Der Vogel in Rippenkäfig

Последний выстрел прозвучал резко, громко и беспощадно. Звук его отразился от холодных бетонных стен, пронёсся в воздухе, смешиваясь с дыханием присутствующих и затих где-то под низким потолком тренировочного стрельбища. Наступила тишина. Взгляд тёмных зелёных глаз скользнул по толпе новобранцев сзади и, не уловив в их глазах ничего, что привлекло бы внимание обладателя, остановился на последнем из них. Эрен даже не взглянул на мишень — он знал, что последняя пуля, как и все четыре до нее, легли точно в цель. Новобранцы стояли неровной шеренгой. Пятнадцать человек. В основном марлийцы, и пара ребят с нашивкой "Искупленцев" — элдийских выходцев из концлагерей, которых первыми отправят на убой в случае начала большой войны. Все они смотрели на Эрена по разному: кто-то с отвратительно скрываемым презрением, кто-то с любопытством, кто-то с тупым равнодушием человека, уставшего от военной муштры. — Вопросы? — прозвучало тихо, но слышал каждый из находящихся на тренировке. Вопросов не было. Новобранцы молчали. Эрен вновь скользнул взглядом по лицам, остановившись на одном, светловолосом, голубоглазом, наглом до омерзения. Унтер-офицер с фамилией Хайнц на нагрудной нашивке. Он стоял, чуть выдвинув подбородок, и смотрел на Эрена с тем самым выражением, которое последний научился распознавать ещё в детстве. Смесь брезгливости и пробивающего потолок чувства собственного превосходства. Так обычно смотрят на породистого пса, который вдруг зарычал на хозяина. — Раз уж вопросов нет, — Эрен кивнул на стойку с пистолетами, — тогда вперёд. Хайнц, приступайте. Унтер шагнул вперед, взял пистолет, проверил магазин, встал на огневой рубеж. Движения у него были правильные, выученные, отточенные до автоматизма, но Эрен заметил, как он передернул затвор с излишней силой. Нервничает или злится. Или и то, и другое. Эта небольшая деталь заставила Йегера изогнуть уголок губы в едкой ухмылке. Такие люди как Хайнц в принципе терпеть не могут, когда кто-то другой оказывается лучше них в том или ином ремесле, но а если этот «кто-то» ещё и эльдийское отродье — вообще иной разговор. Хайнц поднял пистолет, прицелился, выстрелил. Еще раз. Еще. Пять выстрелов, как и у Эрена. Когда мишень подъехала ближе по тросу, стало видно: три попадания в «девятку», одно в «восьмерку» и одно вообще в край силуэта. — Неплохо, — сказал Эрен ровным тоном. — Но разброс великоват. Следите за дыханием. Хайнц положил пистолет на стойку и, не оборачиваясь, бросил вполголоса, но так, чтобы слышали все: — Говорят, элдийская кровь лучше чувствует отдачу. Звериное чутье. В помещении стало тихо. Даже слабенькая вентиляция под потолком, казалось, затихла. Эрен ничего не ответил. Его лицо будто бы совершенно не изменилось, и только пальцы, поправлявшие воротник кителя, на долю секунды сжались сильнее, чем требовалось. Никто этого, однако, не заметил. Он подошел к стойке, взял пистолет Хайнца. Взвесил в руке. Выщелкнул магазин, осмотрел патронник. Потом достал из кармана чистую ветошь, которую он всегда носил с собой, армейская привычка — и провел по внутренней части ствола. Ткань потемнела от порохового нагара. — Унтер-офицер Хайнц. — начал Эрен, не повышая голоса и глядя прямо в голубые глаза напротив. — Начищенное оружие — признак высокой дисциплины, неотъемлемой части достоинства марлийской объединенной армии. Даже «зверьё» хорошо знакомо с этим фактом. Прошу перечитать устав и быть внимательнее к состоянию своего оружия. Он положил пистолет обратно на стойку и окинул взглядом остальных. Взгляд у Эрена был спокойный, почти ленивый, но Хайнц побледнел. Что-то в этом взгляде заставило его отвести глаза первым. — Смена закончена, — сказал Эрен, обращаясь уже ко всем. — Сдать оружие, получить у сержанта Крюгера наряды на чистку. Завтра в семь на плацу. Он развернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа или какой бы то ни было реакции. За спиной послышался шорох — новобранцы зашевелились, загремели затворами, но Эрен уже покинул помещение, прикрыв