His Turn To Burn

      — Ты рано, Инупи.       Хаджиме мазнул взглядом по часам, висевшим над рядами элитного алкоголя, а затем сразу посмотрел на сидящего рядом Санзу. В этом коротком движении зрачков читалась неприкрытое раздражение: Коко терпеть не мог лишних свидетелей, когда дело касалось Инуи. Но Харучиё, кажется, было плевать — он лишь лениво вертел в руках новый блистер с таблетками и даже не повернул головы.       — Это проблема? — Сейшу не двигался. Он стоял в этом пафосном ресторане, пропахший уличной сыростью и бензином, и выглядел здесь более настоящим, чем весь позолоченный интерьер.       Коко на пару секунд замялся. В голове привычно щелкнул невидимый калькулятор, просчитывая риски, но ответ остался прежним:       — Нет.       — Випка?       Вопрос Сейшу повис в воздухе без ответа. Хаджиме поднялся, поправляя пиджак, и коротким, почти властным жестом пригласил его за собой. Конечно, в вип-зону. Подальше от ядовитых глаз и шума чужих разговоров.       Ужин в этот раз прошел... слишком тихо. Они не обсуждали дела, не вспоминали прошлое — они просто существовали в метре друг от друга, разделенные безупречно накрытым столом и пропастью, которую невозможно было ничем заполнить.       Отель Мимару встретил их как всегда: холодным, отчужденным блеском лакированных панелей и стерильным минимализмом двухкомнатного люкса. Стиль джапанджи — дерево, камень, пустота. В этом месте не за что было зацепиться взгляду, нечего было назвать «домом».       Как только замок щелкнул, отсекая их от внешнего мира, Коко направился вглубь номера. Его движения были резкими, нервными.       — Я хочу сегодня… — Хаджиме запнулся, прижимая ладонь к дверному косяку спальни. Он не обернулся. В тусклом свете коридора его профиль казался вырезанным из льда. — А впрочем, ты сам всё поймешь. Подожди пока здесь. Я позову.       Дверь за ним закрылась. Инуи остался стоять в гостиной. Он слышал, как в ванной комнате мастер-спальни зашумела вода — Коко смывал с себя этот день, а может, и самого себя.       После собственного быстрого душа Сейшу сел на диван. Он не включал телевизор и не доставал телефон. Он просто сидел в этой дорогой, вылизанной до блеска комнате, ожидая, какую роль Хаджиме предложит ему сыграть на этот раз.       Их встречи всегда инициировал Коконой.       Минуты тянулись вязко, точно липкая смола, застывающая в легких. Влажные после душа волосы неприятно холодили шею, а в воздухе тонким, почти призрачным шлейфом висел аромат чужого парфюма — ноты дорогой кожи и какая-то аптечная горечь. Запах, который Сейшу узнал бы из тысячи.       Коконой всегда писал первым: коротко, по-деловому, предлагая время и место. А Инуи… Инуи никогда не отказывал. Самая рациональная, жесткая часть его разума — та, что привыкла чинить холодное железо и считать миллилитры тормозной жидкости — понимала, что всё это стоит прекратить. Это был замкнутый круг, добровольная пытка. Но пальцы всё равно из раза в раз, словно подчиняясь чужой воле, печатали ответ: «Да, я смогу тогда-то».       И каждый раз после Сейшу винил себя за эту слабость. И каждый раз соглашался снова.       Но сегодня что-то в привычном сценарии дало трещину. Тревога оседала на языке металлическим привкусом. Слишком осязаемая тишина, которую Хаджиме за весь вечер нарушил лишь однажды, когда коротко бросил название отеля. Коко не поморщился, когда Сейшу кивнул на свой байк. Обычно он предпочитал стерильный салон автомобиля с личным водителем или хотя бы такси, стараясь отгородиться от мира тонированным стеклом. Но сегодня он без возражений сел позади Инуи, вцепившись в его куртку слишком крепко.       И то, что сейчас он ушел в спальню один, попросив подождать... это не было похоже на его обычную манеру. Как правило Хаджиме не медлил. Он торопился заполнить тишину действием, сексом или разговорами о деньгах — чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.       