Сладкая клетка

Питер Паркер очнулся на мягкой постели с простынями, пахнущими лавандой. Под потолком медленно вращалась голограмма звёздного неба — точная копия того, что было над Куинсом вчера ночью. Он не помнил, как здесь оказался. Последнее, что осталось в памяти: патруль, драка с грабителями, а потом резкая боль в шее — будто укус насекомого, только металлический. — Адаптация прошла успешно, — раздался голос из ниоткуда. Тони Старк. Спокойный, чуть усталый, как будто говорил о погоде. — Сердечный ритм в норме, паучья метка не вредит. Ты спал почти сутки, малыш. Мы волновались. Питер резко сел. Стены комнаты оказались зеркальными — но вместо отражения он видел только размытые тени. Одностороннее стекло. Наверняка бронированное. — Где я? — спросил он, и голос сорвался на хрип. — Дома, — ответил другой голос. Наташа. Она стояла у двери, которую Питер не заметил — слишком хорошо замаскированной. — В безопасности. Тони прав: ты переработал. Спайдер-сенс сбоил последние две недели. Ты не спал по тридцать часов подряд, питался энергетиками и хот-догами. Мы не могли смотреть на это со стороны. — Вы меня похитили? — Питер спрыгнул с кровати, но ноги подкосились. Какая-то слабость, не его. — Что вы мне вкололи? — Транквилизатор, — просто ответил Тони, появляясь из голографической маскировки стены. Он был без брони, в дорогом свитере, и выглядел почти отечески. — Лёгкий. Всего лишь чтобы ты не навредил себе в панике. Питер, посмотри на меня. Мы — твоя команда. Твоя семья. Ты забыл, как ты назвал нас в тот раз? «Единственные взрослые, которым я доверяю». Питер замер. Он действительно так сказал. Четыре месяца назад, после того как Мэй попала в больницу с сердечным приступом, а он разрыдался на плече Тони. Он был слаб и одинок. И Мстители тогда казались спасательным кругом. — Где Мэй? — спросил он, сжимая кулаки. — В лучшем реабилитационном центре на восточном побережье, — ответил Стив Роджерс, входя в комнату следом за Наташей. Его лицо было непроницаемо, но в глазах — что-то тяжёлое, почти болезненное. — Ей нужен покой, Питер. А тебе нужна стабильность. Ты не можешь её навещать, пока не восстановишься. — И когда это случится? — Когда мы решим, что ты готов, — мягко сказала Наташа. — Не дуйся. Это ради твоей же безопасности. Питер перевёл взгляд на дверь. За спиной Наташи маячила ещё одна фигура — Клинт Бартон, бесшумный, как всегда. Он не улыбался. Он смотрел на Питера так, как смотрят на цель, которую уже держат на прицеле: без злобы, но с абсолютной уверенностью, что она никуда не денется. — Добро пожаловать домой, паучок, — сказал Клинт. — Не рыпайся. Будет проще.

***

Золотая клетка оказалась уютной. Вот что было самым страшным. Комната Питера — люкс с панорамными экранами-окнами, ванной с джакузи, игровой приставкой последнего поколения и неограниченным доступом к Netflix. Еда — как в ресторане. Одежда — по размеру, с паучьими логотипами, вышитыми вручную. Тони отдал ему целое крыло Башни Мстителей, переоборудованное под подростка: лаборатория с новейшим оборудованием, тренажёрный зал с симулятором высот, библиотека комиксов. — Всё, что захочешь, — сказал Тони в первый день. — Только попроси. Но когда Питер попросил телефон, чтобы позвонить Мэй, Тони покачал головой. — Связь с внешним миром — это стресс. Сначала окрепни. Через неделю поговорим. Через неделю повод нашёлся новый: «Мы обновляем протоколы безопасности, твой старый номер могли взломать». Ещё через неделю: «Мэй перевели в закрытую палату, ей нельзя волноваться. Ты же не хочешь её убить?» — Убить? — Питер вскинулся. — При чём тут это? — Если она узнает, что ты в опасности, её сердце не выдержит. — Наташа говорила это так спокойно, будто констатировала погоду. — А ты — в опасности, Питер. Ты всегда в опасности. Это наша работа — сделать так, чтобы она никогда не узнала правду. Питер попытался сбежать в первую же неделю. Вскрыл вентиляцию — она вела в коридор, полный датчиков движения. Собрал из подручных материалов глушилку — Тони, усмехнувшись, показал ему, что каждый болт в комнате имеет RFID-метку. Даже паучья паутина, которую Питер производил сам, анализировалась системой на лету. — Ты гений, малыш, — сказал Старк, когда Питера привели обратно после неудачной попытки пролезть в мусоропровод. — Но я умнее. И у меня больше ресурсов. Смирись! Вторую попытку пресёк Стив. Он просто встал на пути Питера в коридоре — никакого оружия, только щит за спиной. Питер был быстрее и сильнее обычного человека, но Стив был суперсолдатом. Он поймал его за запястье, и хватка оказалась мёртвой. — Не заставляй нас запирать тебя в комнате без окон, — тихо сказал Стив. — Мы не хотим делать тебе больно. Но если ты продолжишь убегать, нам придётся ограничить твою свободу ещё сильнее. А это будет больно всем нам. Третью попытку Питер даже не начал. Потому что после второй ему «для успокоения» вкололи успокоительное, и он проснулся в своей постели с чистой пижамой и завтраком на столике. Кто-то (Клинт, скорее всего, умеющий двигаться без звука) поменял ему одежду, пока он был без сознания. Ощущение было такое, будто его тело перестало принадлежать ему.