за собой деревянную дверь, закрывшуюся с глухим, тихим стуком. Он прислонился к бетонной стене блока, прикрыв уставшие веки и шумно выпустив воздух через нос. Нехватка сна давала о себе знать, ещё и постоянная фоновая конфронтация с «чистыми» марлийцами, на деле не представляющими из себя чуть меньше, чем ничего. Это раздражало. Но кому, как не почётному марлийцу, Эрену Йегеру, дослужившемуся до лейтенанта объединенной марлийской армии, знать, как держать лицо даже в такой ситуации. Жутко хотелось закурить. Эрен оттолкнулся от стены и пошел по коридору. Шаги звучали глухо — низкие каблуки армейских сапог будто тонули в пористом бетоне пола, истертом тысячами таких же шагов до матовой серости. Стены здесь были выкрашены в цвет, который в штабе называли «благородный марлийский хаки», а на деле — нечто среднее между болотной тиной и старой листвой. Краска местами вспучилась от сырости, обнажая серую штукатурку. Вентиляция гудела где-то под потолком низким непрерывным звуком, от которого через час уже начинало дико ломить в висках. Воздух был пропитан химией, которой обрабатывали поверхности, нагретой пылью и чем-то металлическим — может, от труб отопления, может, от оружейной смазки, которую приносили на одежде солдаты. Запах въедался в ткань кителя, и Эрен давно уже перестал его замечать, но иногда, после долгого дня, чувствовал его на своей коже, когда умывался перед сном. Он свернул в левое крыло, где располагались кабинеты административного состава. Коридор здесь был шире, но светлее не становился — лампы под потолком горели вполнакала, экономили электричество. Некоторые из них мигали, действуя на нервы. На стенах через равные промежутки висели плакаты в деревянных рамках под стеклом. «Бдительность — залог безопасности Империи». «Болтун — находка для врага». «Элдийский вопрос — вопрос выживания Марли». На последнем плакате пропагандистский художник изобразил элдийца — карикатурно, с выпученными глазами и длинными руками-щупальцами, тянущимися к горлу марлийской женщины с ребенком. Краски уже поблекли, но лицо женщины все еще было ярким. Выражало животный страх перед «зверьём». Каждый раз, как Йегер проходил мимо этого плаката, он задумывался об одном: марлийцы так рьяно доказывают свое превосходство над эльдийцами, но при этом изображают на плакатах страх перед ними. Что-то не складывалось. Эрен прошел мимо, не замедляя шага. Его взгляд скользнул по плакату в последний раз и ушел в сторону, к двери с табличкой «Полковник К. Кальви. Департамент внутренней безопасности». Он остановился. Поправил воротник — ткань под пальцами была жесткой, чуть влажной от пота, хотя в коридоре стоял холод. Подумал о рапорте, который Кальви ждал уже неделю. «Настроения в элдийском квартале». Эрен сжимал челюсти каждый раз, когда садился за этот документ. Писать было нечего — точнее, писать было что, но это он не мог доверить бумаге. Что люди в гетто голодают. Что дети ходят с синяками от патрульных дубинок. Что старики шепчутся по углам о «Крыльях Свободы», и в их противозаконных шепотках можно было услышать больше надежды, чем отражения страха. А ещё что он сам подобрал в порту листовку и не выбросил ее. Листовка. Эрен сунул руку в карман кителя, скользнув пальцами по шершавой ткани. Пальцы нащупали сложенную вчетверо бумагу — тонкую, дешевую, с оборванным краем. Он не вынимал ее наружу. Просто прикоснулся, убедился, что на месте. Глупо и опасно было хранить такую вещь при себе, будучи по крови эльдийцем, но выбросить рука не поднималась. Может, он хранил ее как доказательство самому себе, что не один такой. Может, как напоминание, что когда-нибудь придется сделать выбор. А может, просто не нашел подходящего места, где можно избавиться от улики, не привлекая внимания. Он выдохнул — медленно, через нос, чувствуя, как почти могильный, спертый воздух холодит ноздри — и постучал. — Войдите. — послышалось изнутри. Голос Кальви был твердым, сухим, как треск ломающихся листьев отжившей своё кроны дуба. Когда наступаешь на такие — они мгновенно