Нулевая активность

Глаза слипались. Кофе, выпитый ещё в двенадцать, давно выветрился, оставив после себя лишь неприятную тахикардию. Вторая ночная смена подряд. Когда тебе двадцать шесть, а позади долгие годы обучения и стажировок, хватаешься за любую работу, лишь бы наконец допустили к практике. До утра оставалось ещё несколько часов. В ординаторской было тихо, лишь дежурный состав иногда расслабленно переговаривался. Я смотрел в окно, мечтая поскорее оказаться дома. Там ждала кровать, тишина и, возможно, несколько часов сна. В 2:38 мир рухнул. Прозвучал звонок из скорой: — Приём, через пять минут подъезжаем. Пациент — парень лет пятнадцати–семнадцати. Авария на трассе, машина всмятку. Сотрясение, видимых повреждений нет, возможна черепно-мозговая. Пульс 120, давление 80 на 50. Без сознания, зрачки не реагируют. Готовьте операционную. Сонливость как рукой сняло. Адреналин, ударивший в кровь, стал лучшим допингом. Врачи, ещё мгновение назад обсуждавшие ужасную жару в Аризоне, теперь суетливо бегали по кабинету, собираясь спасать жизнь. Спина выпрямилась моментально. Через минуту белый халат уже летел на спинку кресла, пока я смотрел, как скорая подъезжает к больнице, отбрасывая красно-синие блики. Вдох-выдох. Пульс 120, давление 80 на 50. При отсутствии внешнего кровотечения это либо внутреннее, либо ствол мозга начинает сдавать, — прокручивал я в голове. — Зрачки не реагируют. Худший из сценариев. — Давление упало до 70, — сообщила Элис, старшая медсестра, оставаясь на связи с фельдшером, пока я шёл по коридору. — Вводят допамин. — Готовьте четвёртую операционную, — отрезал я. Голос был спокоен, будто на кону стояла не чья-то жизнь, а всего лишь отработка стандартного протокола. Но в этом и заключалась вся суть работы: паника приравнивается к смерти пациента. А этого допустить было нельзя. Белые коридоры ночной больницы постепенно просыпались. Яркий свет ламп на потолке добавлял бодрости и мне, и анестезиологу, уже выбежавшему из ординаторской. Наконец двери приёмного отделения с грохотом распахнулись. Реанимационная бригада вкатилась с такой скоростью, что воздух просвистел. Оцепенение ушло так же быстро, как и появилось. Я тут же пошёл параллельно каталке. — За рулём был! Машину буквально намотало на столб! — выкрикивал парамедик, удерживая капельницу. — КТ головы готово? Гемостаз под вопросом. Субдуральное исключить. Будем ставить монитор внутричерепного давления сразу после интубации. — Готово, доктор Хардинг, — ответила Элис, не отрывая взгляда от датчиков. Каталку затормозили. Я подошёл к изголовью. И увидел его. Мальчика. Без сознания. Ещё совсем ребёнок. Лет пятнадцать, может, шестнадцать максимум. И как он вообще за рулём оказался? Тёмные растрёпанные волосы хаотично разметались по белоснежной простыне. Лицо бледное, словно солнца никогда не видел, — плохой признак, очень плохой. Ни единой царапины. Ни ссадины, ни пореза. Это всегда самое жуткое в таких ДТП: когда нет ни капли крови, значит, внутри организма сейчас творится полный кошмар. Зелёные глаза были широко открыты. Я знал, что это будет заставлять душу леденеть, сколько бы операций ни провёл. Они смотрели в потолок остекленевшим, невидящим взглядом. Верхний свет ламп резал зрачки, но реакции — никакой. Счёт пошёл на минуты. Я коснулся шеи двумя пальцами, проверяя пульс на сонной артерии. Профессиональная привычка, которая оставалась, даже когда приборы методично пищали. Частый, нитевидный. Затем положил ладонь на лоб, чтобы оценить температуру и тургор кожи. Рука застыла. Он был ледяным. Кожа не просто прохладная или влажная от шока. Ледяная. Будто его только что вытащили из морозилки. Но даже ночью в Фениксе температура не опускалась ниже двадцати. Откуда такой холод? Видимо, централизация кровообращения ушла в ноль. Организм сдал всё, чтобы спасти мозг, но, судя по зрачкам… Я перевёл взгляд на грудную клетку. Дыхание поверхностное, редкое, с характерным патологическим ритмом — это уже агональная стадия. Я поднял глаза на анестезиолога, который стоял наготове с ларингоскопом. — Это не закрытая черепно-мозговая, — быстро обозначил я, качая головой. — Это аксональное повреждение, пока не доказано обратное. Давление компенсирует гематому, либо ствол уходит в дислокацию. Элис, готовь фрезу. Будем делать трепанацию здесь, в реанимации, ждать перевода в операционную слишком долго. Времени везти его на КТ и обратно нет. Я уже взял в руки скальпель, когда заметил, что пальцы на одной руке парня чуть дрогнули. Нахмурился. Затем встряхнул головой: просто рефлекс. И наступила тишина. Анестезиолог уткнулся в показатели, медсестра замерла за спиной. Наконец