкой поверхности и упал на пол, бесшумно, как подбитая птица. — Ты бездарность, Аладдин, — продолжил Мозенрат, повышая голос.—Ты даже не представляешь, насколько. Твоём возрасте дети пишут лучше чем ты, а ты мужчина в первую очередь. —Я вообще то личность в первую очередь!—Произнес Аладдин. —Да ты идиот а не личность.—Прошипел Мозенрат. Аладдин молчал. Его пальцы, сжимающие перо, побелели от напряжения. —Ты безмозглый уличный пёс, — шипел Мозенрат, и в его голосе звенело искреннее, почти личное раздражение. — Ты ни на что не годен, кроме воровства и лени. Я пытаюсь сделать из тебя человека, а ты... —А ПОЧЕМУ ТЫ РУГАЕШЬСЯ?! Аладдин вскочил. Табурет с грохотом опрокинулся. Перо вылетело из пальцев и, описав дугу, упало на пол, оставив на каменных плитах чёрный росчерк. Чернильница подпрыгнула, и несколько тёмных капель брызнули на белый папирус, как следы от пуль. Глаза Аладдина блестели — нет, не от слёз, но на грани. Голос дрожал, срывался, но звучал громко и горько, как у человека, который слишком долго молчал. — Почему ты всё время орёшь на меня?! Почему ты называешь меня бездарностью и безмозглым псом?! Ты думаешь, я не знаю, что пишу плохо? Думаешь, мне нравится сидеть здесь каждый вечер и чувствовать себя идиотом?! Мозенрат замер. Его брови поползли вверх — в первый раз за всё время их знакомства он выглядел искренне ошарашенным. — Ты — ты...— Аладдин сжал кулаки, и голос его стал тише, но от этого только острее. — Ты жил во дворце. Ты учился у лучших магов. У тебя были книги, учителя, еда, крыша над головой. А у меня НИЧЕГО не было. Он обвёл рукой комнату — эти стены, заставленные фолиантами, эти свечи в серебряных подсвечниках, эти чернильницы из резного стекла. —Я правда по настоящему стараюсь, ради Жасмин, Джинна, Султана, ради...ради отца и тебя. А ты каждый вечер орёшь! Я жил на улице у меня не было возможности получить образование в отличии от тебя. Аладдин замолчал. Он опустился обратно на табурет — вернее, поднял его, сел, и... сдулся. Плечи обвисли, голова упала на грудь, руки бессильно повисли вдоль тела. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел раздавленным. Как цветок, который придавили камнем. —Забудь,—глухо сказал он, не поднимая глаз.—Давай просто продолжать. Я напишу твои буквы. Ты поругаешься. Как обычно. Мозенрат молчал. Он стоял напротив, бледный, в обычной рубашке и штанах. Его правая рука, та, что в перчатке, слегка ныла от боли, левая — здоровая — дрожала. Совсем чуть-чуть. Той дрожью, которую невозможно скрыть. Он вдруг понял, что совершил ошибку. Не в том, что назвал Аладдина бездарностью — тот действительно писал ужасно. И не в том, что сравнил его с детьми. Ошибка была в другом. В том, что он забыл. Он забыл, что этот парень вырос на помойке. Один. Без семьи, без поддержки и помощи. Он открыл глаза. — Аладдин. — Что?— голос был тусклым, безжизненным. —Посмотри на меня. —Не хочу. —Я сказал — посмотри. Аладдин медленно поднял голову. Его глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними — встретились с глазами Мозенрата. И в них не было вызова. Не было гнева. Только усталость и какая-то странная, щемящая покорность. — Ты прав, — тихо сказал Мозенрат. Аладдин моргнул. Не понял. — Что? — Ты прав, — повторил чародей. Он сел напротив, положив обе руки — здоровую и закованную в перчатку — на стол. — У тебя не было возможности учиться. Я... забыл об этом. — Ты забыл? — голос Аладдина дрогнул — то ли от удивления, то ли от чего-то ещё, более хрупкого. — Ты, Мозенрат, повелитель Страны Чёрного Песка, забыл, что я вырос на помойке? — Заткнись, — беззлобно сказал парень. — Я пытаюсь извиниться. — Ты? Извиниться? —Не заставляй меня повторять, иначе я передумаю. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают свечи и как где-то далеко, в башне, часы отсчитывают полуночный час. Аладдин смотрел на Мозенрата широко раскрытыми глазами. Он никогда не видел чародея таким. Растерянным. Почти... виноватым. —Я не хотел...— Мозенрат запнулся, подбирая слова,—...я не хотел обесценивать твой путь. Ты прошёл через то, через что большинство детей не проходит. И ты выжил. Это... это достойно уважения. —Ты правда так думаешь?— шёпотом спросил Аладдин. —Я никогда не говорю того, чего не думаю,—ответил Мозенрат, и в его голосе впервые за всё время не было ни капли сарказма.