Больной идиот

***

Утро не задалось с самого начала. Горло саднило так, будто туда засунули наждачную бумагу, голова гудела тяжелым, чугунным шаром, а градусник под мышкой показывал 38,4. Лололошка, закутанный в два одеяла, сидел на диване в гостиной и смотрел в одну точку на стене. Телевизор бормотал что-то про погоду, но звук был приглушен — слушать не хотелось. Хотелось только одного: чтобы Джон был рядом. Но Джон был на работе. Потому что Джон — ответственный взрослый человек, у которого есть дела, а Лололошка — просто больной дурак, который не может даже нормально высморкаться без того, чтобы не застонать от боли в висках. Он чихнул. Громко, раскатисто, и от этого чиха заныло всё — спина, шея, даже кончики пальцев. С сожалением посмотрел на кухню, где на столе осталась нетронутой пачка любимых чипсов с паприкой. Вчера, когда он заказывал продукты с доставкой, ему казалось, что это гениальная идея — запастись вкусняшками на время болезни. Сейчас дойти до кухни казалось подвигом, сравнимым с восхождением на Эверест. Но чипсы... они звали его. Шуршали в воображении, дразнили соленым, хрустящим обещанием быстрого дофамина. — Ладно, — прохрипел он сам себе. — Соберись, тряпка. Он спустил ноги с дивана, закутался в одеяло так, что наружу торчала только макушка с каштановыми вихрами, и медленно, с кряхтением, опустился на ковер. Пол был холодным. Но чипсы были ближе. Он пополз. Сначала было унизительно. Потом — забавно. А потом Лололошка как-то втянулся. Он обнаружил, что ползать на четвереньках, будучи замотанным в два слоя хлопка и флиса, довольно весело. Он чувствовал себя гусеницей. Или шаурмой. Точно шаурмой — длинной, нелепой, в соусе из собственного пота и соплей. Добравшись до кухни, он с трудом открыл шкаф, вытащил пачку чипсов, стянул с неё прищепку и... замер. А как он понесет их обратно? Руки заняты одеялом. Выход был найден гениальный: чипсы отправились в зубы. Пачка зажата, как трофей. Обратный путь был сложнее, но Лололошка уже вошел в раж. Он полз, периодически останавливаясь, чтобы запустить руку в пачку, вытащить горсть чипсов и с чавканьем отправить в рот. Салфетки он, конечно же, забыл. Крошки летели во все стороны, щедро устилая ковер, паркет и его собственное одеяло. — М-м-м, — промычал он с набитым ртом. — Хрустит. Божественно. В какой-то момент он решил, что так даже удобнее: не надо тащить тарелку, не надо мыть руки. Просто ползи и ешь. Чипсы кончились быстро. Опустошенная пачка была смята и брошена на диван. Но аппетит, разбуженный соленой паприкой, требовал продолжения. Лололошка вздохнул, оценил расстояние до кладовки, где лежала еще одна пачка — сырные чипсы, — и решил, что это слишком далеко. Он остался лежать на полу, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрел на узор ковра. Ворсинки, мелкие, разноцветные, сливались в абстрактную картину. Голова кружилась. Жар снова поднимался. — Эх, Джон... — прошептал он в пустоту. — Где же ты...

