Из глубины взываю

Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?

Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою.

  Si iniquitates observaveris, Domine, Domine quis sustinebit? Quia apud te propitiatio est...

— Псалом 130, 3–4

  (Пс. 129 по Вульгате)

    — Ты веришь в Бога?     Мальчики лежали на толстом ковре подле мирно потрескивающего огня в камине. Беспокойные сумерки сочельнего вечера, стесненные будто замершим, колючим воздухом, уступили место холодной английской ночи, и первые снежинки наконец сорвались с низкого неба. Словно почувствовав облегчение, ночь дохнула свежей прохладой в щели рассохшихся дубовых рам.     Саймон помедлил перед ответом, не то застигнутый врасплох, не то ищущий скрытую угрозу в необычном вопросе. Наконец, его тихий голос впервые за долгое время всколыхнул прогретый огнем воздух комнаты отдыха.     — Странно спрашивать такое. Мы в католической школе. Мы должны верить в Него.     — Да. Но я не это спросил. Я спросил, веришь ли ты? — Джек повернул голову вправо, и пока мальчик рядом с ним хмурился и силился понять, что от него хотят услышать, начал считать веснушки, замысловатым созвездием рассыпавшиеся по его скулам. Снова. Если бы его спросили, сколько раз он уже пытался найти им число, он бы не смог сказать точно. Десять. Одиннадцать. Двенадцать…     — Не знаю. Но, думаю, я знаю, что я хотел бы, чтобы он был.     Саймон открыл глаза и повернул голову быстрее, чем Джек успел отвернуться. Он сбился, как и всегда. Разумеется, именно поэтому он начинает счет заново при каждом удобном случае. Он привык доводить начатое до конца и добиваться цели. Так учил отец. О том, откуда цель появилась, его думать пока не научили. Наверное, это считалось менее важным. Зато важным у него дома считалось не показывать свою уязвимость, к которой относилось и смущение. Поэтому под вопросительным взглядом пронзительных глаз Джек сводит светлые брови тугой нитью и выдает презрительно и громко:     — Что? Ты так долго молчал, что я подумал, тебя снова отключило. Пришлось бы звать Отца Томаса, чтобы тебя воскресить.     Он хохотнул, довольный своей броней, и с вызовом посмотрел на бледное в едва пробивающемся сквозь облака лунном свете лицо тихого, кроткого мальчика, который страдал необъяснимым недугом, служившим поводом для насмешек. Саймон опустил глаза, словно приняв поражение. Под длинными ресницами залегли траурные тени. Но тут же он вновь вскинул их вверх, и его синие глаза блеснули озорством и упрямством, выдающими обманчивость его смирения.     — Думаешь, что я странный, а сам-то? Сомневаешься в Боге перед Рождеством!         Джек вспыхнул, позабыв, зачем завел этот разговор.     — Я и не сомневаюсь! Я знаю, что он есть. Опять ты со своими глупостями. Просто я…просто…     Мысль, начавшаяся складно, оборвалась в голове Джека. Он искал, чем бы ему парировать, как бы отбиться от позорного обвинения. Но вдруг в тишине комнаты раздался легкий смешок, как будто кто-то тихо выдохнул себе под нос. Он снова сфокусировался на невозможных, видящих насквозь глазах Саймона, ища в них ответ, и тут впервые подумал, что, быть может, на него не нападают. Саймон улыбался и смотрел на него открыто и дружелюбно, он будто ничего не ждал и ни на что не обижался, словно все понимал, но не кичился этим. Никто не смотрел так, как он. Эта мысль унесла Джека совсем далеко от намерения вступить в словесную перепалку. Он замер, приоткрыв рот, и остался безоружен.         Саймон перевернулся на левый бок и продолжал, словно не замечая его замешательства:     — А ты что думаешь? Если ты знаешь, что Он есть, что ты думаешь об этом?         Саймон вновь опустил глаза, уже не играючи, и начал ковырять пальцем выбившуюся из ковра ворсинку. Его вопрос был слишком туманным. Джек подумал секунд десять и сдался, ответив со вздохом:     — Думаю, что он бы не одобрил.     — Что не одобрил?     — Меня.     Повисло молчание. Саймон по-прежнему щипал и крутил сплетение нитей. Кажется, он задумался. Один. Два…Пятнадцать. Шестнадцать. В этот раз Джек поступил умнее и вместо того, чтобы повернуть голову, просто косился из-под полуприкрытых век.     — Тогда и меня бы Он не одобрил, — прозвучало еле слышно.         Что-то екнуло в груди. Что бы это ни значило, Джек был не в силах спросить. Впервые говорить о себе ему было легче, чем расспрашивать другого.     — Нет, ты не понимаешь. Ты не такой. Ты прилежный, стараешься всегда и поешь как-то, не знаю, по-настоящему, как будто ты один у алтаря. А я… — Джек замялся на мгновение, но собрался с духом. — Я много лишнего думаю, знаешь? Ну, не все мои мысли хорошие. А что еще хуже этого, мне не всегда бывает за них стыдно.     Джек отвернулся, сделав вид, что рассматривает тень праздничной ели на высокой стене.     — Если Господь есть, он бы одобрил тебя, Саймон.         Правда незаметно для Джека просочилась сама собой, лишая смысла его недавнее возмущение. Саймон сделал вид, что не заметил этого. Он все думал, чего же такого плохого может воображать себе Джек. Он слышал, что мальчики ходят на задний дворик во время длинного перерыва, чтобы посмотреть, как Роджер поджигает муравьев. Каждый выбирал своего муравья, несчастного сажали на блюдце, смазанное сладким сиропом, чтобы тот прилип и не мог убежать, и Роджер, исполняя роль палача, направлял на него пучок света, собранный в линзе, которую он давно стащил из кабинета физики. Выигрывал тот, чей муравей дольше всех продержится. Плохо ли это было? Плохо ли было замышлять такое? Очевидно, да. Ох, если бы он мог рассказать Джеку и всем, как это нехорошо, никакие порицания учителей не отвернули бы их от этого занятия сильнее, чем то, что они бы почувствовали. Но он не мог. Потому что сам не знал, почему это нехорошо. Он просто так чувствовал. Саймон поморщился и отогнал эту мысль, от нее начинала болеть голова. Он вернулся к откровению Джека.     Может быть, Джек думает о чем-то, что не должно тревожить умы детей? Возможно, он думал о ком-то из девочек из женской католической школы, которых они видели две недели назад на адвентной вечерне в центральном городском соборе. Мерный голос диакона заполнял полутёмный зал - он монотонно дрожал внизу и затем, подхваченный трелью хора, возносил к куполу слова латыни: «De profundis clamavi ad te, Domine…».      Саймон вспомнил, как Джек с Морисом перешептывались о чем-то и хихикали, пока наставник не усмирил их строгим взглядом. Следом за этим прояснилось и другое воспоминание, в котором одна из учениц, белокурая щуплая крошка с глазами-блюдцами, украдкой выглянула из стройного ряда своих одноклассниц и улыбнулась ему. Саймон тогда улыбнулся в ответ, приятно удивленный нежданными вниманием, но затем, ведомый непонятной тревогой, взглянул на Джека и осекся - тот смотрел строго и даже пропустил слова молитвы, не шелохнулся, чтобы смиренно склонить голову под ее ровный ритм вместе со всеми. С того дня Джек злился на него чаще, чем обычно.       Озаренный внезапной догадкой, которая оборвала нить их странного разговора, Саймон дернулся и приподнялся, обращаясь к Джеку:     — Джек, ты не подумай, я тогда на службе ничего такого не имел в виду. Она и на тебя смотрела тоже. Ты ей, думаю, больше понравился. Может, еще увидитесь.         Джек медленно повернулся к Саймону и нахмурился.     — О ком ты говоришь?     — Та девочка. С пятничной вечерни. Симпатичная. Голубоглазая. Светлая. Как ты.     Взгляд Джека на секунду застыл, пока он не вспомнил. И картина, возникшая перед его внутренним взором, разбудила утихшее было раздражение. Его голос снова приобрел лающие интонации, клокоча в начале фразы и резко обрываясь в конце.     — Та, с которой вы мило улыбались другу другу?     Саймон забеспокоился, но его выражение лица и тон остались по-прежнему спокойными. К ним добавилось сочувствие и что-то еще, едва различимое, напоминающее тоску.     — Это случайно вышло. И если она нравится тебе, то зря ты на меня сердишься. Она мне не интересна.     