TV-HELL (Again??)

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ СИСТЕМЫ...] [ДАТА ВНУТРЕННЕГО ЧАСОВОГО МЕХАНИЗМА: #₽ ##₽@@# 2@@@ ГОДА] [СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ В СЕКТОРЕ ПАМЯТИ] [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: УТЕЧКА ОХЛАЖДАЮЩЕЙ ЖИДКОСТИ] Сколько времени я уже гнию в этой беспросветной, смердящей неоном помойке? По моему внутреннему, постоянно сбоящему календарю сейчас весна... Начало нулевых. Эпоха диал-ап интернета, громоздких мобильников и гранжа, если, конечно, мой процессор окончательно не поплавило от местного кислотного смога. Я сидел в своей гримерке. Это была даже не комната, а настоящий бункер, защищенный метровыми свинцовыми стенами, проложенными звукоизоляцией. И все равно она насквозь пропахла дешевым куревом, жженой изоляцией, застарелым отчаянием и машинным маслом, которое я глушил вместо алкоголя. Металлические пальцы отстукивали рваный, истеричный ритм по поверхности толстого стеклянного стола. Цок. Цок.. Цок... Звук эхом отбивался от голых бетонных стен. Я медленно, со скрипом шейного шарнира, опустил взгляд на свои руки. Вернее, на то громоздкое, промышленное уродство, которое теперь заменяло мне конечности. Толстенные, покрытые ребристой резиной черные кабели, грубо стянутые ржавыми железными скобами. Никакой кожи. Никаких отпечатков пальцев. Никакого тепла. Только гидравлика, сервоприводы и острые, лязгающие щипцы манипуляторов, способные перекусить стальную арматуру. Внутри моего тяжелого, неповоротливого корпуса, где-то за переплетением высоковольтных проводов и кулеров, вдруг противно, до тошноты защемило. Это не была физическая боль. Это был фантомный зуд. Я снова попытался вспомнить... Я закрыл «глаза», приглушив яркость экрана до минимума. В темноте матрицы начали всплывать обрывки. Серверная. Глухой, ровный, успокаивающий гул промышленных кондиционеров. Бесконечные ряды мигающих зеленым коммутаторов, сплетения витой пары. Это я помнил четко. Я был сисадмином. Я помнил холодный линолеум под кроссовками. Помнил крошечную комнату отдыха где-то в подвале телецентра. Запах пиццы из микроволновки. Ребят, с которыми мы до утра рубились в игры. Я помнил вкус кофе когда общался с кем-то важным для меня... Но их лица... Их лица были стерты. Выжжены из кода. Они были замылены, искажены помехами, словно на зажеванной, старой VHS-кассете, которую пропустили через магнит. Как их звали? О чем мы говорили в ту последнюю ночь? Кто из них одолжил мне сотню до зарплаты? А я сам? Кем, черт возьми, был я вне этой холодной серверной? Была ли у меня жена? Дети? Собака, которая ждала меня дома? Я помнил только пыльные полки в какой-то тесной квартире, заставленные коллекцией, которую я маниакально собирал и оберегал. Но что это было?! Старые радиодетали? Комиксы? Кассеты? Пустота. Абсолютная, зияющая, черная дыра на месте моей личности. У меня забрали не просто жизнь. У меня забрали меня. — Вспомни... — прохрипел мой встроенный динамик. Звук сорвался на оглушительный визг модемного соединения, от которого завибрировали стекла. — ВСПОМНИ, КУСОК ТЫ ДЕРЬМА! Я вскочил. Тяжелый стул с грохотом отлетел к стене. Я впился лязгающими манипуляторами в собственную грудь. Металлические пальцы прорвали дорогую ткань бордового фрака, подцепили толстый пучок проводов, заменяющий мне ключицу, и с первобытной яростью рванули на себя. Изоляция с сухим треском лопнула. Сноп ослепительно-синих искр брызнул во все стороны, обжигая стальной корпус и оставляя в спертом воздухе гримерки резкий запах озона и паленой резины. Система охлаждения взвыла сиреной. Предупреждающие баннеры красным спамом заполнили мой внутренний интерфейс. Боль — настоящая, синтетическая, обжигающая боль — пронзила процессор. Но она была ничем, просто фоновым шумом по сравнению с этой сводящей с ума, всепоглощающей амнезией. Я хотел чувствовать! Я хотел вырвать этот поврежденный жесткий диск прямо из своей грудной клетки, растоптать его, лишь бы больше никогда не пытаться вспомнить стертые лица людей, которых я, возможно, любил! Я зарычал, наотмашь ударив себя тяжелым стальным кулаком по стеклу кинескопа. Раз. Второй. Удар потряс весь мой корпус. По толстому стеклу поползла