Приснись мне

Тревога! Подъём! «Что случилось?»

Пока ничего, но мне что-то приснилось, а что — я не помню

Я помню, что это был сон, я куда-то бежал,

Я не помню, куда и зачем этот бег

(Тревога — Сплин)

Он выходит на лед, делая резкий глубокий вдох. Трибуны, ликуя, приветствуют его — кто-то кричит так, что едва не закладывает уши. Петя сглатывает, растягивая губы в трепетной улыбке, эти секунды — его звездный час, которого он ждал так долго. Тот, к которому он, возможно, шёл всю свою жизнь. Он едет к центру льда, бегло скользя взглядом по трибунам, однако глаза не фокусируются ни на ком — будто все, находящиеся вокруг не более, чем проекция. Что-то вроде муляжа. Это странно, но достаточно не значимо за десять секунд до начала его олимпийского испытания. Вставая в начальную позу, он на секунду прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Сейчас или никогда. Первый аккорд его музыки звучит почти успокаивающе, как бальзам на душу, позволяя выдохнуть, растворяясь в музыке — это то, в чем он уверен. Набирая скорость, он заходит на первый прыжок — флип у него всегда идет хорошо, однако это не повод терять концентрацию. Толкаясь, он вкручивается в прыжок, группируясь и, в момент, когда он готовится выехать — выезда, почему-то, не случается — он летит на лёд едва ли не плашмя. Боли нет, холода льда тоже — лишь липкое чувство страха и ужаса, сковывающее его на долю секунды, которую он позволяет себе замереть на льду. Он упал. С первого же прыжка. На олимпийских, мать его, играх. Ему кажется, что трибуны замолкают и на секунду мир погружается в тишину — или у него звенит в ушах? Руки проезжаются по льду, когда он пытается встать и, едва ему удается это сделать на ватных ногах — музыка, больше не та знакомая и умиротворяющая, обрушивается на него с новой силой. Разгоняясь на следующий прыжок, он пытается почувствовать заход, но, кажется, в нем окончательно что-то ломается — он даже не вкручивается, летит едва ли не с двойного также плашмя об лед. Больно? Нет. Скорее паршиво, тошно и очень-очень страшно. Музыка на секунду замолкает — падение об лед раздается в гробовой тишине. Он делает вдох, но сердце, бьющееся где-то в глотке, мешает ему, заставляя захрипеть, зажмуриваясь от боли в груди. Голова начинает кружиться, то ли от нехватки воздуха, то ли от музыки, снова включившейся и резко ударившей по ушам. Хочется закрыть уши руками и провалиться под этот лёд — давление в груди и так создает ощущение того, что он тонет. Или уже утонул? Он вообще ещё жив? Он вскидывает голову, судорожно скользит взглядом по арене, цепляясь за несколько знакомых лиц, постепенно растворяющихся в толпе. Кто все эти люди? Он точно знает их. А они знают его? Что они здесь делают? А что он здесь делает? Судорожно пытаясь выхватить глазами хоть кого-то, он натыкается взглядом на Женю, почему-то замершего на трибунах. В общей суете и гомоне, он стоит ровно, неподвижно, смотрит на него прямо, будто в самую душу, вырывая и так задыхающееся сердце. Он не идет к нему, не двигается, даже не сожалеет, лишь еле шевелит губами. Петя знает, что не услышит его — он стоит слишком далеко, поэтому он едва не давится остатками воздуха, когда почему-то Женины слова громко отпечатываются в мозгу, вбиваясь в виски. — Ты — полное разочарование. Я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Мир окончательно плывет, вращаясь быстрее, лед с концами уходит из-под ног, вырывая из него последний рваный выдох.

