Odi et amo

Ненавижу и люблю. Как, ты спросишь, я могу.

Сам не знаю, но ведь чувствую: это совершается, и мучаюсь.

Катулл 85

•

Раз мы ненавидим что-либо, значит, принимаем это близко к сердцу.

Мишель Монтень

У Робби и Уитакера идеальные отношения. Так считают все вокруг. Студенты и ординаторы, врачи и медсестры, пациенты и их родственники. Спросите каждого, кто работает с ними или является свидетелем их общения, он ответит, что более гармоничной пары коллег не найти. Они работают как слаженная команда в стенах больницы. На стоянке, в коридорах и палатах между ними царит взаимные уважение, понимание и помощь. Робби мечтал получить идеального ученика и протеже – он его получил в лице Уитакера. После ухода Лэнгдона заведующему неотложкой требовалось переложить на кого-то роль помощника, и молодой студент стал идеальным кандидатом на эту роль. Молодому студенту требовался ориентир в работе и жизни, и его начальник стал главной опорой. Особенно после того, что произошло между ними в первый день. Последующие дни, что радовало, не были хуже. С каждым последующим днем оба понимали, что выданных друг другу ролей недостаточно. Им хотелось чего-то другого, противоположного рабочему формату. В первые месяцы они действительно старались сдерживаться – в отделении и вне его колючей проволоки, они много говорили, не узнавая друг о друге ничего, подолгу смотрели друг на друга, понимая, что значат эти взгляды, они касались друг друга, явно и тайком, невзначай и специально, заигрывая у всех на виду единственным разрешенным образом. Сняв очки и обернувшись, Робби одернул спешащего мимо студента: ― Эй, Уитакер, ― тот затормозил, сначала медленно поворачивая голову, потом – остальное тело, поднимая на него свои слишком блестящие и слишком доверчивые глаза, ― сильно занят? ― Эм, ― они замерли на лице напротив, не моргая, ― нет, не особо, ― ответил рот после быстрых раздумий мозга. Робби подкрался к нему, неприлично плавно положил ладонь на плечо: ― Тогда, может быть, ― и продолжил нарочно тихо и мягко, ― все-таки найдешь минутку зайти в десятую с результатами анализов, ― нарочито вкрадчиво, ― чтобы мне не пришлось опять оправдывать перед женой пациента нерасторопность своих врачей? ― и едко. Уитакер сглотнул, подбираясь и выпрямляясь от обманчиво спокойного голоса и тяжелого взгляда: ― Конечно, мне нужно только… ― он указал за свою спину, не решаясь продолжить вслух, и собрался сделать шаг прочь. ― Сейчас, ― ладонь сжала плечевой сустав. Доверчивость и блеск в глазах сменились насмешкой и глубоким послушным выдохом: ― Конечно, босс. У Робби и Уитакера на самом деле странные отношения. Оба осознавали это и оба умалчивали, пока желание перемен не разорвало петли проволоки. Что именно их связало – очередная перестрелка взглядами у поста, неловкий или слишком настойчивый комплимент о байке. С чего началось – с предложения покататься или согласия, неожиданно крепких рук, сцепившихся под грудью водителя, забравшихся в разрез куртки от ветра в поисках тепла, непрошено опустившихся ниже, или тела, прижимающегося сзади. Все началось с хлопка двери, шороха коврика, темноты и звона ключей, шипения и сброшенной на пол одежды, все началось с минета в коридоре дома Робби. Уитакер сидел перед ним на коленях, его руки лежали на его бедрах, сжимая не до конца спущенные штаны и цепляясь за пояс ремня, его губы обхватывали головку члена, лишенную крайней плоти, язык скользил по стволу, по грубым волоскам и венкам, и слюна стекала ниже, пачкая подбородок, в который врезались зубья молнии и бегунка. Он держал глаза закрытыми, шумно дыша через нос и стараясь удерживать стоны. Он делал это с яростным удовольствием, засучив рукава, упираясь лбом в живот Робби и скапливая на спинке языка и в горле слюну, чтобы продолжать как можно дольше, как можно глубже и как можно жарче желать, чтобы не пришлось заканчивать руками, чтобы тот кончил наконец ему в рот. Никто не заставлял его делать это, никто не заставлял его глотать горькую вязкую сперму. Уголок ковра и замок брошенной толстовки врезались в коленные чашечки. Никто не заставлял Уитакера отползать в сторону, подниматься на дрожащих ногах и, не смотря Робби в глаза, спешно покидать дом, не проронив ни слова. Нечего им было сказать друг другу. Они добились своего, верно? Они сделали то, чего хотели все эти месяцы, так? Вытирая губы тыльной стороной ладони, Уитакер проклинал Робби за то, что тот дал слабину, что предложил покататься на своем идиотском байке, что показал, где находится его дом. Заправляя член в трусы, подтягивая штаны и застегивая ширинку, Робби проклинал Уитакера за то, что тот так просто, так глупо и трусливо сбежал.