тонкая паутинка трещин, искажая плавающую на экране заставку DVD. Из-под поврежденного шейного шарнира потекла густая, черная машинная смазка, капая прямо на разорванную белую рубашку. Я разрушал себя. Я ненавидел это тело. Я ненавидел этот мир. Я ненавидел АД! Пик. Пик.. Пик... На стене, над бронированной дверью, заморгала кроваво-красная лампа. Резкий зуммер ударил по аудиорецепторам. До начала прямого эфира — тридцать секунд. Я замер, тяжело дыша. Мои кулеры выли на максимальных оборотах, с надрывом прогоняя горячий воздух через решетки радиатора на спине. Искрящиеся провода на груди жалобно шипели, роняя капли расплавленной меди на пол. Эфир. Шоу. Это было единственное, что не давало мне окончательно свихнуться в этом забытом богом месте. Если я остановлюсь, если я позволю тишине заполнить мой разум — я сойду с ума. Я медленно, с усилием разжал окровавленные в машинном масле кулаки-манипуляторы. Запихнул искрящиеся, оголенные провода обратно под рубашку, наглухо застегнув изуродованный бордовый фрак. Смахнул стеклянную крошку с широких плеч. Экран на моем лице моргнул, прогоняя статику и боль. Я принудительно скрыл трещины на стекле за яркой, слепящей матрицей и загорелась холодным, ровным светом. Эмоции спрятаны в карантин. Боль заархивирована. Безумие поставлено на паузу. Пора делать рейтинги...

***

Красный, немигающий глаз главной камеры бездушно смотрел на сцену. В огромном павильоне студии было темно и холодно. Только один узкий, сфокусированный луч прожектора пробивал густой полумрак, освещая старое, облезлое стоматологическое кресло, намертво прикрученное анкерными болтами к бетонному полу. Вокруг валялись мотки кабелей, пятна засохшей крови и осколки старого реквизита. В кресле, намертво пристегнутый толстыми, потрескавшимися кожаными ремнями, сидел грешник. Тощий, бледный, болезненного вида урод с тремя глазами, расположенными вертикально на лбу, и серой рыбьей чешуей на шее. В его пасть был жестоко вставлен хромированный расширитель, ломающий челюстные суставы и не дающий закрыть рот. Слюна, смешанная с кровью от порванных губ, ручьем текла ему на грязную майку. Он мычал, дергался, сдирая кожу на запястьях до мяса. Это был просто живой реквизит. Кусок пушечного мяса, ожидающий своей роли в моем спектакле. В абсолютной, давящей тишине пустой студии внезапно раздался закадровый смех. Искусственный, синтетический хохот аудитории, записанный еще на магнитную ленту где-то в семидесятых годах. Ха-ха-ха-ха! Звук резал слух своей картонной фальшивостью на фоне неподдельного, животного ужаса в глазах пленника. Я ненавидел настоящих зрителей в студии. Они были слишком хаотичны. Слишком грязны. Я предпочитал мертвую, контролируемую иллюзию классического телевидения. С оглушительным треском вспыхнул основной свет. Я шагнул в кадр, заслоняя своей массивной фигурой софиты. На моем широком кинескопе с характерным электронным щелчком включилась широкая, пиксельная, невыносимо бодрая улыбка из черно-белых мультфильмов. — ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, А-А-А-АД! — мой голос, пропущенный через жесткий, режущий дисторшн, ударил по студийным микрофонам с такой силой, что индикаторы на пультах ушли в красную зону. Снова включилась аудиодорожка с записью бурных оваций, свиста и топота ног. — Добро пожаловать на самое независимое, самое кровавое и самое честное шоу на всем кольце Гордости — «СЧАСТЛИВАЯ АНАТОМИЯ»! С вами ваш бессменный ведущий! Тот, кого не смогли стереть из сетки вещания ни пули наемников, ни корпоративные конкуренты с их плоскими экранами! Я — ФИЛИПС! Камера на кране плавно, по-хищному наехала на меня. Я театрально раскинул руки, а затем указал тяжелым манипулятором на дрожащего демона. — Встречайте нашего сегодняшнего гостя! Это Тодд! — я подошел вплотную, тяжело, со звоном металла похлопав Тодда по плечу. Тот зажмурился, ожидая удара. — Тодд решил, что он — гений криминального мира. Тодд подумал, что воровать медные кабели с моих ретрансляторов — это отличный стартап! Закадровый голос выдал коллективное, насмешливое «Оу-у-у-у». — М-м-м-мм-м!! — отчаянно заверещал Тодд, пытаясь выплюнуть железку. Его три глаза были полны слез. Он молил о пощаде. — Что ты