***

Резко втягивая носом воздух, он открывает глаза, подскакивая на кровати, машинально хватаясь рукой за грудь, беспомощно проводя пальцами где-то в районе сердца. Больно. Это самое сердце нещадно колотится в груди, норовя вырваться наружу. Что происходит? Тяжело сглатывая, он быстро жмурится, пытается проморгаться, надеясь «прозреть», но комната остаётся всё такой же — темной и мрачной. Тихой. Словно неживой. Такой, что кровь стынет в жилах. Он ещё раз пытается рвано вдохнуть, сильнее вдавливая ладонь себе в грудь — это же поможет ему дышать? Где он? Почему он здесь? Опуская взгляд на свою руку, замершую где-то в районе сердца, он медленно сжимает её в кулак, силясь почувствовать контроль. Он может это сделать. Может. Значит, может и дышать. Стараясь сконцентрироваться на ощущении своей руки на груди, он делает медленный, плавный вдох, пытаясь отогнать подступающую панику. Что это было? Сон? Где он тогда? Он был на олимпиаде, в произвольной программе, и нагло полетел с двух стартовых прыжков. А что было дальше? Это правда? Если да, то как давно это было? Если нет, то что это, мать его, было? Сердце тревожно сжимается — это же всё-таки сон? Он же не разочарование? Это ведь сказал... Женя. Он был там. Видел всё это. И сказал ему, что ненавидит его. Почти физически ощущая, как сердце снова ускоряется, а дыхание затрудняется, он быстро трясет головой, отгоняя это. Женя бы так не сказал. Женя бы никогда... В своих тревожно-удушающих мыслях он не замечает шуршания позади, прислушиваясь лишь к сходящему с ума сердцу и шуму в ушах, поэтому почти вскрикивает, когда чувствует прикосновение к плечу. Резко вздрагивает, оборачиваясь. В темноте сложно разобрать кто это, но Пете и не нужно. Он знает, кто это. Он надеется, что это он. — Тихо-тихо, это я, — раздается сонный голос над ухом, а следом в темноте комнаты материализуется силуэт Жени, заставляя Петю облегченно выдохнуть. Он здесь. Садится рядом с ним на кровати, поворачиваясь полубоком. Значит, сон? — Ты чего? — сонно спрашивает Женя, окидывая его тревожным взглядом. Этого стоило ожидать, у Жени достаточно чуткий сон и, видимо Петя подскочил слишком резко. Значит, просто дурной сон? Мысль про это сопровождается очередным удушающим спазмом в груди — как же тяжело просто дышать. И всё же, Женю пугать не хочется, а втягивать в это уж тем более — Попить встал, — хрипит он первое, что приходит в голову, потому что в горле правда сухо. Хотя, конечно, это его не основная проблема. Ну, ничего, сейчас он выдохнет, успокоится, да дальше ляжет спать — делов то. Однако Женя живет с ним не первый год, и знает его далеко не две недели, поэтому даже в темноте комнаты Петя ощущает его, пусть и сонный, но недоверчивый взгляд, направленный на него. Женя читает его, как облупленного и это большая проблема, думается ему, пока он стыдливо отводит взгляд в сторону, стараясь нормализовать дыхание. Его всё ещё колбасит, в ушах всё ещё стоит шум затихающей музыки, а сердце всё ещё бьется где-то в глотке, будто сейчас выйдет вместе со вчерашним ужином — тошнота от своего проката во сне тоже запоздало догоняет, заставляя болезненно морщиться. Он бы хотел сказать ему что-то убедительное, что-то бодрое и, если не веселое, то хотя бы нейтральное, да мысли не преобразовываются во что-то хотя бы минимально дельное. Всё крутится вокруг дурацкого сна, так похожего на самый главный кошмар его жизни. Ему бы убедить Женю, что всё в порядке, да отправить его спать — вряд ли завтра утром он будет рад, что просидел тут полночи рядом с ним. И всё же, парадоксально с этим, не хочется, чтобы Женя уходил — нахождение его рядом дает слепую надежду, что всё происходящее не сон. Женя, словно слыша его внутренний монолог, скользит по нему осуждающе-изучающим