•

Через пять минут и на протяжении следующих смен они предпочли предсказуемо делать вид, что ничего не было, и каждый пообещал себе ни в коем случае не допустить подобных проявлений чувственной слабости. Предсказуемо данное обещание они не сдержали. Все повторилось меньше чем через месяц. Уитакер сам приехал к Робби, исключительно вежливо и предупредительно написав невнятное и короткое сообщение со своим намерением. Он приехал морозно покрасневшим и пьяным ­– в спелой кондиции, когда принимаются самые верные и самые проклятые решения. Каким станет решение переспать со своим боссом, Уитакер в тот момент не понимал и поймет лишь в самом конце. А пока, действуя исключительно под влиянием решения заняться сексом, он с порога обнял его, хватаясь за плечи и прижимаясь к его шее губами. ― Что ты делаешь? ― Робби сжал его локти, сильнее отклоняя голову. Губы были едва теплыми, а язык – влажным. ― Собираюсь продолжить? ― пальцы, забравшиеся под ткань футболки, были холодными. За окном была глубокая ночь и глубокая зима. Уитакер торопливо скидывал ботинки и куртку, реализовывая свое желание все горячее и раздражительнее. Робби закрыл глаза – он пытался бороться с мыслями, честно, пытался бороться с этим парнем и его настойчивостью, пытался прогнать из головы образ «продолжения». Ему не хотелось, чтобы все прервалось так же, как в прошлый раз. ― Только не у двери, ― он сдался быстро. Так же быстро они оказались в гостиной. ― Как скажешь, ― за его спиной зазвенел довольный голос, ― ты же у нас босс, ― и уже явная насмешка в нем. Этот Уитакер – пьяный, мягкий, неосторожный – не собирался отмалчиваться и прятать в тишине мысли. Он не собирался быть послушным во всем и повсюду следовать за Робби. Он сам толкнул его на диван и завалился на его колени. Загремели чашки на столике, и никто не обратил на это внимания за шорохом освобождения от одежды и шипением кожи о кожу. ― Поможешь скрасить неудачный вечер? ― прошептал Уитакер ему на ухо, прихватывая мочку сухими губами. Его выдох пах сигаретным дымом и кислым пивом. Робби не успел ответить на его провокационный вопрос – тот продолжил: ― А то меня отшил единственный симпатичный тип в баре, ― и обнял его за плечи, сгребая футболку на спине. ― Что? Что-то более осмысленное спросить не вышло. В голове сами по себе проигрывались картинки – темное помещение, кирпичные стены, липкая стойка, шорох голосов вокруг и шипение пены. Он не должен знать о подобном досуге своего подопечного – он и спать с ним не должен, следует заметить. Не должен расстегивать ремень его джинсов, лезть под них и царапать кожу язычком ремешка часов. Не должен думать о том, с кем тот мог провести ночь. И точно не должен злиться и впадать в ярость из-за этого. ― Ты же не отошьешь меня, да? ― Уитакер, чуть отстранившись и поднявшись на коленях, опустил туманный взгляд на его губы и ногтем черканул по ним, ― тебе нравится, ― и следом – по бороде. Не вопрос – утверждение. ― Тебе понравилось в прошлый раз? Хочешь повторить или хочешь большего? Робби откинулся на спинку дивана, нервно приспуская домашние штаны: ― Хочу, чтобы ты помолчал, ― и, достав член, нетерпеливо провел по нему рукой, ― и… Облизав губы, Уитакер посмеялся, покачал головой, будто перед ним был пацан, а не почти пятидесятилетний мужчина, он полез в задний карман: ― Не дождешься, ― и, достав помятую упаковку презерватива и такое же помятое саше с лубрикантом, неспешно стянул с себя джинсы. ― Прекрати так со мной говорить, ― Робби дернул его ближе к себе за колени и усадил на своих, резко сминая и раздвигая ягодицы. ― Как? ― треснула квадратная упаковка, и пальцы испачкались в чем-то липком, пахнущем резиной. ― Неуважительно. Уитакер нежно хмыкнул, обхватил его член рукой, играючи размазывая смазку по головке и зажимая большим пальцем уретру, поднял на него глаза, в полумраке сверкающие нездоровым блеском: ― Мы не в больнице, чтобы я преклонялся перед тобой, ― он дунул в презерватив, плавно растянул его по стволу и опустил руку ниже. ― Я этого и не… ― Робби втянул воздух через сжатые зубы, когда