говоришь, друг мой? Хочешь откупиться? Хочешь прощения и второй шанс? — я резко развернулся, указывая обеими руками вглубь сцены. Свет мгновенно сфокусировался там. Оно возвышалось позади меня, словно древний, языческий алтарь жертвоприношений. Огромное, трехметровое Колесо Фортуны. Деревянное, обитое по краям позеленевшей медью, покрытое въевшимися буро-черными пятнами, которые уже не брала ни одна кислота. На каждом из двадцати секторов красовался милый, пастельных тонов мультяшный рисунок человеческого органа. — Правила прежние, дамы и господа! — я запрыгнул на постамент. Доски угрожающе скрипнули под моим весом. — Я кручу барабан. На что укажет счастливая стрелка — то мы у нашего дорогого Тодда и забираем. Прямо здесь. Прямо сейчас. В прямом эфире! И, разумеется, без наркоза! Если он вырубается от болевого шока... о, мы никуда не торопимся! Мы ждем, пока он очнется, и крутим Колесо снова! Из динамиков грянул записанный скандирующий рев толпы: «КРУ-ТИ! КРУ-ТИ! КРУ-ТИ!» Я сжал манипулятором отполированную ручку и с гидравлической силой дернул барабан вниз. Тррр-тррр-тррр-тррр... Деревянный указатель звонко и жестоко бил по толстым гвоздям-разделителям. Колесо превратилось в сплошное смазанное пятно. В студии повисла искусственная тишина, прорываемая лишь жужжанием камер и жалким скулежом Тодда, который уже обмочился прямо в кресле. Трр... трр... трр... Скорость падала. Стрелка проползла мимо сектора "Правый глаз". Закадровый вздох невероятного облегчения. Тр... Клац... Колесо остановилось. Из колонок ударили победные фанфары. Стрелка указывала на очаровательный рисунок печени, перевязанный праздничным красным бантиком. — О-О-ОУ! — я всплеснул руками. На моем экране вспыхнули яркие пиксельные конфетти. — Сектор «ПЕЧЕНЬ» на барабане! Какая ирония, не правда ли?! Из-под бетонного пола с тихим, змеиным шипением пневматики медленно поднялся хромированный хирургический столик. На его белоснежной, стерильной ткани лежал только один инструмент. Веселье на моем лице мгновенно испарилось. Улыбка пропала. Кинескоп потух на секунду, а когда включился — на нем горел лишь тусклый, серый прямоугольник. Мертвый, машинный взгляд. В студии стало ощутимо холоднее. Я подошел к столику и бережно, почти с благоговением взял инструмент в руку. Это был скальпель. Но его лезвие не было стальным. Оно было выковано из полупрозрачного металла, который светился изнутри мягким, убийственно-белым светом. Ангельская сталь. Оружие Истребителей. Металл, который не просто режет демоническую плоть. Он убивает саму душу. Раны от него никогда не заживают, не регенерируют. Он оставляет вечные, гниющие уродства. Коммерческая улыбка на долю секунды вернулась на мой экран. — Знаете, дорогие телезрители... спонсор нашего сегодняшнего хирургического стола — великолепная Кармилла Кармайн. Оружие из ангельской стали. Потому что если уж мстить, то месть должна быть вечной, — сухо, как автоответчик, проговорил я рекламную интеграцию. Я подошел к Тодду вплотную. От него несло мочой, потом и концентрированным, первобытным ужасом. Я приставил светящееся, излучающее тихий гул лезвие прямо к его грязной майке на животе. Ткань начала дымиться от одного прикосновения металла. Я медленно повернул свой тяжелый, потрескавшийся экран прямо в красный глазок главной камеры. Мой голос упал до низкого, инфразвукового рычания, от которого задрожали микрофоны. — Вокс... Я знаю, что ты смотришь это, кусок корпоративного пластика. Сидишь в своей башне и мониторишь рейтинги. Смотри внимательно. Смотри, как я работаю. Смотри, что будет с теми кто мешает мне. Я резко развернулся и с невероятным размахом вонзил сияющее ангельское лезвие Тодду прямо под правые ребра, пробивая кожу, мышцы и кости. Звук, который издал грешник, невозможно описать. Это был не крик плоти. Это был оглушительный, пронзительный визг сгорающей заживо души. Черная, густая кровь фонтаном ударила мне в грудь, заливая мой идеальный фрак, обжигая искрящиеся из-под ткани провода и смешиваясь с моим собственным машинным маслом. Я с садистским удовольствием провернул светящееся лезвие внутри его тела, ломая хрящи, и наклонился к самому его уху. Моя внутренняя пустота требовала больше криков, чтобы