взглядом, но не говорит ничего, лишь молча тянет руку, касаясь его кисти, обхватывает запястье. Вздрагивая от неожиданности, когда Женины теплые от недавнего сна пальцы, касаются его ледяных, после кошмара, рук, он непонимающе хмурится. Женя не задаёт вопросов и не пытается в мотивационную речь? Что он делает? В свете луны, робко попадающей в окно, Петя опускает голову, вглядывается в Женину ладонь, слишком поздно осознавая, зачем он это делает. Женя, легко сжав пальцами его запястье, очевидно, меряет ему пульс. Чертов врач. — Обычно, когда встаешь пить, пульс не хлещет примерно сто пятьдесят ударов в минуту, — резонно замечает он, когда Петя запоздало одёргивает руку, машинально прижимая её к груди. Женя, подняв голову, смотрит на него в ответ, но Петя, то ли ещё не до конца отойдя ото сна, то ли из-за темноты, не может разобрать его выражения лица. Стук сердца снова ускоряется — а если Женя его не поймет? — Приснилось, как я во сне умер от обезвоживания, — машинально недовольно бубнит он, пока Женя рядом усмехается и, сползая с кровати, молча выходит из комнаты, скрываясь в недрах квартиры. Просто уходит. Петя провожает его взглядом, глядя, как темнота коридора поглощает его и передергивает плечами от зябкого ощущения, скользнувшего по спине. После кошмара, окружающие его ощущения будто троекратно усилились — темнота кажется пугающе жуткой, воздух из окна, пробирающий до костей, а тишина такая, что можно ее резать на части. Даже машины, как будто, и те не ездят за окном. Женя появляется на горизонте также неожиданно тихо и внезапно, заставляя Петю в очередной раз вздрогнуть. Возвращаясь обратно, он садится на кровати сбоку от него и, разворачиваясь лицом к нему, подбирает под себя ноги, также молча протягивая ему стакан воды. Он отошел за водой. И вернулся. — Спасибо, — тихо отзывает Петя, едва заметно улыбаясь, потому что действие Жени, очевидно, обычное уважение и внимание, но Петя ощущает, как от него ему становится чуточку теплее. Забирая у Жени стакан, он с ужасом понимает, что от адреналина в крови подрагивают руки. Он уверен, что справится с тем, чтобы выпить воды сам, но Женя лишь молча двигается ближе, бережно придерживая стакан за дно. Несколько глотков прохладной воды здорово освежают голову, возвращая в реальность. Дома. Он дома. Это сон. Прикрывая глаза, он медленно вдыхает, прикладывая холодный стакан ко лбу — контраст температур отрезвляет. — Расскажешь? — негромко спрашивает Женя, когда Петя, наконец, отставляет стакан на ближайшую тумбочку. Рассказывать он не сильно хочет, но и проигнорировать этот вопрос не может — если бы он сам застал Женю в таком состоянии, убился бы, но вытряс из него правду. — Я не соврал. Правда херня приснилась, — вздыхает он, оборачиваясь на него через плечо. Женя всё также сидит рядом, подогнув ноги к себе, внимательно смотрит на него, кивая, очевидно ожидая продолжения. Петя не торопится делиться подробностями, лишь замолкает, снова отводя взгляд на стену перед собой — пугающе темную и гипнотизирующую. Очень похоже по атмосфере на его сон. — Это я уже понял. Расскажешь, что за херня? — уточняет Женя, сцепляя руки в замок перед собой. Его голос звучит спокойно и вкрадчиво — он не нервничает, не паникует и даже не сожалеет, что, признаться, очень подкупает выложить ему всё, как на духу. Но Петя всё равно мнется — с одной стороны, наверное, выскажи он эту ерунду вслух — станет спокойнее, с другой, он не привык делиться чем-то настолько сокровенным с кем-то ещё. Даже с Женей. — Если не хочешь — можешь не говорить, — добавляет Женя после небольшой паузы от повисшего в воздухе вопроса, и тянется вперед, касаясь его плеча, — просто... иногда выговориться помогает. Особенно если это какая-то злободневная