Сейчас же за дверью спальни было тихо, как в склепе.       Спустя двадцать минут телефон в кармане глухо завибрировал:       «Заходи»       Возможно, именно сейчас вязкое напряжение этого вечера наконец обретет форму. Инупи толкнул дверь в спальню и на несколько секунд замер в проеме.       Комнату наполнял тягучий, интимный полумрак от прикроватных бра, который болезненно-красиво смешивался с неоном Токио, просачивающимся сквозь панорамное окно. В этом мареве Хаджиме казался не просто человеком, а извращенной фантазией, сошедшей с полотен, за которые сажают в тюрьму. О Боже. Сейшу видел его всяким: затянутым в тяжелый люкс строгих костюмов, остервенелым в драке, ледяным и расчетливым в свете офисных ламп. Но таким — никогда.       Лучшим описанием для него сейчас было «самая дорогая блядь в мире». Из тех, за чью благосклонность разоряют империи, чьи стоны стоят дороже золотых слитков. Абсолютно нагой, Хаджиме был вжат щекой в белоснежные простыни. Его тело замерло в бесстыдном, мучительно-обворожительном прогибе — хищном и одновременно вызывающе покорном, словно он предлагал себя на невидимом аукционе.       Свет скользил по его спине, превращая капли пота в россыпь бриллиантов. У Коко бледная, почти фарфоровая кожа, которая сейчас, казалось, светилась грехом изнутри. Тонкий рельеф мышц, отчетливая линия позвоночника, уходящая в ямку над крестцом, и острые колени, впивающиеся в матрас. Это была поза абсолютного, выверенного подчинения — ягодицы были высоко и вызывающе выставлены, словно приглашая к самому грязному акту владения. Каждый изгиб его тела кричал о готовности быть использованным, о томительном ожидании удара или толчка.       Он выглядел как произведение искусства, созданное из порока. Счет шел на тысячи, если говорить о людях, готовых отдать жизни за один лишь стон из этих губ, но сейчас этот «эксклюзивный лот» принадлежал только Инуи. Бесплатно. И в этой доступности сквозила самая грязная, самая горькая ирония.       Хаджиме не поднимал головы. Его пальцы, длинные и нервные, до белизны суставов впились в подушку, сминая дорогую ткань. Из его горла вырывался рваный, влажный выдох. В этом застывшем теле боролись две стихии: уничтожающий стыд и триумфальное, почти наркотическое упоение собственной порочностью. Он знал, как сейчас выглядит. Он знал, что его нагота — это идеальная ловушка, и наслаждался тем, как медленно и необратимо Инуи в ней тонет.       — Коко… — голос Сейшу сорвался, превратившись в едва слышный.       Хаджиме по-прежнему не поднимал взгляда от простыней, но его рука медленно заскользила по смятому шелку. Ленивым, почти кошачьим жестом он поманил Инуи к себе.       — Я хочу сегодня… — прозвучало надтреснуто, с той самой влажной хрипотцой, которая выдавала предельное возбуждение. Он сделал паузу, ловя ртом разреженный воздух спальни, и выдохнул прямо в подушку: — Побыть твоей игрушкой. Просто вещью.       Редкое, чертовски редкое признание для Коко. Но Инуи, который знал его дольше и глубже всех, понимал. Иногда, в качестве своего рода извращенного удовольствия или наказания, Коко хотелось побыть слабым. Побыть объектом в мире, где он мог что угодно и кого угодно заставить лежать у своих ног, и где его слово было законом. Это был его самый дорогой каприз: добровольное рабство, за которое он платил собственным достоинством.       Инуи сделал шаг вперед, и его взгляд, потемневший от нахлынувшей похоти, скользнул ниже, туда, где спина Хаджиме переходила в крутой изгиб бедер. Только сейчас он понял, к чему было всё это время ожидания в гостиной. Он уже был готов. Хаджиме предлагал не просто своё тело. Его анус уже был бесстыдно, вызывающе растянут, а вязкая смазка, поблескивающая на внутренней стороне бедер, стекала на шелк простыней, оставляя пятна. Он был не просто готов — он был переполнен этой скользкой влагой, ожидая лишь одного: когда его наконец используют по назначению.       