ломаются. Эрен открыл дверь и вошел. Кабинет полковника был квадратным, просторным, с единственным окном, выходящим во внутренний двор штаба. На полу лежал красный, потускневший или выцветший ковёр. Свет из окна падал косо, разрезая помещение на полосы: яркую — ближе к столу, и тусклую — у двери. В яркой полосе плавали пылинки, медленно кружась в сжатом воздухе. В нём же и стоял аромат старой бумаги, табака, который курил полковник и едкого, неприятного парфюма, принадлежащего ему. Полковник медленно и не сразу поднял голову от бумаг. Ему было за шестьдесят, но держался он прямо, как человек, привыкший носить мундир дольше, чем штатское платье. Лицо сухое, с глубокими складками от носа к уголкам рта. Один глаз смотрел остро, второй затянут бельмом — старым, молочного цвета, неподвижным. Говорили, что причина — осколок элдийской гранаты на Восточном фронте. Эрен не знал, правда ли это, и никогда не спрашивал. — Йегер. — Кальви не поздоровался, просто констатировал факт его присутствия, а затем спросил, скорее для приличия. — Как стрельба? — В пределах нормы. Унтер Хайнц снова провалил разборку на время. Дисциплина хромает, но это мы исправим. — Меня не интересует Хайнц. — Кальви отодвинул папку, которую просматривал, и положил перед собой чистый лист. — Меня интересует твой рапорт о настроениях в элдийском квартале. Почему задерживаешь? Эрен стоял у двери, не садясь. Кальви не предлагал сесть, а сам Эрен не хотел приближаться к столу без приглашения. Расстояние между ними — метра три — казалось ему сейчас правильным. Защитным. Но оно же и символизировало этот сильный разрыв между ними двумя. Настоящий, чистый марлиец с кипой медалей и наград в ящике, и эльдийская шавка, внезапно оказавшаяся полезной и удостоившаяся чести зваться «почетной». Породистой. — Собираю информацию, господин полковник. Хочу, чтобы рапорт был полным. — Полным. — Кальви повторил слово с такой интонацией, словно пробовал его на вкус и находил кислым. — Йегер, ты тянешь уже неделю. Твои предыдущие рапорты были краткими, но своевременными. Что изменилось? Эрен молчал примерно секунду-две. В висках снова загудело — то ли от звука проклятой вентиляции, то ли от напряжения. Он чувствовал, как воротник давит на шею, как ткань кителя сжимает тело подобно тискам. — Ничего не изменилось. Просто хочу быть точным. — ровным голосом выдал Эрен, не сводя взгляда зелёных глаз с собеседника. Кальви смотрел на него — здоровым глазом, пронзительным и не мигающим. Бельмо оставалось неподвижным, но от этого взгляд казался еще более жутким, словно полковник видел Эрена насквозь двумя разными способами. — Мне доложили с утра, что твоя мать, Карла Йегер, вчера посетила лавку Рааба. — Кальви произнес это ровно, без нажима, как будто сообщал прогноз погоды. — А Рааб, как нам известно, брат казненного революционера Гриммера. Что она там делала? Внутри у Эрена что-то сжалось — не сердце, а скорее диафрагма, мышцы живота напряглись сами собой, словно готовя тело к удару. Он знал, зачем мать ходила к Раабу. У отца обострилась язва, нужны были лекарства, а Рааб держал аптекарскую лавку и продавал дешевле, чем в «чистых» кварталах. Но сказать это означало признать: семья Йегер, «почетные марлийцы», пользуется услугами неблагонадежного элдийца, родственника казненного врага Империи. Поэтому Эрен заставил свое лицо остаться неподвижным. Он научился этому ещё в четырнадцать лет, когда Зик сломал ему руку за чтение запрещенных книг. Мышцы лица можно контролировать так же, как пальцы на спусковом крючке. Медленный вдох. Задержка. Выдох. — Покупала ткани для штор, господин полковник. Моя мать увлекается рукоделием. Если желаете, я предоставлю образцы. — Эрен натянул на свое лицо подобие улыбки, но осанку держал все так же идеально. Кальви продолжал смотреть. Пылинки в полосе света продолжали кружиться. Где-то за стеной хлопнула дверь, и звук прокатился по коридору глухим эхом. — Шторы, — повторил Кальви. В его голосе не было ни веры, ни неверия. Только усталая констатация факта: подчиненный врет, и это, видимо часть работы. — Ладно. Но рапорт чтобы был завтра утром у меня на столе. Без отговорок. — Будет, господин полковник. — И еще. — Кальви взял со стола какую-то бумагу, пробежал глазами. — Участились случаи распространения подпольных листовок в портовом районе. Вчера на пирсе нашли несколько штук. Грязь такая. Ты ничего не слышал об этом? Листовка в кармане Эрена стала вдруг тяжёлой — или ему показалось, но он явно почувствовал ее вес, хотя бумага весила от силы пару граммов. Пальцы сами собой сжались в кулак, но он тут же разжал их, заставил руку висеть расслабленно. — Нет, господин полковник. В порту бываю редко, в последние месяцы почти нет заданий в этой части города. — Жаль. — Кальви отложил бумагу. — Был бы полезен. Ладно, свободен. Рапорт завтра. Эрен кивнул, развернулся и пошел к двери. Спиной он чувствовал взгляд полковника — один живой глаз и один мертвый, но оба словно сверлили между лопаток. Он открыл дверь, вышел в коридор, закрыл за собой с таким же глухим стуком, как и любую другую дверь в блоке. Прислонился к стене. Бетон был холодным даже через китель и рубашку. Холод пошел по позвоночнику вверх, к затылку, и Эрен на секунду прикрыл глаза. Он не был революционером, не знал всех тайн, кроющихся под ногтями, но отчего-то чувствовал себя причастным. Предателем. Изменником. И ощущал необходимость это скрывать. Чёртов страх сковывал его грудную клетку, мешая вдохнуть полной грудью, и это, чёрт возьми, раздражало. Он открыл глаза. Оттолкнулся от стены и пошел к выходу из штаба. До дома было сорок минут пешком через два контрольно-пропускных пункта. Нужно было успеть до темноты. А еще нужно было придумать, что писать в рапорте, не подставляя ни мать, ни тех, кто шептался по углам гетто о свободе. Выйдя из штаба, Эрен на секунду остановился на крыльце. Солнце стояло еще высоко — ранний вечер, не больше четырех пополудни. Свет был яркий, почти белый, заливал плац перед штабом, отражался от выбеленных стен казарм, дробился в окнах административного корпуса, слепил глаза. Эрен вдохнул нагретый воздух, пропахший летним ветром и пылью. Центр Либерио жил своей жизнью. По мостовой катили экипажи, цокали копыта лошадей. Люди шли по тротуарам — мужчины в добротных пальто, женщины в светлых платьях, дети с ранцами за спинами. Смех, обрывки разговоров. На углу газетчик выкрикивал провокационные заголовки, рядом старушка торговала жареными каштанами, и сладковатый запах мешался с уличной пылью. Никто не оглядывался по сторонам с боязливым видом. Никто не прижимал документы к груди, проходя мимо патруля. Здесь, в центре, война была чем-то далеким — строчками в газетах, речами по радио, маршами по праздникам. Остров Парадиз существовал где-то за морем, за горизонтом, и местные жители вспоминали о нем, только когда объявляли минуту молчания по погибшим солдатам. Эрен двинулся по улице, засунув руки в карманы. Листовка под пальцами напоминала о себе беспрестанно. Он шел быстро, не глядя по сторонам, но боковым зрением впитывал картинку: витрина булочной с золотистыми круассанами, цветочный магазин с ведрами белых лилий у входа, кафе под полосатым тентом, где мужчина в котелке пил кофе и читал газету, посмеиваясь над карикатурой. Все было хорошо. Все было спокойно. И от этого спокойствия Эрену хотелось сжать зубы до скрежета. Он прошел первый КПП — стандартный, между центральным и жилым районами. Охранник узнал его, кивнул, махнул рукой: проходи. Даже пропуск не пришлось доставать. Эрен кивнул в ответ. Форма делала его своим, видимым и невидимым одновременно. Никто не проверял его документы, никто не обыскивал. Он был «почетным марлийцем», сыном доктора Гриши Йегера, лейтенантом. И эта легкость передвижения, эта привилегия тоже вызывала тошноту. После второго КПП, на границе «чистого» района и элдийского гетто, все начало меняться. Сперва погода. Солнце затянуло легкой дымкой — не тучи, а так, белесая пелена, размывшая свет. Воздух стал влажнее, потянуло сыростью от близкого порта. Потом