мертвые звезды

***

This Will Destroy You – Quiet MONO – Dream Odyssey Sigur Rós – Dauðalogn Комната на втором этаже пахнет медью и пылью. Чимин сидит на подоконнике, свесив одну ногу вниз, вторую поджав под себя. За его спиной — город, который никогда не спит. Огни — жёлтые, белые, редкие красные — размазаны по стеклу, как краски, которых никто не смешивал. Сокджин входит без стука. Он всегда входит без стука. Потому что стучать — значит признавать, что здесь есть кто-то, кто может не открыть. — Ты должен был уехать, — говорит Чимин, не оборачиваясь. Голос ровный, как струна, на которой давно не играли. — Должен был, — Сокджин закрывает дверь. Щеколда встаёт на место с сухим щелчком. — Не уехал. — Глупо. — Глупо, — соглашается он. — Но я здесь. Чимин поворачивает голову. Медленно, как во сне. Свет из окна падает на его лицо, выхватывая скулы, тени под глазами, губы, которые не улыбаются уже месяц. Или два. Или столько, сколько они знают друг друга. — Знаешь, — Чимин смотрит на него, но сквозь него, — я иногда думаю, что ты — мёртвый. Что ты умер где-то там, в перестрелке, в подворотне, в той машине, которую взорвали в прошлом году. А здесь — только твой свет. Ты долетаешь до меня, а тебя уже нет. Сокджин делает шаг. Пол скрипит — жалобно, по-старушечьи. Потом второй. Останавливается в метре от подоконника. — А если это так? — спрашивает он тихо. — Если меня нет. Только свет. Ты перестанешь смотреть? Чимин молчит. Долго. Так долго, что за окном гаснет одна вывеска. Потом другая. — Нет, — говорит он наконец. — Не перестану. Потому что другого света у меня нет. Сокджин садится на подоконник напротив. С ногами, как кошка, которая не знает, куда деть своё тело. Между ними — полметра и целая вечность. Чимин протягивает руку. Не касается. Останавливается в миллиметре от щеки Сокджина. — Ты настоящий? — шепчет он. — Или мне кажется? Сокджин накрывает его ладонь своей. Прижимает к лицу. Пальцы Чимина холодные — как лёд, как остывшая звезда. — Я здесь, — говорит Сокджин. — Пока ты смотришь — я здесь. Чимин вдыхает. Глубоко, как перед нырком. И закрывает глаза. Сокджин смотрит на его ресницы — длинные, тёмные, влажные в уголках. Не от слёз. От усталости. — Ты не спал, — говорит Сокджин. — Я забыл, как это. — Как что? — Как закрыть глаза и не ждать выстрела. Сокджин переплетает их пальцы. Рука Чимина — маленькая, тонкая, с костяшками, которые слишком отчётливо проступают под кожей. — Я посторожу, — говорит он. — Поспи. Я здесь. Чимин открывает глаза. Смотрит прямо — в зрачки, в ту точку, где живёт человек, которого он боится потерять и боится найти. — Ты врёшь, — выдыхает он. — Ты уйдёшь, как только я закрою глаза. Ты всегда уходишь. — Не сегодня. — Всегда — сегодня. Сокджин не отвечает. Он тянет Чимина к себе — за руку, за плечо, за шею. Позволяет сползти с подоконника, упасть в свои колени. Чимин подчиняется — тяжело, без грации, как человек, который перестал заботиться о том, как он выглядит. — Ты пахнешь, — говорит Чимин, уткнувшись носом в его шею. — Кровью. Порохом. И чем-то сладким. — Конфету съел. — Врёшь. — Вру, — Сокджин гладит его по волосам. — Это ты. Это ты так пахнешь. Я просто принёс твой запах обратно. Чимин смеётся. Тихо, горлом. Почти без звука. — Ты говоришь как поэт, — бормочет он. — А сам — убийца. — Я тот, кто пришёл. А остальное — слова. Чимин поднимает голову. Их лица — в ладони друг от друга. Дыхание смешивается — горячее, частое. Чимин смотрит на губы Сокджина. Потом в глаза. Потом снова на губы. — Поцелуй меня, — просит он. — Если ты настоящий — поцелуй. Сокджин наклоняется. Медленно, как будто целовать — значит подписывать приговор. Губы касаются — сухие, шершавые. Чимин не двигается. Ждёт. Сокджин проводит языком по нижней губе — пробующе, осторожно. Чимин открывается. Впускает. Поцелуй — глубокий, медленный. Сокджин ведёт, но Чимин не уступает. Он ловит ритм, подстраивается, берёт своё. Пальцы вцепляются в плечи — сильно, до боли. — Ты настоящий, — шепчет Чимин в губы. — Ты слишком солёный, чтобы быть светом. — Я говорил. — Я не верил. Сокджин отстраняется. Смотрит в глаза. В них — темнота и звёзды. Мёртвые звёзды, которые всё ещё светят. — Раздевайся, — говорит он. Спокойно, буднично. — Я хочу тебя видеть. — Зачем? — Чтобы помнить. Когда уйду — чтобы было что помнить. Чимин снимает с себя всё. Медленно, не спеша. Сначала куртку — кожаную, потрескавшуюся. Потом футболку — тонкую, почти прозрачную. Потом штаны. Остаётся в белье — простом, чёрном. — Помнишь, — говорит он, — как мы встретились? — Ты пытался меня убить. — А ты — меня. — Никто никого не убил, — Сокджин проводит пальцем по ключице Чимина. — И вот мы здесь. — Где — здесь? — Там, где мёртвые звёзды всё ещё светят. Сокджин стягивает с