Эхо разбитых струн

Четыре года спустя после того, как мир раскололся надвое. Ледяной ветер с реки Янцзы пробирал до костей, но Тан Лици не чувствовал холода. Он стоял на палубе «Корабля десяти тысяч отверстий», вглядываясь в ночное небо. В руках он сжимал нефритовую флейту — единственное, что осталось от тех семи лет, которые он теперь называл сном. Пальцы сами нашли знакомые лады, и тихая мелодия полилась в пустоту. Это была песня, которую они сочинили вдвоём с А-Янем в первую весну его новой жизни. Тогда он ещё не знал, что такое предательство, не знал, что любовь может обернуться ненавистью. Где-то в городе, в мрачных залах «Двора Фэнлю», Лю Янь тоже не спал. Он перебирал струны пипы, и та отвечала рыданиями. Он ненавидел себя за то, что до сих пор помнит каждую ноту, каждый взгляд А-Ли, каждое прикосновение. Он поклялся уничтожить монстра. Но монстр носил лицо его самой большой любви. Семь лет. Четыре года вражды. И ни одного дня, когда бы они не думали друг о друге.

***

***

***

7 лет до трагедии. Башня Чжоуди, Цзянъань. Осень. Лю Янь впервые увидел его на закате. Фан Чжоу вернулся с очередного странствия не один. За его спиной, в тени вечерних сумерек, пряталось существо — иначе Лю Янь не мог его назвать. Грязные лохмотья, спутанные волосы, в которых странным образом мешались каштановые пряди и совершенно белые, словно первый снег. Огромные глаза смотрели настороженно, исподлобья — так смотрит затравленный зверь, готовый бежать или напасть. — А-Янь, — Фан Чжоу устало улыбнулся, — принимай гостя. Его зовут... впрочем, он и сам не помнит. Будем называть его пока Ацзибаньера Танцзя, как назвали в том храме, где нашли. — Сколько ему лет? — Лю Янь, уже известный в Цзянъане молодой лекарь, шагнул ближе. Существо дёрнулось назад. — Судя по всему, около шестнадцати-семнадцати. Но он не говорит. Вообще. Травма, или просто не хочет. Лю Янь кивнул, улыбнувшись той особенной мягкой улыбкой, которая позже станет для Тан Лици синонимом безопасности. — Не бойся, — сказал он незнакомцу. — Здесь тебя никто не тронет. Хочешь, я посмотрю твои раны? В ответ — тишина. Только злые, колючие глаза, в которых плескалась целая вселенная боли. Так началось это проклятое и благословенное семилетие.

***

Первые недели были трудными. Незнакомец (Лю Янь про себя называл его «дикий котёнок») отказывался от еды, если она была предложена прямо, и таскал со стола, когда думал, что никто не видит. Он не подпускал к себе ближе чем на три шага, шипел, если к нему тянулись. Спал в самом тёмном углу, свернувшись клубком. Фан Чжоу смотрел на это с философским спокойствием. — Время, А-Янь. Дай ему время. Он как непривитый саженец — если тянуть слишком сильно, сломается. Лю Янь слушался, но не мог просто ждать. Каждую ночь он оставлял возле угла, где спал найдёныш, миску с тёплой кашей и свежие бинты. Каждое утро миска была пуста, а бинты — аккуратно перемотаны поверх старых ран. Кто-то явно умел лечить себя сам. Через месяц случилось первое чудо. Лю Янь сидел в медитативном саду и играл на пипе. Мелодия лилась печальная, осенняя — о расставании, о вечном круговороте листьев. И вдруг он почувствовал чужое присутствие. Дикий котёнок стоял в трёх шагах, приоткрыв рот, и слушал. Впервые в его глазах не было страха или агрессии — только чистое, детское удивление. — Тебе нравится? — тихо спросил Лю Янь, не останавливая игры. Пауза. Потом хриплый, сорванный голос, который, казалось, не использовали годами: — Что... это? Лю Янь замер, но сумел не выдать своего потрясения. Он улыбнулся ещё теплее. — Это пипа. Музыкальный иструмент. Хочешь, я научу тебя? Незнакомец помотал головой, но сделал шаг ближе. Потом ещё один. К вечеру он впервые сел рядом с Лю Янем на скамью, почти касаясь плечом. — Мне нужно как-то тебя называть, — осторожно сказал Лю Янь, когда начало смеркаться. — Ты помнишь своё имя? — Нет. — Голос всё ещё был хриплым, но уже твёрже. — Тогда мы придумаем тебе новое. Хочешь? Молчание. Кивок. Лю Янь задумался, глядя на странные волосы нового друга: тёплый каштан у корней, плавно переходящий в белоснежные, вьющиеся локоны на концах. — Ты похож на иву, что склоняется над водой, — сказал он вдруг. — И на тайну, которую река хранит в своей глубине. Тан... Тан Лици. Как тебе? — Тан Лици, — повторил тот, словно пробуя на вкус. — Тан Лици. Хорошо. — А я — Лю Янь. Но для тебя я буду А-Янь. Если захочешь. И впервые за все эти недели дикий котёнок улыбнулся. Кривовато, неуверенно, но это была улыбка. — А-Янь, — выдохнул он. — Я буду... А-Ли? Можно? — Можно, А-Ли, — Лю Янь осторожно, боясь спугнуть, коснулся его спутанных волос. — Теперь ты не один.