улицы. Мостовая пошла трещинами, тротуарная плитка — сколами. Фонари стояли реже, и некоторые не горели — лампы разбиты или просто не меняли. Витрины магазинов стали уже, грязнее, на них появились решетки. Вместо яркой булочной — лавка с тусклой вывеской «Хлеб», и хлеб за окном лежал темный, грубого помола. Людей на улицах стало меньше. Те, что попадались, шли быстрее, головы опущены, одежда беднее — заплатки, потертые воротники, стоптанные каблуки. Женщины не смеялись, дети не бегали. Тишина здесь была другого рода — не спокойная, не умиротворенная, а настороженная, как затишье перед грозой. Все сквозило напряжением. Эрен почти сразу свернул на свою улицу, самую близкую к границе с чистым районом. Здесь жили те самые «почётные марлийцы», а уже дальше находились ворота в местный концентрационный лагерь для несвободных, для рабов. Дома здесь стояли теснее, старые кирпичные коробки с облупившейся штукатуркой. Их дом — третий от угла — выглядел чуть лучше соседних: отец мог позволить себе красить фасад раз в два года и держать палисадник в порядке. Но даже здесь краска у двери пошла пузырями от сырости, а водосточная труба подтекала, оставляя на стене ржавый след. Эрен толкнул калитку. Она скрипнула — привычно, как скрипит уже лет десять. Прошел по узкой дорожке к крыльцу. Ступенька под левой ногой качнулась — тоже привычно. Он открыл дверь и вошел в прихожую. В доме пахло тушеным мясом, луком и чем-то сладким — похоже, яблочным пирогом. Запах был густым, домашним, почти невыносимым в своей обыденности. — Эрен? Голос Карлы донесся из кухни, и через секунду она сама появилась в дверном проеме. Вытирала руки полотенцем, которое тут же повесила на плечо. Она улыбалась. Улыбка у нее была прелестная — теплая, чуть усталая, с мелкими морщинками у глаз. Одета в простое серое платье с передником, черные волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к вискам — было жарко от плиты. Карла похудела за последний год. Эрен замечал это каждый раз, когда возвращался домой после долгого дня. Ключицы стали острее, запястья — тоньше, кожа под глазами отливала синевой. Но она держалась, старалась не показывать усталость, и от этого старания Эрену становилось только хуже. — Ты сегодня рано, — сказала она, подходя ближе. Положила ладонь ему на плечо, чуть сжала. — Я приготовила рагу. Твой отец опять в лаборатории, сказал, важный эксперимент, вернется поздно. Садись, я наложу. — Спасибо, мам. Он прошел в кухню, сел за стол. Стол был накрыт на одного — тарелка, ложка, стакан с водой, салфетка. Карла засуетилась у плиты, подхватила половник, наполнила тарелку густым рагу с кусками мяса и овощей. Поставила перед ним. От тарелки шел пар, запах был до ужаса приятным, на минуту Эрен даже почувствовал голод. — Ешь, пока горячее. Хлеб вон, свежий, утром брала. Эрен взял ложку. Он ел молча, а Карла села напротив, подперла подбородок рукой и смотрела на него с тем выражением, которое у матерей бывает, когда они хотят запомнить лицо ребенка в мирный момент. — Как на службе? — спросила она. — Нормально. Тренировки, бумаги, новобранцы. — Кальви не зверствовал сегодня? — Нет. Просто напомнил про рапорт. Карла кивнула, словно это было что-то обычное. Потом оживилась, поправила выбившуюся прядь. — Кстати, ты знаешь, я сегодня встретила госпожу Майер у булочной. Она говорит, ее племянник женится. На той девушке из семьи Картер, помнишь, я рассказывала? Свадьба через месяц, представляешь? И еще — у Шульцев протекла крыша, было целое наводнение, они теперь судятся с соседом сверху, такой скандал, весь дом гудит... Она говорила и говорила — легким, светским тоном, словно за окном не было облупившихся фасадов и настороженной тишины. О соседях, о ценах на муку, о том, что в новой лавке появились приличные пуговицы. Эрен слушал, кивал, вставлял короткие «да» и «надо же». Жевал рагу. Оно было вкусным — мясо мягкое, соус в меру соленый. Карла хорошо готовила. И от этого становилось тошно. Не от еды. От лжи. От того, как мать старательно обходила любую тему, которая