тот совершенно дерзко и неожиданно смял пальцами мошонку. ― О нет, ― Уитакер наклонился к его лицу, поцеловал в щеку под глазом, ― тебе нравится, когда все перед тобой бегают, когда тебя слушаются, когда все по-твоему, ― рванул саше, размазал лубрикант поверх резинки, ― сейчас по-твоему не будет, ― бросив мусор на пол, он уперся лбом в спинку дивана, решительно приставил головку члена к анусу и медленно сел на нее, шумно выдыхая и прикрывая глаза. ― Ты так считаешь? ― поцеловав его под челюстью и прикусив кожу, не отпуская ее, тот зашипел и насадил его глубже, почти полностью. Ощущения в нерастянутом теле должны быть дикими, неприятными, противоестественными, но Уитакер терпел, сцепив зубы и пальцы на его плечах, и двигался сам, через боль и жжение, через слезы, выступившие на глазах сами собой, жмурясь и почти не дыша. ― А ты хотел именно этого? ― дернув губами, Робби придержал его бедра, собираясь закончить на этом: никому из них не нужна эта жертва ради ничего. Секс часто переоценен, особенно когда он вопреки. ― Да, ― тот приподнялся, с надеждой заглядывая в его глаза, ― спасибо, что спросил, ― и, суматошно двигаясь вновь, отчаянно попытался найти правильный угол, а затем – еще раз и еще. Робби думал, что у них ничего не получится. Уитакер был слишком настойчив и дерзок, слишком пьян, у него было слишком твердое и пластичное тело, им было слишком жарко, слишком тесно, слишком темно, на них было слишком много одежды, все было не так, как он привык, и не так, как он хотел. И это было лучшим, что с ними происходило. В это едва верилось, но это происходило на самом деле. Как только слова стали стонами, все пошло удивительно гладко и правильно. Они действовали только из собственных желаний, в которых идеально совпадали. Робби положил ладони на его талию, опустил ниже, сжимая бедра, надавил большими пальцами на живот, задирая футболку, через футболку сжал зубами соски, посасывая их через ткань, и Уитакер протяжно выдохнул, смягчаясь, отпуская и опускаясь, ртом хватая воздух и гулко сглатывая, впиваясь в его затылок пальцами, вжимая его губы в себя, сильнее прогибаясь, расслабляясь. Роли забыты. Маски брошены в урны. Вместо слов и ярлыков по венам бурлили только эмоции – наслаждение, принятие, страсть, желание стать ближе, стремление быть ближе. Вместо удушающих перепалок и язвительной тишины дом заполняли шепот, стоны, ритмичные шлепки, хлипы и хрипы. Когда они закончились, на спины и головы обоих опустились усталость и сожаление. Когда все закончилось, Уитакер поспешно слез с колен Робби, поправил футболку, встал на пол и надел штаны. Не нарушив помутившего полумрак молчания, он направился в прихожую. ― Ты уходишь? ― бросив презерватив на пол, тот поднялся и последовал за ним. ― Ну да, ― куртка упала на его плечи, брякнули замки и ключи в кармане. ― Куда? ― Сегодня к Сантос. ― Тебе лучше остаться, ― сложив руки на груди, Робби осмотрел его помятый видок. ― Лучше для кого? ― Уитакер выпрямился и посмотрел ему в глаза. Больше он не выглядел пьяным – он выглядел как обычно спокойно, ровно, почти равнодушно, как будто не стонал его имя, когда кончал пятью минутами ранее. Он был трезв, произнося эти слова. Он был трезвее, чем Робби подумал, когда увидел его за своей дверью этой ночью. Он трезво принял решение переспать с ним после неудачи в баре. ― Ты приехал только потому, что тебя отшили? ― спросил он. ― Да, наверное, ― задумчиво и печально хмыкнул Уитакер, ― но я не пожалел, ― и осмотрел его помятый видок, ― а если захочешь, можем повторить. ― Хорошо. Робби не знал, зачем согласился, скорее всего, послушал голос сердца, а не головы. Или члена. Этот раз, как и прошлый, ему нравились. Ему нравилось с ним всегда – во все следующие разы. Уитакер никогда не спал с ним пьяным. У него с собой всегда был презерватив и саше лубриканта. Это всегда было чистое и откровенное решение – приехать к нему для секса. Никогда Робби не знал, был ли очередным дополнительным или запасным вариантом для его ночного перепихона. Это в Уитакере он возненавидел в первую очередь.