***

Джон сидел в своем уютном кресле в офисе и смотрел на монитор, но не видел ни строчки кода. Перед глазами стояло утреннее прощание: Лололошка, красный, как рак, с мокрыми глазами, замотанный в шарф, машет ему дрожащей рукой из кровати. «Я быстро, — сказал Джон тогда. — Ты только не вставай, ладно? Пей чай с малиной, он в термосе». Лололошка кивнул, шмыгнул носом и укрылся с головой. «Интересно, — думал Джон, барабаня пальцами по столу, — встал он или нет? Выпил тот чай? Или забыл и он уже холодный? Съел что-нибудь?» Он отправил сообщение: «Как ты?» Ответ пришел через десять минут, корявый, с кучей опечаток: «Живой вроде, чипсы хаваю и тепло». Джон улыбнулся, покачал головой и убрал телефон. «Чипсы ем» — это по-Лололошкински. Вместо нормальной еды — чипсы. Но хотя бы жив. Оставшуюся половину дня Джон провел в рассеянности. Он прокручивал в голове моменты их знакомства, первые неловкие свидания, тот вечер, когда Лололошка впервые сказал «я тебя люблю» и тут же чихнул ему в плечо. Идиот. Милый, родной, абсолютно невыносимый идиот. Джон поймал себя на мысли, что улыбается как дурак, глядя в пустой экран. Коллега по соседству покосился на него с подозрением. — Джон, ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Джон. — Просто... вспомнил кое-что смешное. Он вспомнил, как Лололошка в прошлый раз, когда болел, натянул его свитер и ходил в нем три дня, потому что «в нем пахнет тобой и это успокаивает». Как он требовал, чтобы ему читали вслух статьи про космос, потому что от голоса Джона его клонит в сон. Как он однажды, в бреду, назвал Джона «космической тварюшкой» и попросил принести ему «вон ту звезду с полки». И Джон принес. Светильник в форме звезды. Лололошка обнял его и уснул счастливый. «Боже, — подумал Джон, — как я вообще умудрился влюбиться в этого... этого...» Мысль не успела завершиться. Потому что в голове тут же возник образ Лололошки — улыбающегося, с голубыми носками в черную клетку, с темно-синими глазами за очками, с его дурацким чувством юмора и умением превратить обычный вечер в праздник. И Джон понял, что не хочет никого другого. Вообще. Никогда. Он посмотрел на часы. Осталось два часа. Два часа до того, как он увидит своего больного, скучающего, наверняка уже закатившего истерику из-за того, что закончились чипсы, парня.