***

Самое жуткое началось на третьей неделе. К тому моменту Питер уже перестал активно сопротивляться — мышцы болели от бессмысленных драк со Стивом, а паучье чутьё, заглушённое низкочастотным полем, работало с перебоями. Он чувствовал себя пойманной мухой, которой вырвали крылья. И тогда Мстители стали ласковыми. Тони заходил к нему в лабораторию и часами помогал с проектами — новыми веб-шутерами, улучшенной тканью костюма, формулами для паутины. Он называл Питера «сыном» и гладил по голове. Однажды он сказал: — Знаешь, я всегда хотел иметь такого ребёнка. Умного, смелого, с добрым сердцем. Жаль, что я испортил свои шансы с Пеппер. Но теперь… теперь ты у меня есть. Питер тогда похолодел. Не от угрозы — от того, как искренне это прозвучало. Наташа стала его «личным психологом». Она приходила каждый вечер, садилась на край кровати и говорила: — Расскажи мне, что тебя тревожит. Я хочу помочь. И Питер, измученный одиночеством и газлайтингом, начинал говорить. О страхе, что Мэй умрёт, о кошмарах, где Гоблин возвращается, о том, что он больше не чувствует себя Человеком-пауком — только пауком в банке. Наташа кивала, записывала, утешала. А на следующий день Тони использовал эти признания против него: «Ты сам говорил, что боишься высоты. Зачем тебе патрулировать небоскрёбы?» Стив превратился в наставника по боевой подготовке. Но тренировки стали странными. Он заставлял Питера повторять одно и то же движение часами — «до автоматизма, чтобы ты не думал, а делал». Когда Питер ошибался, Стив не кричал. Он просто стоял рядом, скрестив руки, и молчал минуту, две, три. Тишина давила сильнее окрика. — Ты подводишь команду, — наконец говорил Стив. — Ты подводишь меня. А я верю в тебя больше, чем в кого-либо. Не заставляй меня разочаровываться. Клинт не говорил много. Он просто был рядом. Выходил из тени в самый неожиданный момент: когда Питер мыл посуду, когда сидел в туалете (дверь, конечно, не запиралась), когда пытался уснуть. Клинт садился в кресло в углу комнаты и молча смотрел. Иногда он чистил стрелы. Иногда просто сидел. — Ты меня пугаешь, — сказал однажды Питер. — Хорошо, — ответил Клинт. — Значит, ты понимаешь, что от меня не спрячешься! Баки Барнс появился на четвёртой неделе. До этого Питер видел его мельком — железная рука, хмурый взгляд, полное отсутствие желания общаться. Но в один день Баки зашёл в комнату Питера с подносом еды (еду теперь всегда приносили лично, чтобы исключить контакт с персоналом) и сел напротив. — Тони говорит, ты пытался выломать дверь в серверную, — сказал Баки без предисловий. Питер промолчал. — Я в Гидре прошёл такое, что тебе и не снилось, — продолжил Баки. — Меня ломали годами. Ты сдашься быстрее. Потому что ты добрый. А добрые ломаются, когда их любят неправильно. Он подвинул тарелку ближе к Питеру. — Ешь. Не зли их. Я не хочу, чтобы с тобой сделали то же, что со мной! В его голосе не было угрозы. Было предупреждение. И страх — не за себя, за Питера.