я сделал первый надрез. Ничего нового: вскрыть, оценить повреждения, удалить гематому, зашить. Фреза легко вошла в костную ткань. Сейчас передо мной лежал не человек, а сложная задача, которую нужно решить. Уже через несколько минут передо мной предстала картина словно из учебников по анатомии. Мозг оказался чист. Ни разрывов, ни кровотечений, которых я ждал. Скальпель в руке застыл. Элис заглянула через плечо, и в то же мгновение, словно по команде, раздался пронзительный писк кардиомонитора. На секунду из лёгких будто ушёл весь воздух. Я посмотрел на датчики: ровная линия говорила сама за себя. Сердце моего пациента только что остановилось. — Пульс встал! — крикнул анестезиолог на ходу. Он уже подбежал для массажа. Я ждал, когда аппарат ИВЛ выключится, но тот продолжил подавать воздух. — Ещё дышит! — голос Элис снял пелену с глаз. Я перевёл взгляд на грудную клетку: она продолжала медленно подниматься и опускаться. Видимо, автоматизм. Анестезиолог с силой нажимал на грудь. Минуты длились бесконечно. Я смотрел то на часы, то на всё ещё живой мозг. — Хардинг! — окликнул коллега. — Что с мозгом? — Жив. Анестезиолог оцепенел. Элис сделала несколько шагов вперёд. — Зрачки расширились! — крикнула она. — Что делаем? — вопрос прозвучал резко, и наконец я понял, что не знаю. Сердце остановилось. Мозг чистый. Зрачки расширены. Лёгкие продолжают работать уже восемь минут. Сатурация 97. Что сейчас качает кровь? Я сорвал перчатку с руки и прижал два пальца к шее. Ничего. Надавил сильнее. Снова тишина. Руки мелко затряслись. — Не может этого быть! Мониторы проверь! — голос дрогнул, я не поднимал глаз, давил на сонную артерию в надежде почувствовать хоть что-то. Через мгновение не выдержал, убрал руку и обошёл каталку, встав напротив мальчика, рядом с медсестрой, пока анестезиолог судорожно нажимал на все кнопки. Громкий писк кардиомонитора и мерное дыхание в тишине реанимации создавали картину, в которую поверить было невозможно. — Ну? — рявкнула Элис. — Всё исправно, — после секундного молчания ответил анестезиолог. Я сорвал датчик с пальца парня и прижал к своему. Монитор послушно выдал мои сто десять ударов. Я вернул прищепку на ледяную руку. Вновь прямая линия. Пульса нет. Я перебирал все возможные варианты, но ни к чему прийти не получалось. Это было не автоматическое сокращение мышц, это было полноценное, глубокое дыхание живого человека. — Закрываем, — отрезал я, больше не думая. — Но, может, мы… — начала было Элис, но я прервал: — Может, мы что? Сердце остановилось, сатурация 97, мозг без повреждений всё ещё жив, — я кивнул на показатели. — Дальше ваша зона ответственности. — Но ты же нейрохирург, — возмутилась Элис. — Вот именно. Вызовите кардиологов, реаниматологов, кого угодно. — Я вскинул руки. — Это противоречит всем законам физиологии. У нас нет даже причины остановки пульса. Дальше всё было как в тумане. Анестезиолог продолжал массаж, который не приносил результатов. Элис светила фонариком в глаза, но зрачки всё так же оставались расширенными. А я, стараясь не думать о том, что сейчас происходит, накладывал швы, слушая тихое дыхание человека, который уже должен быть мёртв. Я пошёл к выходу из реанимации, не оборачиваясь. Сразу после меня туда забежали кардиологи. Я направился мыть руки. Выкрутил горячую воду на максимум, хотел забыть раз и навсегда эту ледяную кожу, взял антисептик и пытался содрать липкое чувство паники, то выключал кран, то снова включал, не мог остановиться. Мысли всё равно возвращались в реанимацию, откуда теперь слышались треск дефибрилляторов и крики медиков. Минут через пятнадцать я рывком выключил воду и вышел в коридор. Сел на лавку перед дверью, обхватив виски руками. Чувствовал, как внутри меня медленно замерзает кровь, стоило только вспомнить тот чистый, абсолютно живой мозг в мёртвом теле. Через час дверь открылась. Я поднял голову. Руки молодой девушки-кардиолога тряслись. Она покачала головой и сжала губы, встретившись со мной взглядом. — Дыхание? — спросил я. — Есть, — глухо ответила она. — Уже без ИВЛ. Не знаю, сколько я так просидел возле двери, глядя в одну точку. Уйти не получалось. В голове, словно на повторе, прокручивались все события. Я поднялся и почувствовал, как онемевшие пальцы покалывает от холода. Пошёл прочь по коридорам. В медицине есть только два понятия. Ты либо спасаешь жизнь, либо констатируешь смерть. Больше всего на свете мне хотелось верить, что я просто плохой врач, который чего-то не заметил, но я знал правду, хоть и не хотел в неё верить. Сегодня я собственными руками помог закрепиться в этом мире чему-то, что должно было умереть ещё там, на трассе.