Джек вспыхнул сильнее прежнего, сам не зная от чего. Саймон злил его. Злил своим непониманием. Как такой умный, проницательный мальчик, как он, может не понимать, почему Джека расстроила та сцена? Джек в то мгновение уже позабыл, что непонимание его устраивало больше догадки. С ним было привычно, понятно, ничего не менялось и не рушилось, он мог оставаться благопристойным старостой, гордостью отца, лучшим в хоре. И уж лучше бы ему было слукавить и подкрепить заблуждение Саймона. Но в тот момент его импульсивность сработала против него.     — Мне нет дела до какой-то девчонки. С чего бы ей мне нравиться? Все болтают всякое, Морис и Роберт вечно о них говорят, и ты туда же! Это скучно. Они скучные. Ненавижу девчонок!     И Джек правда ненавидел. Ненавидел гораздо больше, чем положено мальчику в его возрасте. Ненавидел за то, что все только делали вид, что ненавидят. За то, что отец всегда говорил, как важно мужчине найти приличную женщину и строить с ней семью, что без этого он неудачник. За то, что никто даже не сомневался в том, что он, Джек Меридью, составит прекрасную партию благочестивой кроткой девушке из порядочной семьи. Он ненавидел девчонок всей душой за то, что когда-то кто-то из них даже был приятен ему и мог занять мысли, пока его не отправили в школу-интернат и не стали все реже забирать на длинные новогодние каникулы домой.     Во всем этом, конечно, были виноваты эти противные, высокомерные девчонки, которые будто заранее знали, что Джек женится на одной из них. Ему придется.     Саймон тем временем, окончательно перестав понимать Джека, снова перевернулся на спину и замер, закрыв глаза. Он не хотел ссориться, но казалось, что бы он сейчас ни сказал, Джек накричит на него. В глубине души поскрипывала обида. Сколько ни старайся, ты не будешь услышан - Саймон уже давно смирился с тем, что он чокнутый в глазах других. Он знал, что чокнутых никто не понимает, но непонимание Джека ранило сильнее остальных.     Джек заметил перемену в настроении Саймона. Он подождал, пока мальчик заговорит первым. Но когда этого не случилось, окликнул его все еще с вызовом.     — Чего молчишь? В ответ тишина. Только веснушчатый носик сморщился на секунду, как если бы над ним пролетела муха.     — Саймон, хватит дурака валять. Я с тобой разговариваю.     Ни слова. Саймон будто застыл в сквозящей прохладой дымке подступающей полуночи. Им повезло, что сегодня все слишком заняты предпраздничной подготовкой, чтобы следить за двумя одинокими мальчиками, пытающимися проложить мост к отягчающей их мысли правде, к которой оба тянулись с тем же отчаянием, с каким пытались от нее скрыться.     Джек не мог более выносить молчание. Смягчить голос означало бы проиграть мудрости Саймона, чего он позволить себе не мог. Поэтому Джек прибег к старому известному ему способу разговорить отгородившегося от него товарища. Джек хитро улыбнулся своей идее и медленно протянул руку, целясь в уязвимое место под чужими ребрами. Как только его пальцы задели ткань школьной формы Саймона, тот вздрогнул, но не сдвинулся с места. Но тут пальцы углубились в складки рубашки, задели кожу под ней и зашевелились мелкой рябью, чего мальчик вынести уже не смог. Он сморщился, еще цепляясь за остатки своего протеста, затем его бледную маску расколола улыбка, из-под которой раздался сдавленный смешок. Не открывая глаз, но уже смеясь в голос, Саймон подтянул коленки к груди и попытался уйти от щекотки, переворачиваясь на другой бок. Джек не дал ему этого сделать. Охваченный азартом и облегчением, он вскинулся и напрыгнул на Саймона, как хищная кошка на свою жертву, хватая его обеими руками за талию и продолжая оправданно щупать его тонкие бока. Они оба залились смехом, забыв про недавний спор, и снова сочельник окутал их атмосферой дружелюбия и праздника, подгоняемый их веселыми вскриками.     Джек остановился первым, выиграв себе несколько секунд, чтобы снова рассмотреть лицо Саймона. Теперь его покрывал румянец, подсвечивая загорелую кожу изнутри, уголки глаз поблескивали от выступивших слез, темные тяжелые кудри разметались, открывая высокий лоб. Как всегда не умеющий ладить с эмоциями, кроме тех, что считаются мальчишескими, Джек хмыкнул и усмехнулся:     — Ты похож на букашку.     