***

К концу первого месяца Питер заметил, что перестал хотеть убегать. Не потому что смирился. А потому что его тело и разум начали привыкать к ритуалам. Утром — завтрак с Тони, который рассказывал смешные истории из жизни гениев. Днём — тренировка со Стивом, после которой Наташа делала ему массаж плеч и хвалила за успехи. Вечером — ужин вшестером, где Клинт подкладывал ему лучшие куски, а Баки молча кивал, когда Питер говорил что-то умное. Они создали распорядок. А распорядок — это безопасность. А безопасность — это то, чего организм жаждет после травмы. Питер поймал себя на том, что ждёт вечерних посиделок. Что расстраивается, если Тони занят. Что ловит себя на мысли: «Может, они правы? Может, мне действительно лучше здесь?» Вот это было по-настоящему страшно. Он попытался возненавидеть их. Не получилось. Потому что в их действиях не было садизма — была больная, искажённая, чудовищная любовь. Они действительно верили, что спасают его. Тони говорил это так часто, что сам начал верить. Стив перестал спать, проверяя системы охраны. Наташа плакала ночью в своей комнате — Питер слышал через стену (сверхчувствительный слух не отключишь полностью). Клинт написал завещание, где всё оставлял Питеру. Баки… Баки просто смотрел на него взглядом побитой собаки, которая узнала в новой хозяйке ту же жестокость, но уже не может уйти. Они были монстрами. Но монстрами, которые искренне считали себя героями. Однажды Питер спросил у Наташи: — Если я останусь здесь навсегда, вы будете счастливы? Она улыбнулась той улыбкой, от которой у него сводило живот. — Мы будем в безопасности. А безопасность важнее счастья. — Но я не буду счастлив. — Ты будешь жив. А жизнь — это шанс на счастье потом. Когда мир станет менее жестоким. Питер опустил голову. Он понял, что спорить бесполезно. Их логика была безупречной — с точки зрения безумия.

***

Баки сломался первым. Случилось это на шестьдесят второй день заточения. Питер лежал на кровати, глядя в голографическое небо, и в который раз перебирал в голове план побега. Все планы упирались в одно: он не мог причинить им боль. Физически — мог, паучья сила позволяла. Но морально — нет. Потому что, несмотря ни на что, они оставались для него семьёй. Больной, уродливой, но семьёй. В дверь постучали (никогда не стучали — просто входили). Питер не ответил. Дверь открылась, и вошёл Баки. Без подноса, без еды. Он сел на пол у кровати, прислонившись спиной к стене, и заговорил: — Я знаю, где они держат твою тётю. Питер сел. — Не настоящий реабилитационный центр. Подвал под зданием, где раньше была база Щ.И.Т.а. У неё там отдельная палата, медсестра, всё как положено. Но она не выходит оттуда уже два месяца. Ей сказали, что ты мёртв. — Я знаю, — тихо сказал Питер. — Я догадался. Слишком идеальные фразы по телефону. Баки кивнул. Его металлическая рука мерно сжималась и разжималась — нервный тик. — Я помогу тебе сбежать. Не сегодня. Через три дня. У Тони будет выездное совещание в Вашингтоне, Наташа и Клинт на задании в Европе. Останусь только я и Стив. Стива я отвлеку. У тебя будет тридцать минут, чтобы добраться до лифта и выйти на улицу. Костюм лежит в лаборатории, в третьем ящике слева. Я отключу сигнализацию ровно на полчаса. — Зачем ты это делаешь? — спросил Питер. — Они тебя убьют. Или сотрут память. Баки посмотрел ему в глаза. В его взгляде была такая тоска, что Питеру захотелось плакать. — Потому что однажды, когда меня пытали в Гидре, никто не пришёл меня спасти. Я не хочу, чтобы ты стал мной!

***

План сработал почти идеально. На шестьдесят пятый день Баки устроил Стиву «спарринг-тренировку» в подвальном этаже — якобы для отработки новых приёмов. Стив, который всегда верил в боевое братство, согласился. Питер, услышав условный сигнал (три удара по батарее отопления), вылез из кровати, надел костюм (третий ящик слева — Баки не соврал) и побежал к лифту. Система молчала. Красные огни датчиков не зажигались. Лифт ехал вечность. Питер сжимал кулаки, чувствуя, как паучье чутьё медленно возвращается к жизни — Баки, видимо, отключил и подавитель частот. Коридоры первого этажа были пусты. Входная дверь — автоматическая, без охраны. Он вышел на улицу. Нью-Йорк ударил в лицо шумом, запахами, ветром. Настоящий, живой, грязный город. Питер замер на секунду, вдыхая свободу, а потом рванул в переулок, чтобы переодеться в гражданское (в костюме его быстро вычислят). Он не заметил тень на крыше. Клинт Бартон никогда не уезжал в Европу. Он лежал на парапете с луком уже два часа, ожидая, когда паучок выбежит. Стрела с транквилизатором вошла Питеру в шею за секунду до того, как он успел выстрелить паутиной в сторону ближайшего небоскрёба.

