Тень

Обито всегда за ним следил, через окно его квартиры, наблюдая за сном, у мемориального камня, на котором были высечены их с Рин имена, сквозь больничные шторы, где очухивался Какаши после особо тяжелых миссий, где он зарабатывал себе истощение чакры и частичную слепоту. Он не знал, зачем вообще это делает, почему, что к этому привело: интерес жизнью бывшего лучшего друга, обычная всепоглощающая скука или же нечто иное? В одну из таких ночей, не имея на плечах весомых причин пойти на очередную миссию для Акацуки, он привычно наблюдал за бытом Хатаке, сидя на дереве напротив окна, все скрываясь в тени. Джоунин сидел на кровати в домашней одежде: слегка растянутой черной футболке и таких же черных шортах до колен, даже не читал, как это обычно происходит, а просто смотрел в одну точку, явно о чем-то думая. На удивление, без своей дурацкой маски, которая, как иной раз казалось, попросту приросла к его коже. И… он выглядел привлекательно. Даже слишком. Такого парня легко можно было назвать смазливым, он бы мог иметь популярность у девушек, жить спокойной жизнью, но явно черт дергает за ниточки людей подавать себя в карьеру шиноби, на дорогу, залитую кроваво-красным, где любой шаг для тебя станет последним. Левый глаз был закрыт после недавнего поединка, Хатаке совсем вымотался, было ощущение, что ещё немного и он упадет на кровать, без сознания. У Обито постоянно крутилась вокруг назойливая, очень настойчивая мысль подойти, рассказать обо всем, но это был лишь отголосок прошлых чувств, прошлого Обито, и её, как и всю остальную часть себя, он со злостью на весь этот мир закопает, втоптает в землю своей души, закрывая её на вечный замок, словно закрывая врата в собственный Эдемский сад. Это было до невозможности трудно, но это его путь шиноби, путь страданий и желания прекратить их. Какаши же… по наблюдениям Обито, он все также посещал его с Рин могилы, раскаивался каждый раз, было видно, какую глубокую вину он чувствует за содеянное, как она его разъедает изнутри, как он пытается её символично скрыть от лишних глаз за маской, как и свои эмоции. Вот только на кладбище он ее снимает, предварительно оглядевшись вокруг. Его глаза пусты. Глаза Обито — такие же. До невозможности тошно было на него смотреть. Такого слабого, беззащитного, словно брошенный котенок; одинокого и отчаянного. На то, как он борется, отдавая всего себя, просто потому что иными способами не научился выражать свои чувства вовсе, на то, как он сейчас, еле сдерживая себя, без намека на проблеск в глазах, смотрит в пустоту, переводит взгляд на руки — и Учиха был готов поклясться, что он буквально всем своим телом ощущал, как Какаши видит на свои руках кровь. Ее кровь. Его хотелось придушить. Заставить страдать, насладиться сполна этой болью в глазах, хотя другая его часть отчего-то жалела этого несчастного, одинокого человека. И эта пожирающая амбивалентность внутри постепенно сводила с ума. От размышлений Обито отвлекло движение руки его драгоценного друга под кровать. Дрожа, тот просунул её вглубь, нащупывая что-то. То был кунай. Обычная перестраховка, ведь даже дома шиноби, особенно уровня Хатаке, подстерегает опасность; за жизнь он столько раз переходил дорогу многим ниндзя из самых разных стран, что потенциальных его врагов чокнешься перечислять. Но что-то подсказывало Обито, что кунай Какаши сейчас нужен явно не для этого. С ощутимым комом в горле, беловолосый поднес кунай к горлу. По замешательству было видно, что он планировал вонзить его в свое сердце, вспомнив участь своей бывшей напарницы, но был шанс того, что тот выживет, даже если попадет. Горло — было самым оптимальным решением. Обито напрягся, но не шелохнулся. Руки Какаши продолжали дрожать, он будто бы перестал что-либо слышать или видеть, в его глазах мутнело прошлое, переливаясь болью и окрашиваясь в красный оттенок. Ему хотелось тотчас прекратить свои страдания. Он надавил острием лезвия на нежную кожу, которая оставалась мягкой и неподатливой даже после всех его боев только из-за маски, облегающей все от носа до плеч, проступила кровь, что каплей скатилась по накатанной поверхности куная, а после — вниз, разбиваясь о поверхность черной рубашки. Учиха мог в любой момент двинуться и побежать к нему, ведомый не логикой, а — впервые — эмоциями. Но оставался на месте. Ждал момента, когда все станет слишком близким до точки невозврата. Дыхание затаилось, и в ночной тишине было всё слишком отчетливо слышно: и дрожащее дыхание Какаши, и его неуверенность в своих действиях, что тому было явно несвойственно, и неозвученные кому-либо живому, кроме живого Обито, что бесцеремонно подслушивал все его разговоры с мертвыми, чувства, что скопились в груди и требовали свободы от грудной клетки. Глоток собственной скопившейся слюны Какаши, и… Кунай падает тому на колени. Он начинает дышать ещё тяжелее, чем до этого, не находя себе место. Обито фыркнул. Какой же он жалкий. В то же время, его желание подойти и поговорить возрастало в груди ещё сильнее, разгораясь столь ярким пламенем, как никогда раньше. Но не сейчас. Ещё не время. Он посидит здесь, в тени скрываясь, не станет вмешиваться сейчас. Будет тихо наблюдать за Какаши, за сохранностью его жизни, ведь он знал, и знал наверняка — они ещё встретятся. И эта встреча станет последней, дальше — только мечты, свободная птица в клетке и вечное цукуёми.