Саймон наконец открыл глаза и посмотрел на него с чистым детским любопытством. Он хихикнул.     — На букашку? Как это?     — У тебя глазища огромные. А носик маленький и длинный. И веснушки эти, как пятна на этом жуке, как его…, которого нам на уроке показывали?     — Жук-усач? — Саймон недоверчиво приподнял брови.     — Да, вот именно! Тот страшнючий.     — Совсем не похоже.     — Еще как похоже, — Джек закивал головой, чтобы придать своим словам значительности, — И лоб у тебя ровный, как его крыло. И рот такой маленький, как у букашки. Он такой, — Джек запнулся, не зная, какое слово подобрать. — Такой тоненький. Неудобно тебе будет с твоей невестой целоваться. На ее губах хоть в тропики можно улететь.     Саймон не выдержал и прыснул: — Да хватит тебе, Джек! Опять ты про нее начал. А жук мне понравился, не выйдет у тебя меня обидеть.     Джек не помнил, когда еще Саймон так долго смеялся. От осознания, что причиной его веселья был он, в груди распирало, будто легкие раздувались и им становилось мало места в костяной клетке. Вдруг в память врезались недавние слова Саймона. Джек пожевал губу, прежде чем сказать:     — А я на кого похож тогда? Ты сказал, на ту девчонку из церкви, да? Такой же светловолосый?         Саймон отсмеялся, его взгляд смягчился и снова стал похож на морскую пучину, пронизанную стрелами зенитного солнца. Его голос прошелестел робкое «Да».     — И такой же голубоглазый?     — Да.     — И значит, такой же симпатичный?     Саймон снова замер без чувств, пытаясь сообразить, что происходит. Зачем Джек говорит такое? Наверное, нашел новый способ дразнить его. Он собрал все свое мужество и постарался звучать убедительно.     — Я не то хотел сказать. Это она была симпатичная.     — А я, значит, по-твоему, нет?     Джек, пока говорил это, склонился чуть ниже, теперь нависая над Саймоном и не сводя с него глаз. Нападающая позиция была ему ближе всего. Он сам не знал, куда их ведет этот разговор, он просто говорил, выкладывал, что приходило на ум, как будто эта легкая потасовка случайно сорвала какой-то засов внутри него.     — Говори, как есть, Саймон. Не томи.     — По-моему, про тебя нельзя сказать, что ты симпатичный. Это будет преуменьшение.     От такой кристальной честности Джеку свело желудок. Он оторопело уставился в неизменно глубокие глаза и вновь выпрямился. Отец учил, что только глупец идет в бой, не будучи к нему готовым. Отец говорил какое-то более грубое слово, но Джек не осмелился его повторить в уме и запомнить. Выходит, как бы он ни ухищрялся, он все время проигрывал этому странному мальчику со скрытым оружием, которое не брали ни дерзость, ни грубость, ни физическая сила. Не имея козыря в рукаве, Джек выдал единственное, что могло его спасти.     — Ты точно чокнутый.     Это подействовало. Саймон отвел взгляд в сторону, стушевавшись. Снова на его высоких скулах проступила только что унявшаяся розовость. Он пытался найти в себе смелость, в отсутствии которой его упрекали повсюду. Ему тоже твердили о том, каким должен быть настоящий мужчина. Настоящий мужчина не боится заносчивых задир и уж тем более не сравнивает их с красивыми девочками. Но Саймон, в отличие от Джека, не боялся не быть настоящим мужчиной. Он боялся так и не быть замеченным. Боялся не сказать что-то важное, когда горло снова сдавит спазм и тело съежится под шквалом выжидающих нетерпеливых взглядов. Его юный разум был еще не способен понять, и только чуткое подсознание улавливало, что большинство из тех взрослых, кто учил его храбрости, не выстоял бы в войне со смиренным молчанием, которую он затеял, и первого боя. Ведь в мире взрослых стоять за себя, если ты не такой, каким тебя хочет видеть общество и церковь, уже почему-то не считается быть мужчиной. Мир взрослых вообще полон несостыковок. Но Саймону было не до них. Он набрал в легкие побольше воздуха и с замиранием ответил:     — А ты все-таки точно красивый.     