могла напомнить, кто они такие. Люди второго сорта, которых терпят, пока они полезны. Она говорила о пуговицах и свадьбах, словно не было плакатов в штабе, словно не было казненных друзей детства Эрена, словно в порту не находили листовки с призывами к восстанию. Он смотрел на ее худые руки, на синеву под глазами, на то, как она улыбается через усталость, и чувствовал, как внутри скручивается узел. Ему хотелось закричать: «Мам, прекрати. Мы не такие, как они. Мы никогда ими не будем. Неужели ты не видишь?» Но он молчал. Улыбался в ответ. Кивал. Потому что знал: она делает это ради него. Чтобы у него был дом, в который можно вернуться. Чтобы хотя бы здесь, за этой дверью, было тепло и тихо. Она не слепая. Она просто выбрала не видеть, потому что видеть — значит сломаться. Эрен доел рагу. Отодвинул тарелку. — Спасибо. Очень вкусно. — Добавки? — Нет, я наелся. Карла встала, убрала тарелку в раковину. Потом снова села, сложила руки на коленях. Помолчала. Эрен заметил, как изменилось ее лицо — улыбка погасла, губы сжались. Она смотрела в стол, не на него. Явно что-то скрывала, или очень хотела скрыть, но не могла. — Эрен, — сказала она тихо, словно их прослушивали. — Я сегодня слышала... в кафе, когда заходила за чаем. Женщины говорили. Болтали, конечно, но все же. — О чем? — О том, что в порту взяли какого-то человека. — голос Карлы перешёл в шепот. — С Парадиза. Говорят, он там жил, как крыса в подвале, и вербовал людей. Элдийцев. Для какого-то переворота. Эрен замер. Листовка в кармане снова стала тяжёлой. Он поднял глаза на мать. Карла смотрела на него с тревогой, почти с мольбой. Ее пальцы сжимали край передника. — Я боюсь, Эрен. Если это правда... если они действительно здесь... Начнутся облавы. Проверки. Нас тоже проверят, обязательно проверят. А если найдут что-нибудь? У нас ведь все чисто? У тебя все чисто? Ты не водишься с дезертирами? — Кто это сказал? — перебил он. Голос прозвучал ровно, но внутри все напряглось. — Что? — Кто из женщин это сказал? Имя. Карла замялась, нахмурилась, вспоминая. — Кажется, госпожа Хольц. Да, точно, Хольц. Она сидела за соседним столиком с подругой, и они шептались. Я услышала случайно. Эрен мысленно пролистал картотеку лиц и имен, которую держал в голове. Госпожа Хольц. Жена отставного унтера, держит маленькую швейную мастерскую. Никаких связей с армией, с разведкой, с портом. Обычная женщина, которая пересказывает слухи, чтобы чувствовать себя причастной к чему-то важному. Ее слова — пустой звон. Или почти пустой. Слухи ведь не возникают на пустом месте. Что-то в порту произошло. Кого-то взяли. И если женщины в кафе уже шепчутся, значит, информация просочилась — может, от патрульных, может, от портовых рабочих. Но подробностей они не знают. «Как крыса в подвале» — это деталь, которую добавляют для красного словца, а не факт. — Мам, — сказал Эрен мягче. — Госпожа Хольц известна тем, что придумывает небылицы. Помнишь, она рассказывала, что видела парадизовских шпионов в огороде у Мюллеров? А оказалось, соседские коты дрались. Карла слабо улыбнулась. — Помню. Но все равно... страшно. — Понимаю. Но у нас все чисто. Я проверяю документы, отец на хорошем счету. Нам нечего бояться. Он говорил спокойно, уверенно, глядя ей в глаза. И Карла постепенно расслабилась. Выдохнула. Кивнула. — Ты прав. Наверное, я просто устала. — Иди отдохни. Я сам уберу со стола. — Нет-нет, я... — Мам. Иди. Она улыбнулась — на этот раз искренне, с благодарностью. Встала, поцеловала его в макушку, пахнущая кухней и усталостью, и ушла в спальню. Эрен остался один. Он вымыл и убрал тарелку, помыл руки над раковиной, вытер полотенцем. Прислонился к краю стола. В доме было тихо — только тикали часы в гостиной да скрипели половицы где-то наверху под шагами матери. «В порту взяли человека с Парадиза. Вербовал людей.» — проносилось в мыслях у Йегера. Он не знал, правда это или нет. Но слухи такого рода не рождаются из ничего. Что-то точно случилось. И если это правда, если в городе действительно действовала очередная