херня. Конечно, Женя знает, что ему снится — это слишком очевидно. Петя поворачивает голову в его сторону — он абсолютно спокоен, лишь понимающе сжимает его плечо, поглаживая большим пальцем. Не успокаивая и не поддерживая, просто показывая, что он рядом. Здесь и сейчас. — Олимпиада, — тихо проговаривает Петя, как на духу, — это была олимпиада. Слова вылетают сами по себе, глядя ему в глаза — стойкая уверенность, что он поймет. Должен понять. Женя медленно кивает, продолжая терпеливо поглаживать его большим пальцем по плечу. Не торопит и не требует. Просто гладит. — Только худшее ее амплуа, где я проебался по всем фронтам, — вздыхает он, отводя взгляд и машинально обнимая себя руками за плечи — становится снова безумно зябко и одиноко, а в душе словно образуется зияющая пустота. Наверное так ощущал себя Гарри Поттер, когда виделся с дементорами. — Но ведь это неправда, — негромко говорит Женя, перебивая его внутреннее самоистязание, — это не более, чем сон. Ты же помнишь, что это бред, верно? Ты справился с ней, с этой олимпиадой. Ты всё сделал правильно и хорошо. Ты молодец. Поджимая губы, он горько усмехается, продолжая пилить глазами стену — правда оно или неправда, ощущения слишком реалистичные всё равно. Он почти поверил, что действительно стал разочарованием этих чертовых игр. Даже если брать в расчет то, что он с ними справился — это не отменяет того, что он подскакивает от кошмаров до сих пор. Страшно представить что было бы, если бы он действительно облажался. Наверное, пришлось бы не спать больше никогда. — Эй, хочешь лечь? — негромко предлагает Женя, понимая, что он снова тонет в рефлексии. Ложиться Петя не сильно хочет — ему бы ещё посидеть, ощущая теплую руку на своем плече. Ощущая реальность. Хотя, в целом, он, наверное, может попросить Женю поговорить с ним — рассказать ему что-нибудь, что угодно, хоть что-то о сегодняшней тренировке. Хотя бы пару минут, чтобы просто снова почувствовать себя здесь, в настоящем. В квартире у себя дома. Он медленно кивает, собираясь отодвинуться на свою половину кровати, когда Женя, отползая чуть выше к подушкам, ложится на спину, приглашающе разводя руки в стороны. Петя на секунду замирает. С одной стороны — это, наверное, слишком, он не привык, чтобы его так откровенно жалели и успокаивали — установка, что нужно быть сильным всегда, несмотря ни на что, здорово отрезвляла. С другой, Женя ведь не сказал ничего об этом, он просто предлагает... обняться? Мучительный выбор упрощает Женя, цокая и, чуть привставая, несильно тянет его за руку к себе, негромко говоря что-то вроде «могу и обидеться». Выдыхая, он, в общем-то, и не сопротивляясь, молча заползает ему в объятия, падая прямо сверху, меж его ног, утыкаясь лбом куда-то в районе ключицы. Женя, выдохнув от навалившегося на него веса, смыкает руки у него на спине, мягко обнимая. Втягивая носом воздух, перемешанный с запахом Жениного геля для душа, он прикрывает глаза, почти физически ощущая, как напряжённые после кошмара мышцы, медленно расслабляются под Жениными аккуратными поглаживаниями. Становится теплее и чуть спокойнее, наверное, потому что Женя теплый и спокойный. Не тот, который был во сне. От этой мысли его на секунду передергивает и, стараясь выгнать этот образ из головы, он тут же спешит поделиться и этим. — Там ещё был ты, — проговаривает он, заглушая свои слова Жениной футболкой. — Я? — переспрашивает он и, дождавшись нечта, похожего на кивок, уточняет, — И что я делал? — Бросал меня, — хмыкает Петя, чувствуя, как Женя усмехается под его щекой, которой он нагло устроился у него на груди, — и ненавидел. — Из-за проебанной олимпиады? — Типо того. — Какая-то очень прототипная версия меня у тебя во снах, — замечает он, заставляя Петю хмыкнуть — Женя