***

Ключ в замке повернулся с тихим щелчком. Джон снял ботинки в прихожей, повесил куртку и прислушался. Тишина. Странная, напряженная тишина, которую обычно нарушает кашель или звуки телевизора. Сейчас же было... ничего. — Ло? — позвал он, проходя в коридор. — Я дома, ты как там? Ответа не последовало. Зато из гостиной доносился странный, ритмичный шорох. Будто кто-то тер пластик об ковер. И еще... чавканье. Джон нахмурился. Сердце кольнуло тревогой. Он ускорил шаг. И замер на пороге гостиной. Зрелище было... неописуемым. По всему полу, от дивана до кухни, веером были разбросаны бумажные салфетки. На них, словно на подносах, лежали горстки чипсов. Крошки устилали ковер толстым слоем. А в центре этого безобразия, медленно, как броненосец, ползло нечто, замотанное в огромное серое одеяло. Из одеяла торчала только голова — растрепанная, с каштановыми волосами, стоящими дыбом, и лицо, перепачканное в паприке. Нечто издавало звуки: «Омномном... Ом-ном-ном...» Джон моргнул. Потом еще раз. Реальность не менялась. — ...Омномном... — повторило нечто, подползая к очередной салфетке с чипсами, хватая горсть и отправляя в рот. Крошки посыпались на одеяло. — Лололошка? — голос Джона прозвучал хрипло — от шока или от сдерживаемого смеха, он и сам не понял. Нечто замерло. Голова медленно, очень медленно повернулась в его сторону. Темно-синие глаза за голубыми очками (он даже их не снял, когда ползал!) уставились на Джона с выражением абсолютной безмятежности. — О, привет, Джон, — сказал Лололошка спокойно, как будто ничего необычного не происходило. — Ты рано. И он продолжил ползти. В сторону Джона. Оставляя за собой след из крошек и салфеток. Джон стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на это чудо эволюции, на этого человека, которого он любил, который сейчас напоминал нечто среднее между гусеницей, шаурмой и пациентом психушки, и чувствовал, как где-то глубоко в животе зарождается смех. Сначала тихий, сдавленный смешок. Потом — хохот. А потом Джон просто согнулся пополам, схватившись за живот, и заржал. Громко, искренне, до слез на глазах. Он смеялся так, что у него заболели бока. Он смеялся над этой картиной, над абсурдностью ситуации, над тем, как Лололошка — больной, с температурой, — вместо того чтобы лежать в постели, устроил на полу филиал закусочной. Он смеялся над собой — над тем, как сильно он скучал сегодня, как переживал, а пришел домой и увидел... это. Лололошка тем временем дополз до него. Он остановился у самых ног Джона, поднял голову и с укоризной посмотрел на хохочущего парня. — Ты чего? — спросил он обиженно. — Я культурно отдыхаю. Чипсы ем. Омномном. — Куль... культурно? — выдавил Джон сквозь смех. — Ло, ты... ты ползаешь по полу, как... как... я даже не знаю, как это назвать! — Как шаурма, — поправил его Лололошка совершенно серьезно. — Я шаурма. Вкусная, хрустящая, с начинкой из чипсов. — Он шмыгнул носом. — И вообще, я болею. Мне можно. Я хочу чипсы и чтобы меня пожалели. Джон вытер слезы, выступившие от смеха, глубоко вздохнул и опустился на корточки перед этим «шаурмообразным» созданием. Его оранжевые глаза, все еще влажные, смотрели на Лололошку с такой нежностью, что тот на мгновение даже смутился. — Знаешь, — сказал Джон, кладя руку на одеяло там, где предполагалось плечо, — я сегодня на работе думал: «Как я вообще влюбился в такого идиота?» — И как? — настороженно спросил Лололошка, приподнимая бровь. — А потом я понял, — продолжал Джон, — что никто другой мне не нужен. Потому что только такой идиот способен превратить обычную болезнь в... в цирк на полу. И мне этот цирк нравится. — Он наклонился и поцеловал Лололошку в перепачканный паприкой лоб. — Даже когда ты пахнешь чипсами и выглядишь как бомж. Лололошка расплылся в улыбке. Грязной, счастливой, немного глупой улыбкой. — Тогда помоги мне встать, — попросил он. — А то я уже устал ползать. И вообще, я хочу пить. Малиновый чай с лимоном. И чтобы ты меня обнимал. И чтобы мы вместе читали смешные форумы. И чтобы ты не смеялся надо мной. Ну, хотя бы не очень громко. Джон вздохнул, но не сдаваясь, помог ему подняться. Одеяло размоталось, обнажив мятую футболку и голубые носки в черную клетку, которые, конечно же, были в крошках. — Иди в душ, — сказал Джон, пытаясь быть строгим, но губы сами тянулись в улыбку. — Я пока приберусь здесь и заварю чай. — Не выбрасывай чипсы! — крикнул Лололошка, ковыляя в ванную. — Они ещё вкусные! — Они все на полу! — крикнул в ответ Джон. — Ну и что! Мы же не брезгливые! Джон снова рассмеялся. Он собрал салфетки, смел крошки, упаковал остатки чипсов обратно в пачку (на всякий случай, вдруг Лоло захочет доесть) и поставил чайник. Когда Лололошка, чистый, в пижаме, с влажными волосами, вышел из ванной, на столе уже ждали две кружки: малиновый чай с лимоном для него и черный с бергамотом для Джона. На экране ноутбука была открыта страница с каким-то абсурдным форумом, где люди обсуждали, можно ли засунуть кота в микроволновку, чтобы он высох после дождя. — Иди сюда, — позвал Джон, похлопывая по дивану рядом с собой. Лололошка рухнул на диван, прижался к нему всем телом, уткнулся носом в плечо и вдохнул знакомый запах — древесный, с ноткой бергамота. Тепло. Безопасно. Дома. — Читай, — скомандовал он, показывая на экран. — Вслух. У меня голос сел. — У тебя всегда голос садится, когда ты болеешь, — усмехнулся Джон, но начал читать. «...Однажды я попытался высушить кота феном. Кот взбесился, разодрал мне диван и обмочился на ковер. Вопрос: можно ли кота стирать в машинке?» Лололошка фыркнул. Потом захихикал. Потом засмеялся так, что закашлялся. Джон похлопал его по спине, протянул чай, и они продолжили читать дальше, комментируя каждый пост, смеясь над глупыми комментариями и чувствуя себя абсолютно, бесконечно счастливыми. За окном темнело, зажигались фонари, а в маленькой квартире на пятом этаже двое мужчин — один с температурой, другой с оранжевыми глазами — сидели, обнявшись, и читали про котов в микроволновке. И это была любовь. Настоящая. Такая, где есть место и чипсам на полу, и шаурме-Лололошке, и культурному шоку, и громкому, искреннему смеху. И больше ничего не нужно.