—Ложь—удел слабых. Аладдин опустил взгляд. Его пальцы— грязные, с обкусанными ногтями и чернильными пятнами—лежали на столе безвольно, как сломанные крылья. —Я правда стараюсь,— прошептал он.— Просто...у меня не получается. И я не знаю, что делать. Мозенрат посмотрел на его руки. На эти пальцы, которые привыкли срывать кошельки с поясов зазевавшихся купцов, а не держать тонкое тростниковое перо. На эту ладонь, иссечённую мелкими шрамами — памятью о драках, осколках, о том, как Аладдин в детстве упал в яму с битым стеклом. И в груди чародея что-то щёлкнуло. Не сердце — сердце у него давно было спрятано глубоко, за слоями магии и цинизма. Что-то другое. Что-то, что он считал мёртвым. —Дай руку, — сказал он. —Что? — Аладдин поднял голову, и в его глазах мелькнуло недоверие. —Дай руку. Ту, которой ты держишь перо. Аладдин медленно, словно боясь подвоха, протянул правую руку. Кисть была горячей — напряжение и усталость подняли температуру, пальцы слегка подрагивали. Мозенрат взял его руку в свою. Здоровую левую. Его пальцы были холодными — обычная плата за магию, от которой тело чародея теряло тепло. Но касание вышло... осторожным. Почти нежным. Совсем не таким, как можно было ожидать от человека, который ещё минуту назад кричал на Аладдина. —Смотри, — тихо сказал Мозенрат. — И запоминай. Не головой — рукой. Он обхватил ладонь Аладдина, вложил ему в пальцы перо (которое успел поднять с пола, пока Аладдин не видел), и накрыл своей рукой сверху. Теперь они держали инструмент вместе — два человека, два бывших врага, два брата, которые не знали, что они братья. —Перо не надо сжимать, как кинжал, — проговорил Мозенрат, и его голос звучал тихо, почти ласково. Аладдин послушался. Его пальцы разжались, и Мозенрат поправил хватку — мягко, без рывков. —А теперь веди, — сказал Мозенрат.— Я помогу. Он направил руку Аладдина к чистому листу. Перо коснулось бумаги — и они начали выводить буквы вместе. «Алиф». Прямая, ровная линия сверху вниз. Без дрожи, без кривизны, без чернильных клякс. Идеальная линия, выведенная двумя руками, которые наконец-то работали в унисон. — Видишь? — прошептал Мозенрат у самого уха Аладдина. — У тебя получается. Ты просто слишком сильно старался. «Ба». Округлая, плавная линия с точкой внизу. Похожая на маленькую лодку, плывущую по морю белой бумаги. — Хорошо, — сказал Мозенрат. — Очень хорошо. «Та». Две точки сверху, как глаза, смотрящие в будущее. Аладдин дышал тихо, почти не дыша. Он чувствовал холод пальцев Мозенрата на своей руке, чувствовал, как чародей ведёт его кисть — плавно, уверенно, без единой ошибки. И впервые за все эти вечера он не чувствовал себя глупым. Не чувствовал себя неудачником. Он чувствовал себя... защищённым. Как маленький мальчик, который держится за руку отца, переходя через бурную реку. Как ученик, которого впервые похвалил строгий, но справедливый учитель. —Ещё, — сказал Мозенрат. И они писали дальше. Букву за буквой. Слово за словом. Рука об руку. Свечи догорали. Тени на стенах успокаивались. Когда они закончили, Мозенрат отпустил руку Аладдина. Но не сразу. Сначала медленно разжал пальцы, один за другим, словно прощаясь с теплом, которое успело передаться от ученика к учителю. —Вот,—сказал он, откидываясь на спинку стула.—Теперь ты знаешь, как это делается. Аладдин смотрел на лист. Десять строк. Десять идеальных, каллиграфические строк, выведенных его собственной рукой. Не верилось. —Спасибо, — тихо сказал Аладдин, не поднимая головы. —Не благодари, — ответил Мозенрат, но в его голосе не было привычной резкости. —Лучше выспись. Завтра будем учить «саль» и «шин». Они сложнее. Аладдин кивнул. Хотел встать, но не смог — ноги не держали. Усталость навалилась с новой силой, когда напряжение спало. Он положил голову на стол — прямо на свежеисписанный лист, — и через секунду его дыхание стало ровным и глубоким. Мозенрат смотрел на него. На этого парня, который ещё час назад кричал ему в лицо о своих обидах. На этого парня, который оказался не просто ленивым вором, а человеком с тяжёлой, почти неподъёмной судьбой. — Идиот, — снова прошептал Мозенрат, но теперь это слово звучало не как оскорбление. Как нежность. Он взял одеяло и укрыл спящего. Свеча догорела и погасла сама — Мозенрату не пришлось тушить её. Но он всё равно посидел ещё немного, глядя на лунный свет, просачивающийся сквозь ставни. А потом встал, подошёл к окну и посмотрел на звёзды.