***

Лю Янь был гениальным врачом. Фан Чжоу обучил его всему, что знал сам, но у А-Яня был особый дар — он чувствовал чужую боль как свою. Поэтому, когда Тан Лици впервые занемог (старая рана на боку воспалилась, поднялся жар), Лю Янь не отходил от него трое суток. — Не уходи, — прошептал Тан Лици в бреду, цепляясь за рукав халата. — А-Янь, не бросай... — Я здесь, — Лю Янь сжимал его ладонь, второй рукой меняя компресс. — Я никуда не уйду, А-Ли. Слышишь? Ты поправишься, и мы будем играть музыку. Я научу тебя играть на пипе. И на флейте. Всему научу. В ответ — только тяжёлое дыхание и золотые искры, мелькнувшие в глубине зрачков. Лю Янь решил, что ему показалось — игра света. Когда кризис миновал, Тан Лици открыл глаза и долго смотрел на осунувшееся лицо Лю Яня, задремавшего рядом на табурете. — А-Янь, — позвал он тихо. Лю Янь вздрогнул, проснулся, и его лицо озарилось такой радостью, что у Тан Лици перехватило дыхание. — Ты очнулся! Слава небесам, как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? — Ты не ушёл, — вместо ответа сказал Тан Лици. — Почему? Я же чужой, ты меня не знаешь. Лю Янь улыбнулся и осторожно убрал влажные пряди с его лба. — Теперь знаю. Ты А-Ли, и ты мой... друг. Друзей не бросают. Слово «друг» отозвалось в груди Тан Лици странным теплом. Он не знал, что это такое — иметь друга. Но хотел узнать. С этого дня началось настоящее приручение. Лю Янь лечил его старые раны, учил правильно питаться, спать в постели, а не в углу. Тан Лици впитывал каждое слово, каждое прикосновение, как иссохшая земля — первый дождь.

***

Фан Чжоу, наблюдая за их сближением, довольно улыбался. Он видел, как расцветает его младший ученик, как учится смеяться и шутить. Сам он взялся обучать Тан Лици игре на цине. — У тебя талант, А-Ли, — говорил старый мастер. — Твои пальцы сами находят нужные струны, словно ты играл когда-то в прошлой жизни. Может быть, ты был музыкантом до того, как потерял память? Тан Лици пожимал плечами. Прошлое было тёмной бездной, в которую он боялся заглядывать. Ему хватало настоящего. А в настоящем был А-Янь, который приносил ему новые книги по медицине и просил помочь с травами. Был А-Янь, который показывал ему звёздное небо и рассказывал легенды о созвездиях. Был А-Янь, который в холодные ночи укрывал его своим одеялом, а сам мёрз, но не жаловался. Однажды вечером Лю Янь достал новенькую нефритовую флейту. — Это тебе, — сказал он, протягивая инструмент. — Я сам её сделал. Из того нефрита, что нашли в горах к югу от Цзянъаня. Попробуй? Тан Лици взял флейту с благоговением. Она словно сразу стала продолжением его рук. Он поднёс её к губам и выдохнул — полился чистый, печальный звук. — Как красиво, — прошептал Лю Янь. — Сыграешь со мной? Они играли до рассвета. Пипа и флейта сплетались в немыслимые узоры, смеялись и плакали, говорили о том, о чём сами они не смели сказать вслух. Фан Чжоу слушал их с террасы и думал: «Из них выйдет великий дуэт. Жаль только, что мир так жесток...»