***

Питер очнулся в комнате без окон. Совсем без окон. Голографическое небо исчезло. Стены были мягкими — оббиты чем-то вроде матрасного материала, чтобы он не мог разбить голову в припадке ярости. Над ним склонились пятеро. Тони, Стив, Наташа, Клинт, Баки. Баки стоял с синяком под глазом и закованной металлической рукой — они её заблокировали. — Ты нас очень расстроил, Питер, — сказал Тони. В его голосе не было злости. Только боль. Настоящая, глубокая, как у отца, которого предал сын. — Мы дали тебе всё. Дом, еду, защиту, любовь. А ты выбрал улицу. Выбрал смерть. — Баки обещал мне помочь, — прохрипел Питер, всё ещё под действием транквилизатора. — Не наказывайте его. — Баки больше не будет с тобой разговаривать, — отрезал Стив. — Мы сделаем ему лоботомию, если придётся. Ты нас вынуждаешь! Наташа опустилась на корточки рядом с Питером и погладила его по щеке. — Всё будет хорошо, малыш. Ты просто устал. Теперь ты будешь спать. А когда проснёшься, мы начнём всё сначала. С чистого листа. Ты даже не вспомнишь, что хотел убежать. Питер увидел в её руке шприц. Прозрачная жидкость. — Что это? — прошептал он. — Лекарство. От плохих воспоминаний. — Тони взял шприц у Наташи. — Мы не хотим делать тебе больно. Мы хотим сделать тебя счастливым. А счастливый Питер — это Питер, который знает только одно: дом там, где его любят. А его любят здесь. Клинт держал голову Питера, не давая дёрнуться. Стив прижал плечи. Баки отвернулся к стене, и его плечи тряслись. — Пожалуйста, — выдавил Питер. — Пожалуйста, не надо! Я буду хорошим! Я не буду больше убегать! Только не стирайте мне память! Это всё, что у меня есть! Тони замер. На секунду в его глазах мелькнуло сомнение. Но потом он посмотрел на Наташу, на Стива, на Клинта — и сомнение исчезло. — Прости, малыш, — сказал он, вводя иглу в вену на шее Питера. — Это ради твоей же безопасности. Мир поплыл. Питер почувствовал, как воспоминания — Мэй, школа, патрулирование, первый костюм, дядя Бен — превращаются в мутную воду, вытекающую куда-то из головы. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в чёрную пустоту, был голос Наташи: — Спи, паучок. Когда проснёшься, мы будем единственной семьёй, которая у тебя когда-либо была. И она улыбнулась. Искренне. С любовью. Потому что в их мире это и был хэппи-энд.

***

Питер Паркер, шестнадцати лет (или семнадцати — он не помнил точно), сидел за завтраком в большой светлой комнате. Рядом с ним сидел мистер Старк, который называл его «сынок». Мисс Романофф поправляла ему воротник. Капитан Роджерс наливал апельсиновый сок. Мистер Бартон точил стрелу за столом — это было нормально. А мистер Барнс с металлической рукой молча смотрел в окно и иногда бросал на Питера странные, полные боли взгляды. Питер не понимал этой боли. У него была прекрасная жизнь. Заботливые опекуны. Лучшая комната. Интересные занятия. Он не помнил никакой Мэй. Не помнил Куинса. Не помнил, что такое паутина и почему у него иногда чешется затылок, когда кто-то подходит сзади. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Тони. — Я просто… счастлив, — ответил Питер и улыбнулся. Он действительно был счастлив. Он не знал, что счастье бывает другим. Не знал, что где-то в подвале заброшенной базы Щ.И.Т.а умирает женщина, которая ждёт звонка от племянника, который никогда не позвонит, потому что больше не существует. Питер Паркер умер. Осталась только идеальная кукла в золотой клетке, окружённая теми, кто любил её так сильно, что уничтожил. Конец?