В разводе

             Щёлкнула крышка набора теней, рядом была положена кисточка. Тинк не мог налюбоваться своей работой – Бутча было едва отличить от девушки, за исключением несбриваемой щетины и тонких усов. С этим Родни сможет немного поработать, в конце концов, он не только фотограф, но ещё и хорошо работает с самими фотографиями. Соседям было наверняка очень важно знать, что жена у него всё-таки есть, даже если это твой собственный брат с глупо раскрашенным лицом и в не менее дебильном платье. Бутчу это никогда не нравилось, даже с самого первого дня как Тинк предложил эту авантюру, но поделать он ничего не мог. В конце концов, где ещё он найдёт бесплатное жильё и бесплатную еду? За которые ему не придётся в очередной раз драться с другими бездомными.       Он поправил верх платья, стараясь прикрыть чуть побольше. Сколько бы раз он ни надевал это платье, оно всегда ощущалось как будто его заточили в Железной Деве – оно утягивало, сковывало почти. И цветом было таким же розовым, как и всё вокруг. Бутч привык носить что-то чёрное и незаметное, и выделяться он просто ненавидел. Но Тинк просил. Умолял. "Надень хотя бы это платье! Или другое, если тебе не нравится! Это всего на пару часов, и я от тебя отстану!" Тьфу. Его тошнило от этой лжи. Бесконечно, изо дня в день, каждый раз, уже третий месяц бродяга не может найти себе места. В какой-то момент он начал сомневаться точно ли он мужчина, в очередной раз надевая женское бельё, чулки и платье с париком, чувствуя себя клоуном. Тинк иногда, конечно, позволял надеть что-либо, что было бы куда комфортнее Бутчу, но всё равно ограничивался чем-то розовым, коротким или открытым.       И даже сегодня, когда ему в сотый раз поправляли макияж, Бутч невольно сжимал кулаки у себя на коленях, чувствуя скользкую ткань розового платья меж мозолистых пальцев и поцелуй в висок.       Он ненавидел притворяться женой своего брата.       Он ненавидел себя.       Но парой фотографий для доказательств соседям Тинк не ограничился сегодня. Сегодня он обнаглел.       Бутч выходит из ванной быстрым шагом, судорожно вытирая волосы, в которых до сих пор, даже спустя столько обработки, копошилась пара-тройка блох. Парик он снял ещё несколько часов назад, не вытерпев ощущения чего-то на своей голове. Макияж, впрочем, смылся плохо – водостойкий, падла. А Тинк уже ждал в постели. Сидел на краю среди шёлковых простыней, запах плавившихся свечей кружил вокруг его хитрой улыбки, халат спадал с его загорелых плеч. Когда все нормальные люди готовились ко сну, Родни как всегда был в игривом настроении, с бокалом вина в одной руке. И своим братом в дурацкой, кружевной ночнушке.       Бутч шагнул вперёд, не зная чего ожидать. Сегодня всё было по-другому. Сегодня Тинк не хотел ограничиваться просто поцелуями и объятиями. Сегодня он хотел чего-то особенного. Сегодня он хотел "сделать то, что делают каждый муж и жена", как он это сам называл.       Родни взял бродягу за запястье, взглядом пройдясь по его шрамированному, небритому телу и прикусив губу. Через пушистый халат было видно, каким возбуждённым он был. О, Тинк определённо ждал этого вечера. Возможно, даже и затеивал всю эту клоунаду с игрой в жену только ради этого, как Бутчу казалось. Даже когда его усадили на колени, давая вдоволь прочувствовать стояк собственного брата. До сих пор казалось. В этом сощуренном, хитром взгляде, пускай и немного нервном.       Край ночнушки был осторожно, но так бесстыдно поднят. Бутч хотел было отпихнуть руку Тинка от себя, не дать ему снять с себя ни чулок, ни женского белья, но вмиг был остановлен. "Это не по правилам. Мы договаривались. Ты будешь моей женой, и мы будем делать всё то, что делают муж и жена. Я знаю, как это тебе не нравится. Потерпи. Это ради соседей, чтобы они не дай бог не узнали, что жены у меня нет".       Чёрта с два.       Бутч непроизвольно выгнул спину, морщась от того, как это было унизительно. Тинк усмехается и наклоняется вперёд, поцеловать его ещё раз. Совсем как вчера, как позавчера, как неделю и месяц назад. Без стыда, без совести – прямо в губы. Чувствуя и упиваясь вкусом дешёвых сигарет и не менее дешёвого алкоголя. И Бутч поддавался. Каждый раз поддавался. Но только поцелую.       