***

Шли месяцы. Тан Лици менялся. От дикого зверька остались только повадки — иногда он всё ещё вздрагивал от резких звуков и слишком долго смотрел в тёмные углы. Но теперь он улыбался, смеялся шуткам Лю Яня и даже начал дразнить его в ответ. — А-Янь, у тебя на рукаве пятно, — серьёзно говорил он, показывая пальцем. Лю Янь тут же начинал отряхиваться, а Тан Лици прятал улыбку в ладони. — Ах ты маленький обманщик! — Лю Янь хватал его в охапку и начинал щекотать. Тан Лици визжал и вырывался, но в его глазах плясали смешинки. В такие моменты они забывали, что один из них — гениальный лекарь, а другой — найдёныш без прошлого. Они были просто А-Янь и А-Ли, и это было главным. Лю Янь часто заплетал волосы Тан Лици в сложные косы, чтобы те не путались. Перебирая каштановые и белые пряди, он задумчиво говорил: — Странный у тебя цвет. Я такого ни у кого не видел. Будто осень переходит в зиму. И эти локоны... они словно живые. — Тебе не нравится? — Тан Лици напрягался. — Наоборот. Это красиво. Ты красивый, А-Ли. — Лю Янь говорил это спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, и у Тан Лици внутри всё переворачивалось. Он не знал, как называть это чувство. Он только знал, что когда А-Янь рядом, мир становится светлее, а когда уходит — наступает тьма.

***

Прошло два года. Тан Лици уже свободно говорил, читал медицинские трактаты и помогал Лю Яню в лечебнице. Фан Чжоу с гордостью называл его своим третьим учеником. Но самое главное — Тан Лици впервые в жизни чувствовал себя нужным. В день, когда они с Лю Янем закончили очередной сложный случай (спасли мальчика, упавшего с обрыва), А-Янь достал из рукава маленький свёрток. — Это тебе, А-Ли. В честь того, что ты стал настоящим лекарем. Тан Лици развернул ткань и ахнул. Внутри лежала нефритовая флейта — но не та, простая, а новая, искусно вырезанная, с серебряными узорами, изображающими волны и драконов. — Это... та самая? — выдохнул он. — Которую ты делал полгода? — Она самая, — Лю Янь смущённо улыбнулся. — Хотел, чтобы она была особенной. Для тебя. Тан Лици поднёс флейту к губам и заиграл — ту самую мелодию, которую они сочинили в первую осень. Его пальцы дрожали, но звук лился чистый, прозрачный, как горный ручей. Когда он закончил, Лю Янь шагнул к нему и осторожно, впервые по собственной инициативе, коснулся губами его лба. — Спасибо, А-Ли, — прошептал он. — За то, что ты есть. Тан Лици замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял глаза и встретил взгляд А-Яня — тёплый, бесконечно нежный, полный того самого чувства, которое он не умел назвать. — А-Янь... — выдохнул он. И тогда Лю Янь поцеловал его. В губы — легко, вопросительно, словно спрашивая разрешения. Тан Лици ответил. Потому что не мог иначе.

***

Их отношения стали тайной, которую они не афишировали, но и не скрывали особо. Фан Чжоу, заметив, как они смотрят друг на друга, только вздохнул и ничего не сказал. Кто он такой, чтобы становиться между двумя сердцами? Лю Янь и Тан Лици проводили вместе каждую свободную минуту. Они гуляли по ночному Цзянъаню, ели сладости на рынке, учились готовить (и постоянно сжигали еду). Лю Янь рассказывал Тан Лици о травах и болезнях, а Тан Лици удивлял его неожиданными вопросами, показывая недюжинный ум. — Ты слишком умный для своего возраста, — шутил Лю Янь. — Вот вырастешь — всех нас за пояс заткнёшь. — Я уже вырос, — обижался Тан Лици. — И я не хочу никого затыкать. Я хочу быть с тобой. Лю Янь с улыбкой притягивал его к себе и целовал в макушку. Иногда, в особенно страстные моменты, когда поцелуи становились глубже, а руки смелее, Тан Лици чувствовал странный жар внутри. Ему казалось, что в груди разгорается пламя, готовое вырваться наружу. Но Лю Янь всегда останавливался вовремя, шепча: «Не сейчас, А-Ли. Мы ещё успеем. Всему своё время». И Тан Лици доверял ему. Но однажды ночью, когда Лю Янь заснул рядом (они часто спали в одной комнате, потому что Тан Лици боялся темноты), с Тан Лици случилось нечто странное. Ему приснился сон — древний храм, золотые статуи, голос, зовущий его по имени, которое он не помнил. Он проснулся в холодном поту, и вдруг почувствовал, как всё его тело пронзает неведомая сила. В комнате вспыхнул свет. Лю Янь вскочил от сияния и увидел А-Ли, парящего в воздухе. Его волосы развевались, глаза горели чистым золотом, а на лбу пульсировала такая же золотая метка — древний символ, который Лю Янь никогда не видел. — А-Ли! — закричал он, бросаясь к нему. — А-Ли, очнись! Тан Лици дёрнулся, свет погас, и он без сознания рухнул на пол. Лю Янь подхватил его, прижимая к груди. Сердце бешено колотилось. Наутро Тан Лици ничего не помнил, но Лю Янь не мог забыть эти золотые глаза.