пару лет назад, может, и бросил бы его из-за игр, но, после всего говна, пережитого вместе, это действительно звучит забавно, — и ублюдская, — заканчивает он, выводя пальцем какие-то незамысловатые узоры у него на спине. Эта мысль Петю веселит и он, слегка усмехнувшись, удобнее устраивается на нем, касаясь холодными носом его шеи. Его больше не потряхивает от холода, но полноценно согреться всё ещё не получается. Женя, видимо чувствуя это, на секунду убирает руки с его спины, тянет скомкавшееся где-то рядом одеяло, набрасывая на них. Женя вообще удивительный, он, конечно, врач, да и просто хороший человек, но Петя не может не отметить, что он подозрительно чуткий в этом вопросе, будто правда знает, что нужно делать и говорить, когда ты пережил едва ли не худший кошмар в своей жизни. И это нагоняет его на одну конкретную мысль. — А тебе снилась всякая херня после олимпиады? — внезапно осеняет его, к ужасу для себя понимая, что они никогда не обсуждали этого. Женя не любит ворошить свои проблемы, особенно проблемы своего прошлого, теперь уже не сильно актуальные. Наверное. — Было дело, — хмыкает он, устало вздыхая, — и до тоже, — руки чуть сильнее сжимаются на спине. — Расскажешь? — Ох, мне бы вспомнить... — он силится отрыть эти воспоминания в голове, призадумываясь, снова лениво скользя руками по спине, — я не помню досконально, но все они были о том, как сильно я не заслуживаю поездки в Пекин. — Ты же знаешь, что это неправда? — возвращая ему его же слова, тихо спрашивает Петя, ощущая, как у него сжимается сердце от этих слов. И от осознания, как сильно ему это близко. — А ты знаешь, что твои неправда? — уточняет Женя, заставляя его незамедлительно кивнуть, — Вот, тогда и я знаю. К тому же, это всё уже в прошлом, не переживай. На несколько минут в комнате воцаряется тишина, но не та жуткая и мрачная, встретившая его по пробуждении, а привычная и умиротворяющая. Где-то вдалеке снова слышится шум машин, капли воды, капающие с крыши дома, а прямо у него под ухом он чувствует Женино ровное, спокойное сердцебиение. И это нагоняет его на ещё одну немаловажную мысль. — Ох, тебе же, наверное, тяжело, — всполошившись, проговаривает он, осознавая, что всё ещё просто пластом лежит на нем сверху. Всем своим весом. Упираясь руками в кровать около него, он пытается встать как раз тогда, когда Женя сцепляет руки в замок у него за спиной, притягивая обратно. — Тяжело мне, конечно, — фыркает он, прижимая его к себе, — лежи, — требовательно добавляет он, когда тот всё ещё пытается выпутаться из-под его рук, — с каждой минутой я только больше убеждаюсь, что тебе есть надо в два раза больше. Ребрами своими вдавливаешь мне кишки, — и, в подтверждение свои слов, несильно тыкает его пальцем вбок, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Петя цокает, закатывая глаза, но брыкаться перестает. Женя завел эту шарманку где-то после Милана, когда ему пришлось здорово подсушиться перед играми. Петя не видел в этом проблемы — он нашел свою топовую форму, в чем вопрос? Женя лишь каждый раз сокрушенно вздыхал, пересчитывая пальцами его ребра под футболкой. — Опять ты начинаешь, — недовольно отзывается он, вздыхая. — Я и не заканчивал, — хмыкает он, снова просто обнимая его, — но этот разговор мы оставим на потом. Спи, уже скоро вставать. Петя не думает, что сможет уснуть вот так, по запросу, но прикрывает глаза уже без страха увидеть перед глазами остатки тех жутких кадров — Женино спокойствие творит чудеса. Он, наконец, потихоньку согревается от тепла чужого тела и одеяла сверху, а разум, медленно, но верно начинает покрываться сонной поволокой и, прежде, чем отключиться, он чувствует прикосновение чужих губ к своей голове. В ту ночь ему больше не снится ни одного кошмара.