Тинк сбросил халат на пол вместе со всем их нижним бельём, его член уже стоял и был готов. Бутч выглядел несколько неуверенно – это совсем не то, чем должны заниматься братья, ведь так? Ни переодеванием в женщину для другого, ни игрой в домашнюю жизнь, ни сексом, чёрт побери. Но пальцы Тинка на его бёдрах сжали мягкую плоть крепче, вынуждая. И скрипя зубами, Бутч поддался. Сделал пару неуверенных движений вниз и вверх, снова вниз и вверх, не осмеливаясь сесть на всю длину. С каждым мало-мальским движением бродяга всё больше чувствовал, как прямо из-под его пальцев ускользало всё то крохотное, что он всё ещё считал своим достоинством.       Спальня была закрыта от остальной части трейлера – как бы коты ни просились к своему хозяину в спальню, слыша оттуда тихие, приглушённые стоны и вздохи, как бы ни скребли дверь, Родни не спешил открывать. Этот вечер он хотел провести со своей "женой" наедине.       Бутч был ужасно скованным, едва издавал звуков. Даже Тинк своими словами поддержи ничего не мог поделать. Его тошнило от того, как его называют. Тошнило от всей ситуации в принципе. Его руки, до этого лежавшие у брата на плечах, незаметно переместились к тому на основание шеи, в темноте его нащупав. Надавил. Тинк нервно сглатывает, вздыхая. В комнате было достаточно душно, но лёгкое удушение, впрочем, ему даже понравилось.       Когда желаемого результата Бутч не увидел, он поднялся с члена Тинка, оставив там тонкую, липкую нить предэякулята что быстро порвалась. и навалился вперёд всем весом, придавив своего "мужа" к мягкой кровати. Сдавил шею сильнее, почти до хруста, и сам пристроился меж его ног. И как-то резко ему перестало нравиться удушение.       Он хотел жену. Он получит жену. Строптивую, непослушную.       Родни вздрагивает, ощутив как бродяга резко и грубо в него вошёл, и даже не дав привыкнуть, стал двигаться. Раз, два, три – каждый толчок порождал сдавленный стон из горла "мужа". Пока его руки беспомощно пытались освободить шею, ноющее, сухое ощущение зудело у него меж ног, с ускорением темпа быстро сменившись странной влагой. На простыню по покраснелой коже скатилась капля крови, а за ней и другая. Но Бутча это не останавливало. "Жена" хотела своей мести. Даже если "муж" едва мог держать глаза открытыми, медленно задыхаясь.       Вскоре и ощущение как его долбят медленно кануло в темноту, как и весь мир вокруг, сменившись головокружением и онемением. Тинк беспомощно открывал рот, пытался заглохнуть воздуха, но Бутч не пытался его отпускать. Не поддавался. "Жена" не хотела слушаться. И совсем скоро, "муж" отключился, лёгкие отяжелели, а сердце замучилось биться и остановилось, пока бродяга продолжал, всё ещё держа руки крепко сжатыми вокруг чужой шеи.       Бездыханное тело под ним было куда покорнее обычного Тинка, что закатывал истерики на малейшее непослушание. А сейчас он так замечательно молчал, аж казалось, что Бутчу голову вскружит от радости. Несмотря на то, как было неприятно теперь двигаться, он не останавливался, даже позволил себе обронить пару хрипов и стонов – совсем жалких, похожих больше на скулёж. Будто бы заниматься сексом с совсем свежим трупом собственного брата намного лучше, чем с ним живым. И кончил он так же, заскулив, стиснув зубы и чувствуя слабую, приятную пульсацию, изливаясь внутрь Тинка и, вынув, немного на простыни, где уже начала подсыхать кровь.       И только сейчас, когда шёлковая, мягкая пелена удовольствия спала, Бутч разжал пальцы, но Тинк уже не дышал. И только сейчас бродягу ударила мысль, словно молотком – он только что задушил своего брата. Насмерть.       Не то что бы он не опускался до убийств, пока жил на улице...       Бутч быстро оделся, отпрянув от тела на кровати словно ошпаренный. К горлу вместе с ужасом подкатила тошнота – настоящая, не порождённая беспомощностью или слезами. Он только что лишил себя единственного оставшегося члена семьи. Своими руками. Две одинокие души сошлись чтобы одна убила другую в каком-то странном порыве.       Его вырвало в мусорное ведро на кухне.       Но теперь они были наконец разведены.