***

Фан Чжоу, узнав о случившемся, побледнел и велел Лю Яню молчать. Он заперся в своей библиотеке на три дня, а когда вышел — выглядел постаревшим на десять лет. — А-Янь, — сказал он тихо, — я должен тебе кое-что рассказать. Много лет назад я сражался на пике Тяньду с существом, которое называло себя Ицю Иньянь. Оно было потомком древнего небесного клана, обладало чудовищной силой и хотело уничтожить мир людей. Я думал, что убил его. Но, видимо, я ошибался. — При чём здесь А-Ли? — Лю Янь уже догадывался, и от этой догадки у него холодело внутри. — Метка на его лбу... золотые глаза... это признаки избранного сына клана. Того, кто унаследует силу Ицю Иньяня. А-Ли не просто потерявший память найдёныш. Он — наследник древнего зла. Или добра? Я не знаю. Пророчества говорят по-разному. — Но он не злой! — Лю Янь вскочил. — Он самый добрый, самый чистый человек, которого я знаю! Он лечит детей, он плачет над ранеными птицами, он... — Я знаю, — Фан Чжоу поднял руку. — Я не говорю, что он зло. Я говорю, что в нём течёт кровь, которая может стать проклятием. За ним будут охотиться. Его будут бояться. И если он не научится контролировать свою силу, она погубит его и всех вокруг. Лю Янь сжал кулаки. — Я не дам его в обиду. Никому. Я научу его контролировать эту силу. Я буду рядом всегда. Фан Чжоу грустно улыбнулся. — Знаю, А-Янь. Именно поэтому я надеюсь, что у вас всё получится.

***

После того случая Тан Лици узнал правду о своём происхождении. Он воспринял её спокойнее, чем ожидали Лю Янь и Фан Чжоу. — Значит, я потомок какого-то древнего клана, — сказал он, пожимая плечами. — Ну и что? Я всё равно А-Ли. И я хочу быть с А-Янем. Всё остальное неважно. Лю Янь обнял его, чувствуя, как от этих слов тает лёд в груди. Они начали тренировки. Лю Янь, как врач, изучал древние трактаты о ци и пытался найти способ помочь Тан Лици контролировать выбросы энергии. Фан Чжоу обучал его медитации и техникам сдерживания. Тан Лици учился призывать и убирать золотую метку, направлять силу в алые ленты, которые могли стать оружием или защитой. Прошло ещё пять лет. Тан Лици стал молодым мужчиной, красивым и сильным, с теми же странными волосами и загадочными глазами. Лю Янь всё так же любил его — только теперь эта любовь стала глубже, спокойнее, надёжнее. Они были друг у друга всем. Их отношения уже давно вышли за рамки тайных встреч. Фан Чжоу благословил их, и они жили как семья — учитель, старший брат, средний и младший, связанные не только кровью, но и чем-то большим. Лю Янь часто думал о том, как изменился А-Ли за эти годы. Из дикого котёнка он превратился в грациозного, уверенного в себе человека. Он научился смеяться, шутить, даже флиртовать. — А-Янь, — говорил он, игриво касаясь его руки, — а помнишь, как ты боялся ко мне подойти? А теперь я каждый день сплю в твоей постели. — Нахал, — беззлобно отвечал Лю Янь, притягивая его к себе. — Это ты ко мне пришёл, между прочим. — Ну да, пришёл и остался. И никуда не уйду. Они целовались под луной, играли музыку для звезд, лечили больных и жили — просто жили, не зная, что идиллия скоро рухнет.