заглушить тишину. — При жизни ты ведь был таким успешным бизнесменом, правда, Тодд?! — заорал я прямо сквозь его нечеловеческие вопли, вдавливая скальпель все глубже и глубже. Экран на моем лице вспыхнул агрессивным, багровым цветом. — Подделывал тормозные колодки для школьных автобусов! Выигрывал муниципальные тендеры, экономил копейки на материалах, да?! ХРУСТЬ. Лезвие задело позвоночник. — А-А-А-А-А-А-А-А! — неистово верещал Тодд, захлебываясь собственной кровью, пузырящейся на губах. Его глаза закатились. — ДЕВЯТЬ ДЕТИШЕК, ТОДД! — мой голос гремел, отражаясь от бетонных стен, как гром. — Девять маленьких, закрытых гробиков из-за твоей сраной экономии! Спорим, их родители выпили очень много успокоительного после похорон?! А что пьют здесь, в Аду, чтобы забыться, а?! Правильно, самое дешевое, токсичное тяжелое пойло! И как же ты теперь будешь бухать без своей печени, ублюдок?! КАК ТЫ ЗАГЛУШИШЬ ИХ КРИКИ В СВОЕЙ ТУПОЙ БАШКЕ, ЕСЛИ Я ВЫРЕЖУ ТВОЙ ФИЛЬТР?! Я рванул ангельское лезвие на себя, с влажным, мерзким звуком вскрывая брюшную полость от ребер до паха. Тодд дернулся в последний раз, его мышцы свело судорогой, и он обмяк, тяжело повиснув на ремнях. Но он не был мертв. Его три глаза все еще безумно вращались, не в силах закрыться или отключиться от парализующей боли ангельского оружия. Он будет чувствовать это каждую секунду своего жалкого существования. Закадровые аплодисменты и свист ревели из колонок. Индикаторы рейтингов на моих внутренних мониторах пробивали потолок, зашкаливая от количества подключений. Моя зияющая пустота внутри на пару жалких секунд заполнилась его чудовищными страданиями. Я стоял, тяжело дыша, в луже дымящейся черной крови. В левом манипуляторе я сжимал пульсирующий, истекающий желчью кусок его плоти. Я медленно поднял взгляд на объектив центральной камеры. — Мы прервемся... — прохрипел я, чувствуя, как адреналин начинает отпускать, оставляя после себя лишь пепел. — На короткую рекламную... па... БУУУУУУУУУУУУУУУМ!!! Слова застряли у меня в динамике. Огромная, несущая бетонная стена студии, находившаяся прямо за операторскими кранами, просто перестала существовать в одно мгновение. Оглушительный, чудовищной силы взрыв потряс все здание. Пол ушел из-под ног. С потолка обрушился град штукатурки, кирпичей и кусков разорванной арматуры. Многотонные студийные софиты с металлическим визгом сорвались со своих креплений, разбиваясь о сцену вдребезги и рассыпая снопы искр. Ударная волна — плотная, горячая стена сжатого воздуха — ударила меня в грудь, сбив с ног и швырнув на залитый кровью паркет, как тряпичную куклу. Густой, едкий дым, бетонная пыль и резкий запах взрывчатки мгновенно заполнили огромное пространство. Завизжали уцелевшие пожарные сигнализации. В ушах стоял пронзительный высокочастотный звон. Я лежал на спине, глядя в пробитый потолок. Мой кинескоп дико искрил, выдавая ошибки системы. Я медленно, со скрипом помятых, скрежещущих шарниров, перевернулся и с трудом поднялся на одно колено, опираясь манипулятором о пол. Сквозь густую, оседающую пыль и дым пробилось яркое, технологичное, неоново-голубое свечение. В огромной, дымящейся бреши, где раньше была стена, показался высокий силуэт. Он шагал ровно, уверенно, ступая прямо по обломкам бетона своими начищенными туфлями. На нем был безупречный, стильный костюм-тройка, не испачканный ни единой пылинкой. А вместо головы у него сиял сверхсовременный, плоский, невероятно тонкий плазменный экран. На этом экране сейчас горела издевательская, высокомерная, абсолютно контролируемая цифровая ухмылка в высоком разрешении. Кибер-абориген. Монополист. Телевизионный демон, возомнивший себя богом медиа-индустрии Ада. Вокс пожаловал в гости. Лично. Он остановился на краю образовавшегося кратера, оглядывая разрушенную студию, окровавленного Тодда и меня, стоящего на коленях среди мусора. — Какое же... отвратительно дешевое шоу, Филипс, — раздался его голос. Идеально чистый, синтетический, отполированный автотюном до тошнотворной идеальности. Он разносился эхом по разгромленной студии из скрытых динамиков, заглушая вой сирен. Вокс поправил галстук-бабочку. — Формат 4:3 давно устарел. Я решил, что пора тебя закрывать... Окончательно.