Джек едва не задохнулся. Что сказал бы на это его отец? Как он бы ответил маленькому парнишке, уставившемуся на него во все глаза, которого охота сравнивать с жуком, но который вопреки всему больше напоминал ему олененка? Джек тряхнул светлой копной, прогоняя отца из головы. «Тебя здесь нет. И никогда не было», — процедил он мысленно. Не вполне уверенный в том, что он делает, Джек снова склонился над сжавшейся фигуркой и вкрадчиво произнес, скрывая волнение за опасным прищуром.     — Тогда поцелуй меня.     Саймон замотал головой из стороны в сторону слишком резко, чтобы и без того едва теплющаяся надежда Джека не дрогнула и накренилась, как столбик огня свечи, на которую подуло сквозняком. Саймон, выдав больше храбрости, чем за весь учебный год, не мог вынести такой издевки. Еще немного и он бы из последних сил толкнул Джека в грудь и сорвался к себе в комнату, даже не убрав взятые им книги на место. Но сверху раздалось едва различимое и почти церемониально серьезное:     — А если я тебя?     Постыдный порыв, чуть было не обративший Саймона в бегство, унялся. Он чувствовал смесь холода и жара во всем теле, как при лихорадке. Кончики его пальцев были ледяные и мокрые. Это напомнило ему случай в классе месяц назад или около того, когда учитель спрашивал урок, который он не выучил, потому что увлекся писательством на всю ночь. Трость в руке святого Отца нетерпеливо отбивала угрожающий ритм у его туфли. Саймон силился выдавить из себя хоть что-то вразумительное, пока класс наполнялся предвкушающими наказание вздохами и смешками. В тот момент он чувствовал себя наполовину таким напуганным, как сейчас.     Джек ждал. Вся его дерзость и напористость схлынули, обнажив хрупкую детскую душу, неведомо самой себе вложившую свою судьбу в чужие руки. Он нашел временное успокоение в полюбившемся занятии - один… два… три. Так было легче не замечать время.     Саймон сжал губы и растерянно взглянул в два висящих над ним голубых озера. В них плескалась неподдельная тревога. По крайней мере, Саймону хотелось верить, что она настоящая. Как и тем безрадостным зимним утром, он не мог выдать ничего внятного. В его голове было слишком много беспокойных мыслей, каждая из которых обрывалась, не успев зацепиться за другую. Что если это розыгрыш? Почему он так долго ждет и не злится? Вдруг Отец Томас войдет? Что будет, если Роджер и Морис узнают? Хаос в его голове прервался новым тихим вопросом сверху.     — Так можно или нет?     В звенящей пустоте разом обрушившихся на дно сознания мыслей Саймон не смог уже найти сил произнести что-то, но сумел коротко кивнуть.     Джек выдохнул. Вот и все. Назад пути у него нет. Как настоящий мужчина, он должен быть верен своему слову и довести начатое до конца, пусть даже это абсолютное безрассудство. Разумеется, причина, по которой он до сих пор не отступил, заключалась именно в этом.     Он склонился совсем низко, перенося опору на локти, и прикрыл глаза. Саймон, не зная, чего ожидать, тоже закрыл глаза и напрягся всем телом от надвигающегося на него вязкого присутствия другого человека. Его губы обдало жаром чужого дыхания, затем наступило секундное промедление, жар сместился куда-то в сторону, чуть правее. На лоб и веки легло что-то легкое и мягкое, правую скулу царапнула дугообразная нежная щетинка, и ни с чем не сравнимое прикосновение приземлилось на его горящую щеку.     Джек прислонился к его коже с таким неожиданным для него трепетом, что Саймон окончательно потерял связь с реальностью. Это все будто происходило в одном из миров, которые он воображал себе, чтобы укрыться от того, в котором он жил. Отдаленно он понимал, что прошло уже не пять и даже не десять секунд, а Джек все не отстранялся.     И вот он наконец подался назад, но сразу же прижался снова. В этот раз его губы были мокрые. Кажется, он их облизнул. Теперь это было уже не просто прикосновение, за ним последовало движение, гораздо больше напоминающее поцелуй. Затем еще раз. И еще. Смелея, Джек начал уводить дорожку влево и к низу. А Саймона тем временем выкручивало изнутри. Он едва мог удержать себя на месте. Невольно он начал сантиметр за сантиметром уводить голову в сторону мелкой дрожью коротких рывков.     