себя рубашку. Швы трещат — пуговица отлетает, катится по полу, теряется где-то в темноте. Он не обращает внимания. Он смотрит на Чимина. На его грудь — худую, с выступающими рёбрами. На живот — плоский, с тёмной дорожкой волос, уходящей вниз. На бёдра — узкие, мальчишеские. — Ты не ешь, — говорит Сокджин. — Не хочется. — С тех пор, как я ушёл в последний раз? Чимин не отвечает. Он стягивает бельё — одним движением, без стеснения. Встаёт перед Сокджином голый. Свет из окна падает на его тело, делая его синим, мёртвым, красивым. — Подойди, — просит Чимин. Сокджин встаёт. Делает шаг. Их тела соприкасаются — живот к животу, грудь к груди. Сокджин чувствует, как бьётся сердце Чимина — часто, испуганно, как у птицы в клетке. — Боишься? — шепчет Сокджин. — Тебя — нет. Себя — да. — Почему? — Потому что я знаю, что ты уйдёшь. А я останусь. И буду ждать. Как дурак. Сокджин обнимает его. Крепко, до хруста в рёбрах. Чимин утыкается лицом в его плечо, дышит тяжело, прерывисто. — Не уходи сегодня, — шепчет он. — Хотя бы сегодня. — Не уйду. — Опять врёшь. — Сегодня — нет. Сокджин целует его в шею — там, где бьётся жилка. Потом ниже — в ключицу. Потом ещё ниже — в сосок, проводит языком по кругу. Чимин вздрагивает. Сжимает пальцы на его спине. — Ложись, — говорит Сокджин. — На кровать. — Там пыльно. — Я постелю куртку. Он расстилает свою куртку на старой, продавленной кровати. Кладёт Чимина на спину. Тот смотрит снизу вверх — глаза большие, тёмные, бездонные. — Я буду нежным, — обещает Сокджин. — Не надо, — Чимин касается его лица. — Будь собой. Сокджин нависает сверху. Раздвигает бёдра Чимина коленями, укладывает его ноги себе на талию. Член упирается в живот Чимина — твёрдый, пульсирующий. Чимин обводит его пальцами — легко, дразняще. — Ты хотел этого? — спрашивает он. — Когда шёл сюда. Знал, что будет так? — Я шёл сюда, чтобы убедиться, что ты жив. А всё остальное — свет. Который уже долетел. Сокджин наклоняется. Целует — долго, глубоко. Пальцы скользят вниз, находят вход — уже влажный, уже готовый. — Ты ждал, — говорит Сокджин. — Я всегда жду. Даже когда не должен. Сокджин входит. Медленно. Без защиты. Кожа к коже. Чимин выдыхает — длинно, без звука. Закрывает глаза. — Открой, — просит Сокджин. — Я хочу видеть. Чимин открывает. В глазах — боль, нежность, отчаяние. Сокджин двигается. Медленно, глубоко. Каждый толчок — как удар. Каждый выход — как прощание. Чимин ловит ритм, выгибается навстречу, стонет — тихо, в плечо Сокджину. — Не уходи, — шепчет он. — Не уходи. — Я здесь, — Сокджин гладит его по лицу. — Я здесь. Пока ты смотришь — я здесь. Он чувствует, как Чимин напрягается под ним. Как ноги сжимают талию. Как дыхание становится чаще, мельче, отрывистее. — Я сейчас, — шепчет Чимин. — Жди. — Не могу. — Можешь. Я с тобой. Сокджин кладёт ладонь на пах Чимина. Не двигает. Просто держит. Давит чуть-чуть, чтобы сбить волну. Чимин всхлипывает. Кусает губу до крови. — Жестокий. — Нежный, — поправляет Сокджин. — Я просто хочу, чтобы мы вместе. Он убирает руку. Ускоряется. Толчки становятся короче, чаще. Чимин под ним — весь мокрый, весь открытый, весь его. — Сейчас, — говорит Сокджин. — Сейчас. Они кончают вместе. Чимин — между их животами, горячо, сильно. Сокджин — внутри, толчками, наполняя, заливая. Чимин чувствует, как член пульсирует в нём, как разливается тепло. Они замирают. Дышат — в унисон, как один организм. Сокджин утыкается лицом в шею Чимина, чувствует пульс — быстрый, сбитый. — Я люблю тебя, — говорит он в кожу. Тихо. Почти беззвучно. Чимин гладит его по волосам. Пальцы путаются, тянут, успокаивают. — Я знаю, — шепчет он. — Я тоже. Они лежат так долго. Сокджин выходит не сразу. Не хочет размыкать то, что держит их вместе. Но тело слушается само — член скользит наружу, и вместе с ним вытекает что-то теплое, жидкое. Чимин смеётся — тихо, грудью. — Теперь куртку стирать. — Не надо, — Сокджин целует его в плечо. — Пусть лежит. Как доказательство. — Доказательство чего? — Что мы были. Что мы есть. Что даже мёртвые звёзды всё ещё светят. За окном гаснет последняя вывеска. Комната погружается в темноту. Только их дыхание — ровное, глубокое — нарушает тишину. — Завтра, — говорит Чимин, уже засыпая, — завтра ты уйдёшь. — Завтра — да. — А послезавтра? Сокджин молчит. Долго. Так долго, что Чимин перестаёт ждать ответа. — Послезавтра я вернусь, — говорит он наконец. — Потому что даже мёртвые звёзды не перестают светить. Они просто летят. Очень долго. Чимин засыпает. Сокджин смотрит в потолок, слушает дыхание — ровное, глубокое. И думает: есть вещи, которые нельзя остановить. Есть свет, который нельзя погасить. Есть любовь, которая не умирает. Даже когда тот, кого любишь, — уже мёртвая звезда. Он остаётся до утра. Только до утра.

***