•

С той ночи подобные приступы непрофессионализма повторялись регулярно. С той ночи они вели двойную жизнь, смиряясь с ней. Им пришлось смириться, чтобы сохранить то, что им нравилось. Им пришлось в стенах больницы строить из себя самых профессиональных профессионалов и коллег, а вне ее сбрасывать форму и превращаться в любовников. Могло показаться, что именно секс обязывал их ходить по струночке, быть послушными и покладистыми. Уитакер мог бы манипулировать своим начальником, выпрашивать отгулы и высокие оценки, требовать характеристики и рекомендации для каких угодно программ резидентуры, угрожая раскрыть их связь и подставить Робби. Робби мог бы вертеть своим подчиненным, таскать за собой как собачку на поводке, нагружать двойной работой, мог бы наслаждаться властью над ним. Однако, негласно ими было принято решение разделять мир кровати и мир больницы. Пожалуй, это было главное мудрое решение, которое они приняли вместе, как и решение скрывать отношения от абсолютно всех. Даже сами себе они не признавались, что у них «отношения». У них только секс без обязательств. И вообще – какие могут быть отношения, если кроме секса ничего больше не было. Ни разговоров за кофе, ни киновечеров на диване, ни поцелуев, ни свиданий. Только взаимное влечение и практически осязаемое притяжение, которые сводили их в темноте. В коридоре, на диване стоя и сидя, в кровати на животе и на коленях. С пальцами во рту, в волосах, на горле, на животе и ягодицах, с зубами на шее, плечах, лопатках и внутренней стороне бедер, с языком на сосках, мошонке и члене. Вдавленные в матрас и подушки, запутанные в паутину простыней, зажатые в угол собственных эмоций и зависимости от секса. Уитакер зависел от него так же сильно, как Робби. Он приезжал обычно около полуночи и уезжал, как только они заканчивали. Он не пил его воду, не принимал помощь, не пользовался душем, но всегда был готов лучше, чем в их первый раз. Сколько бы раз Робби ни надеялся, что тот приехал к нему из дома, в следующее мгновение его вера разбивалась о запах сигарет или пива, засосы на его шее, ключицах или животе, оставленные, разумеется, не им. Сколько бы раз Робби ни перекрывал их своими, новые появлялись все чаще. Сколько бы раз он ни пытался поговорить с Уитакером об этом, тот уходил от ответа и все чаще уходил из его дома. ― Я просто пытаюсь построить нормальные отношения, ― говорил он, надевая кепку. За окном летнее солнце уже отражалось в окнах домов напротив. ― Нормальные отношения не начинаются с секса, ― отвечал ему Робби. Оба считали, что это правда. ― А ты прямо знаешь что-то про нормальные отношения, ― безлико посмеялся Уитакер, складывая руки на груди. ― Пожил я побольше твоего и повидал побольше. ― И что, сделал твой опыт тебя счастливым? Он смотрел в его глаза, смотрел насквозь его тела и, кажется, насквозь души, стрелой врезаясь в пустую стену напротив. За полгода Робби уже понял, как сильно Уитакер в его доме отличался от того, что был в отделении, будто злобный близнец, портящий брату жизнь, говорливый, резкий, обольстительный, страстный и горячий. Он был очень шумный, требовательный к действиями и сам берущий их в свои руки и рот. Он часто был прав и не стеснялся сообщать об этом, чем неимоверно выводил из себя: никто его об этой правде не просил. В отделении и постели у них творилась настоящая гармония, идиллия, образец для подражания. Чем чаще они поддавались искушению сблизиться, чем больше узнавали друг о друге, чем больше понимали друг друга, тем больше ненавидели. И невыносимым становилось все время между концом смены и сексом, адом становилось пространство между больницей и домом Робби. Ненависть приходила постепенно – с каждым прерванным объятьем и не случившимся поцелуем, с каждым молчанием вместо слов, нарушенным обещанием и побегом. Первые побеги этого чувства подобно виноградной лозе, задушившей нераспустившиеся бутоны лиловой сирени, оплетали их с первого раза в темноте. Выданные роли становились оковами, не давая цветку распуститься. У Робби и Уитакера развивались нездоровые отношения. Ни один из них не знал, что с этим делать, как исправить, как помочь себе и друг другу. Оба предпочитали оставить все как есть до лучших времен, или пока потребность друг в друге пройдет сама собой так же внезапно и бурно, как появилась.