Джек не собирался сдаваться. Он ускорялся и склонялся все ниже, уже почти накрывая грудь Саймона своей и прижимаясь к ней. Не выдержав этого бессовестного увиливания, Джек быстро поймал пальцами Саймона за подбородок и слегка приподнялся, пытаясь заглянуть в глаза.     — Куда ты? — Джек выпалил, не зная, как сформулировать по-другому.     — Мы договаривались на один поцелуй. Ты жульничаешь.     — Так это не считается! Я тебя еще не целовал.     — А что ты делал?     Джек помедлил. Ответ вспыхнул на краю его блуждающего разума и сразу же сорвался с потяжелевшего языка.     — Я просто примерялся.     Саймон не нашелся, что ответить на такую очевидную глупость и наглость. Он фыркнул, скрывая за этим улыбку, впрочем, безуспешно. Сокрушенный таким чистым неприкрытым желанием и овладеваемый непонятно откуда взявшимся потоком сил, Саймон вновь закрыл глаза и подставил лицо Джеку, чтобы в то же мгновенье ощутить, как губы того почти врезаются в его собственные, сминая, отпуская и сжимая снова и снова.     Джек действовал инстинктивно, не смущался стукающихся десен и зубов, ему было плевать. Он вслушивался в дыхание снизу, старался подсмотреть реакцию. Саймон сам дал о ней знать, когда вдруг укусил его. Несильно, но ощутимо. Джек не успел отпрянуть, как поверх его распухших губ приземлился уже короткий, звонкий, немного неуклюжий поцелуй.     — Это за жука-усача.     Саймон воинственно стрельнул в него искрящимися глазами. И тут же он рывком оттянул себя назад, выныривая из-под Джека, отдернул задравшийся свитер и вспрыгнул на ноги. Джек недоумевал.     — Эй, почему ты уходишь?     — Отец Томас идет.     Короткий ответ внес достаточно ясности в их ситуацию, чтобы Джек подпрыгнул, как ужаленный, и выругался себе под нос. И как этот мелкий, постоянно теряющий сознание мальчишка смог сохранить самообладание, чтобы что-то расслышать? Джек был благодарен ему за это, но не слишком искренне. Мальчики быстро переглянулись, отряхивая одежды, подобрали оставленные ими вещи и, стараясь быть как можно тише, выскользнули из комнаты отдыха, уносясь в сторону спален подальше от отскакивающих  эхом от высоких сводов стен шагов строгого наставника.     Они молча вышагивали по темному коридору, оставляя за собой комнаты мальчиков, чьим родителям не пришлось вымучивать из себя неловкие оправдания и у которых нашлось место в отпускных путевках и для детей. Комната Саймона встретилась им раньше. Он дернул ручку, прижимая несколько книжек к груди. Джек вцепился в его предплечье, не рассчитав силу и заставив Саймона болезненно вжать голову в плечи - хватка тут же ослабла, но не сошла.     — Ты на него не похож. Ты красивее.     — Красивее жука? — Саймон опять посмотрел на него тем пронизывающим насквозь взглядом, от которого, казалось, невозможно спрятать истину. Саймон чувствовал намного больше, чем мог знать.     — Намного. И красивее всех девчонок, которых я видел. Но если ты расскажешь это хоть кому-нибудь... — Джек в который раз осекся, ни одна угроза не шла ему в голову.     — Не расскажу, — мягкий, почти нежный голос успокоил его. — А ты обещай тогда, что не женишься на той светловолосой. И не будешь ходить с Роджером в церковный дворик мучить насекомых.     — Пообещаю, только если ты пообещаешь и дальше разрешать целовать себя.     Саймон закатил глаза, снова пряча самую глупую улыбку, на какую был способен.     — Опять ты жульничаешь.     Тонкий мальчик с глубокими глазами цвета океанских глубин неслышно скрылся за скудной дверью, оставив Джека наедине с темнотой и жутко грохочущим сердцем. Где-то уже не так далеко снова зазвучали шаги Отца Томаса, и он поспешил к себе в комнату.     Если Господь и впрямь был на этом свете, Он не стал бы осуждать. А если то, что Джек чувствовал к Саймону, действительно было грехом, то лучше бы тогда и не было ни праведности, ни света, ни самого Господа.