***

Трагедия случилась неожиданно. Фан Чжоу тяжело заболел. Лю Янь, Тан Лици и Фу Чжумэй делали всё возможное, но старая рана, полученная в битве на пике Тяньду, открылась, и яд, дремавший годами, начал убивать учителя. — Не тратьте силы, — шептал Фан Чжоу, когда они метались вокруг него. — Я прожил хорошую жизнь. Я видел, как вы выросли. Я счастлив. — Нет! — Тан Лици сжал его руку. — Учитель, не уходи. Я не дам тебе уйти. В его глазах вспыхнуло золото. — А-Ли, нет! — закричал Фан Чжоу, понимая, что тот хочет сделать. — Ты не знаешь, чем это грозит! — Я знаю, — спокойно ответил Тан Лици. — Я сохраню ваше сознание в сердечном кристалле. Он будет жить внутри меня. Мы найдём способ вас исцелить. — Это запретная техника! Если кристалл останется в тебе, ты... — Я справлюсь, учитель. Доверьтесь мне. Фан Чжоу хотел остановить его, но Тан Лици уже начал ритуал. Золотое сияние окутало его и Фан Чжоу. Алые ленты вырвались из рук Тан Лици, обвивая тело учителя. И в тот момент, когда свет достиг пика, когда сердечный кристалл Фан Чжоу перешёл в грудь Тан Лици... Дверь распахнулась. На пороге стоял Лю Янь. Тот самый Лю Янь, который должен был быть в другом крыле башни, но что-то привело его сюда именно сейчас. Он увидел окровавленные руки А-Ли, увидел тело Фан Чжоу, увидел, как золотой свет угасает. И в его глазах померкло всё. — Что... что ты сделал? — прошептал он. — А-Ли... ты убил его? — Нет, А-Янь, я... — Ты вырвал его сердце! — закричал Лю Янь, и в этом крике была вся боль семи лет. — Ты монстр! Ты всегда им был! А я, дурак, любил тебя! — А-Янь, послушай! — Тан Лици шагнул к нему, но Лю Янь отшатнулся, как от прокажённого. — Не подходи! Не смей называть меня так! Ты убил нашего учителя! Ты... ты зло, о котором говорили пророчества! И я... я поклялся, что уничтожу тебя, если ты станешь монстром. Я поклялся! Он выбежал в ночь, а Тан Лици остался стоять над телом Фан Чжоу, чувствуя, как внутри бьётся два сердца — его собственное и сердце учителя, которое теперь навсегда будет напоминать ему о том, что он потерял.

***

***

***

Четыре года спустя. Тан Лици стоял на палубе «Корабля десяти тысяч отверстий» и смотрел на город. В руках он сжимал нефритовую флейту — подарок А-Яня, который теперь стал его единственным оружием и единственным утешением. Он знал, что Лю Янь создал «Двор Фэнлю». Знал, что тот охотится за ним, что готов уничтожить весь мир, лишь бы добраться до «монстра». И Тан Лици не защищался. Не объяснял. Потому что какое объяснение сможет залечить рану в сердце А-Яня? Иногда по ночам он слышал эхо далёкой пипы. Лю Янь играл ту самую мелодию, которую они сочинили вместе. Играл с ненавистью, с болью, с любовью, которую не мог вытравить. — Чтобы убить монстра... ты сам стал одним из них, — прошептал Тан Лици в пустоту. — А-Янь, я — зло, поэтому не понимаю, почему добрый человек тоже стал таким... Из-за меня? Флейта в его руках дрогнула, и тихая нота полилась в ночь. Ответа не было. Где-то в городе Лю Янь остановил игру и прислушался. Флейта А-Ли... Он узнал бы этот звук из тысячи. И, ненавидя себя за это, он почувствовал, как глаза защипало от слёз. — А-Ли... — прошептал он в темноту. — Почему? Почему ты не объяснишь? Почему позволяешь мне ненавидеть тебя? Но ответа не было. Только ветер и звёзды, равнодушные к людским драмам. На палубе корабля появилась новая фигура. Чи Юнь — бывший выходец из преступного мира, нанявшийся к Тан Лици в телохранители. Он молча встал рядом, глядя на город. — Тан Лици, — тихо сказал он, — ты снова играл ту мелодию. — Да, — Тан Лици убрал флейту. — Это всё, что у меня осталось. Чи Юнь ничего не ответил. Он только поклялся себе, что однажды найдёт способ всё исправить. Даже если для этого придётся пройти через ад. В другом конце города, в тайном убежище «Двора Фэнлю», Шэнь Ланьхунь, наёмный убийца, получил очередной заказ. Цель — Тан Лици. Заказчик — Лю Янь. Шэнь Ланьхунь усмехнулся, прочитав досье. Любовники, ставшие врагами. Старая, как мир, история. Но платят хорошо — значит, будет работа. А где-то в тени пряталась девушка с печальными глазами. Ашуй, сестра Фан Чжоу, только что узнавшая правду о смерти брата. Она смотрела на портрет Тан Лици, который ей передали, и не знала, плакать ей или ненавидеть. Потому что этот человек носил в себе сердце её брата. И потому что в его глазах было столько боли, что она не могла не чувствовать к нему жалости. Семь лет любви и дружбы. Четыре года вражды. И ни одного дня, когда бы они не думали друг о друге.