И на Сейшу это действовало. Ещё как.       Ширинка брюк стала невыносимо тесной, ткань впилась в плоть, которая пульсировала в такт его участившемуся сердцебиению. Его член на самом деле начал вставать ещё в тот момент, когда он только открыл дверь в эту спальню, но сейчас возбуждение стало почти болезненным. И вставал на Хаджиме всегда. Это было одной из самых удобных, самых лживых причин, по которой Инуи оправдывал себя. Он говорил самому себе, что в этом нет ничего личного, только чистый, незамутненный инстинкт. Влечение было грязным, понятным и честным — куда более честным, чем всё, что связывало их при свете дня.       «Игрушка. Новая роль. Допустим» — подумал Сейшу — «Значит, мне нужно просто взять».       Физическая составляющая, откровенно говоря, подгоняла его. Тело реагировало на это представление так, как и должно, заставляя Инуи быстро скинуть с себя одежду прямо на пол. Не тратя ни секунды, он залез на кровать.       Рука скользнула по спине Коко, оглаживая по всей длине и надавливая на выступающие позвонки, а затем остановилась на ягодице. Сейшу сжал её, ощущая упругую плоть под пальцами, и раздвинул. Второй рукой он прошелся по гладкой, отполированной смазкой внутренней стороне ляжек, собирая стекающие капли. Затем, не колеблясь, вставил в успевшую покраснеть дырку сразу три пальца. Сделал на пробу пару быстрых движений, разводя их в стороны, словно ножницы. Действительно, достаточно свободно.       Он вытащил пальцы, размазал собранную влагу по собственному члену, который уже напрягся до предела. Сжав двумя руками ягодицы Коко, Сейшу приставил головку к входу. В тишине, нарушаемой лишь их дыханием, послышался мокрый звук ерзающего между половинок члена. Он словно дразнил Хаджиме, вопрошая, точно ли тот хочет этого. Но на самом деле, Сейшу не ждал, да и не хотел ответа. Он знал, что Коко не откажется.       Через несколько секунд, замедлившись, он неспешно вогнал член наполовину.       — С-сука… — послышалось спереди прерывающееся шипение.       Как бы Коконой не старался подготовиться сам, или как бы его не растягивал Сейшу, это никогда не помогало на сто процентов. И, как для японца, и особенно для Хаджиме, это всегда было… на грани. Он всегда принимал этот большой член на грани своих возможностей, привыкая к нему до конца только спустя десяток, а то и пару десятков толчков.       Инуи немного привстал, наваливаясь на Хаджиме сверху, вдавливая его грудью в матрас. Он сменил угол, заставляя член толкнуться под другим направлением. Коконой шумно, рвано выдохнул — звук получился почти болезненным, но в глазах, затянутых пеленой, вспыхнуло что-то еще.       — Там... да, — прохрипел он, окончательно теряя лицо и вжимаясь в подушку. — Побыстрее.       И Сейшу ускорился. Он знал, что Коко никогда не отличался особой выносливостью — ни в активной, ни в пассивной роли. Его тело, измотанное вечным стрессом и бессонными ночами, сдавалось быстро. Прошло всего несколько минут, прежде чем Хаджиме начал мелко дрожать под ним, теряя контроль над собственными мышцами.       — Подожди... мх... медленнее, — выдохнул Коко, и его пальцы судорожно полоснули по простыням. — Помедленнее, ах...       Это был их вечный ритуал. Он не умел — или не хотел — кончать в бешеном темпе. Ему требовались медленные, вязкие, почти мучительные фрикции, чтобы каждая клетка его тела успела впитать это чувство распирающей, чужеродной наполненности.       И Инупи шел на этот компромисс: задерживал движения, превращая каждый толчок в тягучую пытку. Он заставлял Коко кожей ощущать каждую венку на члене и выпуклость головки. Выходил почти полностью, заставляя Хаджиме судорожно сжиматься, а затем возвращался — еще медленнее, еще глубже.       В тишине номера было слышно только их тяжелое дыхание и влажные звуки тел. Сейшу чувствовал, как Хаджиме под ним натягивается, словно струна, как его кожа начинает гореть, а мышцы — пульсировать, пытаясь удержать ускользающее наслаждение. Наконец, Коко затрясло по-крупному — неконтролируемая, честная реакция. Он выгнулся в последний раз и кончил с протяжным, высоким стоном, который, казалось, вырвал из него остатки воздуха.       Коко обмяк на простынях, тяжело дыша. Его тело еще содрогалось от отголосков оргазма, но он уже возводил привычную стену. Хаджиме выставил перед лицом Инуи ладонь — сухой, почти брезгливый жест отстранения, которым обычно отсылают прислугу или накрывают ненужную сделку.       — Достаточно, — донеслось глухо, сквозь подушку.       И командовал всегда тоже Коконой.       Он сам открывал этот доступ и сам же захлопывал его, как только получал свою дозу забвения. В голове Инуи, точно набатом, забилась одна-единственная мысль: «Как долго это будет продолжаться?»       Сейшу не отстранился. Напротив — он подался вперед, вцепился в плечи Хаджиме и резким, грубым рывком перевернул его на спину.       Коко охнул от неожиданности, и когда его голова коснулась матраса, он наконец встретился с Инуи взглядом. В глазах Хаджиме застыл подлинный шок. Инупи никогда не вел себя грубо, никогда не брал больше, чем ему давали, и не делал того, о чем не просили. Но сейчас… сейчас в зрачках Сейшу плясало недоброе, дикое пламя — пожар, в котором сгорали остатки его терпения.       — Если уж решил быть моей игрушкой сегодня, — процедил Инуи, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости, — То я буду пользовать тебя до конца. До тех пор, пока мне не надоест.       Сейшу одним бесцеремонным движением развел его ноги, беспощадно выставляя всю наготу. Прежде чем Коко успел осознать, что правила игры изменились, Инуи — без подготовки, без нежности — вогнал в него член до самого упора. Тишину в комнате разорвал влажный, непристойный шлепок плоти о плоть.       — Блять! — Хаджиме почти закричал, его спина выгнулась дугой, а пальцы вцепились в его предплечья. — Мне же больно!       — Да ладно? Реально больно?! — Инупи сорвался на рваные, быстрые толчки, не давая ни секунды на передышку. — А мне не было больно все эти годы, а, Коко?! Сколько лет ты использовал мою верность, чтобы тешить себя?!       Он вбивался в него с какой-то исступленной жестокостью. Коко ненавидел миссионерскую позу. Он понял это еще в самый первый раз: в ней он был слишком открыт, слишком уязвим. Инуи буквально размазывал его по кровати, заставляя смотреть в глаза, не позволяя отвернуться или спрятаться. Ему снова было больно: член Инуи входил пугающе глубоко, растягивая его до предела, а избыток смазки и пота превращал каждое движение в непристойный, чавкающий звук, который заполнял всю комнату. Инупи сжимал его бедра с такой силой, что на коже почти мгновенно расцветали багровые пятна — метки человека, который больше не намерен играть в деликатность.       Это не было актом любви. Это была экзекуция за всё молчание и все те сообщения «Да, я приеду», которые Инуи писал против своей воли.       Но даже сквозь эту режущую боль тело Коко предательски отзывалось. Это была его личная проклятая черта: чем грубее его брали, тем быстрее плавились его нервные окончания. Прямая стимуляция простаты каждым безжалостным толчком выжигала из него остатки воли. Его выносливость, и без того хрупкая, рассыпалась в пыль.       — Дай мне секунду... Ах! Инупи! — Хаджиме попытался приостановить его, упираясь дрожащими ладонями в плечи Сейшу и пытаясь свести ноги, но это было бесполезно. Инупи двигался с яростью, которая не давала Коко ни шанса. — Хотя бы секунду... Я сейчас… я снова кончу... Мм-а-ах!       — Да мне насрать, — прорычал Сейшу, не сбавляя темпа. Его слова были хлесткими, как удары. — Вспомни, я хоть раз с тобой кончал?       В его вопросе была вся правда. Это была та самая лживая составляющая попыток Инуи оправдаться. Он говорил себе, что приходит сюда ради собственного удовольствия, ради физической разрядки. Но на самом деле, он никогда не достигал пика с Хаджиме. Коконой всегда кончал слишком рано, когда Сейшу только начинал по-настоящему распаляться, когда тело его требовало большего, а душа — ответа. Его это раздражало. Унижало. Но всегда, до сегодняшнего дня, он молчал, терпел, позволяя чужому преждевременному оргазму становиться финалом их встречи.        Он не замедлился. Даже когда Коко застонал и рванулся от боли, Сейшу продолжал, почти машинально, но с растущей яростью — каждое движение было требованием расплаты, каждым толчком он выдавливал годы обмана.       — Сука… — Инупи продолжал двигаться, игнорируя стон Коко, который снова прозвучал звонко, когда тот кончал себе на живот. — Ты реально как блядь. Твоя дырка очень крепко меня держит.       Сейшу трахал Коконоя, даже сквозь сжимающие пульсации, которые проходили через его член, заставляя чувствовать эту болезненную, но такую желанную обратную связь. Он наслаждался контролем, наслаждался тем, что может заставить Коко подчиняться, даже когда тот уже не может контролировать собственное тело.       Воспользовавшись моментом, когда Коконой на волне оргазма ненадолго потерял способность к сопротивлению, Инупи подхватил его под спину и, буквально вырвав из объятий постели, рывком поднял на ноги. Хаджиме инстинктивно, на одних рефлексах, обхватил его бедрами, пытаясь найти опору в человеке, который только что его уничтожил.       Пара секунд — и он уже оказался впечатан в холодную, твердую поверхность стены.       Сейшу держал его на весу, его пальцы до синяков впивались в ягодицы «лота», цена которого только что упала до нуля. Теперь их лица были так близко, что Инуи видел каждый лопнувший от напряжения капилляр в глазах Коконоя. Он замер, вглядываясь в эту бездну, пытаясь отыскать там хоть тень того Хаджиме, которого он любил — искру тепла, намек на прежнюю связь. Но видел лишь животный, парализующий страх и растерянность человека, чьи золотые щиты рассыпались в прах.       Затем Инуи снова толкнулся, вжимаясь в него настолько плотно, насколько это было вообще возможно, заставляя ощутить себя продолжением друг друга.       Из сорванной глотки Хаджиме вырвался хриплый, гортанный звук — не то стон, не то мольба. Это было даже хуже, еще больнее, чем в миссионерской позе. Он попытался скорчить отчаянный взгляд, призывая к жалости, но не нашел ни капли сочувствия в глазах Инупи. Тот продолжал двигаться, на этот раз не в ритме, а в яростном, неумолимом напоре, раздвигая его ноги еще шире и вжимаясь в него с такой силой, что казалось, сломает.       — Ударь меня, — на выдохе простонал Хаджиме.       — Чего? — Сейшу уже слышал его раньше, но в этот момент видел перед собой человека, который чуть ли не рыдает — и теперь это.       — Ударь, — и Инуи шлёпнул его по ягодице. В ответ в ухо вдавился тот стон, что обычно вырывался у Хаджиме в моменты наслаждения, с придыханием и отчаянной мягкостью.       — Ещё, — сказал Коко, и Сейшу сделал ещё один шлёпок. Затем ещё. Ему даже нравились эти громкие короткие вскрики, которые немного оглушали, но в них было что-то разрушающе-прекрасное: лицо Коко — красное, на контрасте с пепельно‑белыми волосами; полусомкнутые мутные глаза; рот, постоянно открытый в стоне; язык, чуть высунутый. Казалось, что в нём что-то надломилось за этот короткий промежуток — и это изменение было пугающе реально.       — Кончи в меня... ты же скоро, да? — просьба прозвучала тихо, но удивительно настойчиво. Это было вразрез с прежними запретами Коко, с тем правилом, которое он всегда устанавливал.       Сейшу, оказавшись на грани, почувствовал, как его собственное тело отзывается на эту новую, отчаянную мольбу. Он усилил толчки, делая их широкими, мощными, безжалостными. Лопатки Хаджиме с каждым движением бились о стену, но он лишь сильнее вжимался в него, словно ища спасения в самом эпицентре бури.       — Скоро... — прорычал Инуи, вкладывая всю накопленную боль в каждое движение. — Очень скоро. И это будет твой первый и последний раз, когда ты будешь так меня просить.       В какой‑то момент Сейшу замер, впившись ногтями в бедра Коконоя, ощущая под пальцами дрожь его кожи. Через собственное напряжение, на грани, он услышал тихий, прерывающийся шёпот у самого уха:       — Ещё пару раз... мх... двинься ещё пару раз, — и Инуи, словно марионетка, снова послушался. Через силу, сквозь туман своего оргазма, он сделал это. На втором толчке Коко резко вздернулся, ударившись затылком о стену. По комнате прокатился протяжный, низкий стон. Мгновение спустя Хаджиме сжался вокруг члена Сейшу с такой силой, что у того перед глазами заморгали белые пятна.       — Эй! Не настолько же, — проронил Инупи, не в силах выдержать этот натиск одновременно с собственной чувствительностью.       Сейшу посмотрел вниз и на секунду замер. Он не ожидал, что Коконой будет способен на третий, а то и на четвертый оргазм. Тем не менее, хоть после предыдущих раундов его член не вставал — сейчас с него капала сперма.       Он бессильно повис на Инуи, его тело стало тяжелым — он едва держался, почти перестав опираться на него самостоятельно. Сейшу почувствовал, как последний прилив оргазма прошел по его телу, оставляя после себя лишь звенящую усталость. Он смотрел на обмякшее тело Хаджиме, на его покрасневшее от боли и возбуждения лицо, на волосы, слипшиеся от пота.       Инуи резко вышел из него. Тихий, хлюпающий звук, который оказался оглушительным в этой внезапно наступившей тишине. Тело Хаджиме, лишившись опоры, медленно, с длинным, протяжным стоном, опустилось на пол. Сейшу не попытался придержать его, не произнес ни слова. Его собственная разрядка была такой же пустой, как и этот номер, как и всё, что связывало их последние годы.       Он поднял свою одежду с пола — мятую, пахнущую их совместной болью, — и начал одеваться. Каждый шорох ткани, каждый щелчок пряжки казался чужим и слишком громким. Инуи повернулся к Коко, который так и лежал у стены, дрожа, но не от холода.       На его коже, там, где касались пальцы Сейшу, остались покраснения, почти синяки. На внутренней стороне бедер Хаджиме поблескивала красноватая влага, медленно стекая по ногам, словно слезы, которые он не мог себе позволить пролить. Инуи посмотрел на это — не с отвращением, не с жалостью, а с каким-то новым, тихим пониманием. Это было свидетельством их встречи, их разрушения, их искаженной близости.       Он подошел к двери и взял с вешалки свой байкерский жакет. Перед тем как открыть дверь, он на секунду обернулся.       — Ты останешься здесь? — спросил Инупи, и в его голосе не было ни упрека, ни жалости. Просто констатация факта.       Коко не ответил. Он лишь прижал ноги к груди, словно пытаясь собрать себя воедино, сохранить хоть какой-то след от этой ночи, от этого человека.       Сейшу ушел. Замок щелкнул, отсекая их друг от друга. Но когда он вышел на улицу, в сырой токийский воздух, он почувствовал на своих пальцах остаточный след смазки. Инуи посмотрел на них, и в этом простом, физическом ощущении было больше правды, чем во всех их словах и действиях. Это было напоминание о том, что их нельзя просто вычеркнуть. Часть себя они навсегда оставили друг у друга.