ячейка «Крыльев Свободы», то взяли не простого связного. Взяли кого-то важного. Эрен сунул руку в карман. Нащупал листовку. Вытащил, развернул под тусклой кухонной лампой. «Марли захлебнется собственной кровью. Свобода близко.» Кривая печать, дешевая бумага, неровный шрифт. Такие печатают на подпольных станках в подвалах. Он сложил листовку обратно, спрятал в карман. Если в порту взяли парадизовца, штаб скоро загудит. Возможно, завтра уже будет известно больше. Возможно, его вызовут, и придется быть причастным к этому всему. Эрен выключил свет в кухне и пошел в свою комнату. Спать не хотелось. Ночь наступила без перехода — просто за окном стемнело, и дом затих. Скрип половиц наверху прекратился: мать легла. Эрен сидел на краю кровати, не зажигая света. Уличный фонарь через щель в занавесках бросал на пол узкую полосу желтого света. После слов матери и всего этого разговора перед глазами Эрена всплыло неприятное воспоминание. Подвал заброшенной пекарни в элдийском квартале. Ему четырнадцать. Он сидит на перевернутом ящике, прижимая к груди потрепанную книгу — запрещенную к прочтению, по истории Элдии до падения. Рядом — четверо таких же подростков, сбежавшие дети из гетто. У одного синяк на скуле, у девочки — обкусанные ногти и испуганный вид, у третьего — лихорадочный блеск в глазах. Они говорят шепотом о несправедливости, о том, как марлийцы убили чего-то отца, брата, их соседа. О том, что надо что-то делать. Эрен слушает, и внутри у него что-то растет — горячее, живое, похожее на надежду. На веру в справедливость. Спустя десять минут дверь распахивается. На пороге — Зик Йегер. В форме, с повязкой «Воинов» на рукаве, и за его спиной — четверо солдат с винтовками. Зик улыбается. Его улыбка спокойная, почти ласковая, и от этого еще страшнее. — Братец, — говорит он. — Я тебя везде ищу, а ты тут. С друзьями. Подростки вскакивают. Один бросается к задней двери, но там уже заранее встали солдаты. Их хватают, заламывают руки. Девочка плачет. Эрен кричит что-то — он не помнит, что именно. Помнит только, как Зик подходит к нему, берет за подбородок и заставляет поднять голову. — Ты понимаешь, что наделал? — голос Зика тихий, почти шёпот. — Если об этом узнают, отца лишат статуса. Мать твою вышлют. А тебя... тебя, может, и не убьют, но запрут в таком месте, откуда не возвращаются. Ты этого хочешь? Эрен молчит. В горле ком. Зик вздыхает, отпускает его подбородок, вытирает пальцы о его рубашку. — Я спасу тебя сегодня, братец. Скажу, что ты сам пришел ко мне и рассказал о готовящемся заговоре. А этих... — он кивает на подростков, которых уже выволакивают наружу, — казнят за разжигание ненависти. По закону. — Нет, — шепчет Эрен. — Не надо. Они ничего не сделали. — Сделали, Эрен, — Зик смотрит на него сверху вниз, и в его глазах что-то темное, почти голодное. — Они заставили тебя сомневаться в Марли. А ты — мой брат. Ты должен быть верен. Запомни это, Эрен. Запомни, что бывает с теми, кто идет против системы, и с теми, кто их слушает. Их казнили в тот же день. но Эрен узнал об этом через неделю, случайно, из разговора отца с кем-то в кабинете. Он ничего не сказал и даже не заплакал. Просто вышел во двор, сел на холодную, противную землю и сидел, пока не стемнело и он не замёрз. Этот день убил в нём что-то, разбил на части и уничтожил. С тех пор он научился носить маску. Улыбаться, когда хочется кричать, кивать, когда хочется ударить, молчать, когда слова рвутся наружу. Он до дрожи ненавидел Зика, но еще больше он ненавидел себя — за то, что испугался. За то, что не смог их защитить. За то, что выжил. Эрен встал с кровати, подошел к столу. Опустился на корточки, нащупал под половицей край потайного ящика. Выдвинул. Внутри лежал пистолет — не табельный, трофейный, с Парадиза. Тяжелый, с потертой рукоятью и гравировкой на элдийском вдоль ствола: «Свобода или смерть». Он взял его в руки. Металл был холодным, согревался медленно. Эрен провел пальцем по буквам. Когда-то этот пистолет принадлежал человеку, который верил в эти слова. Теперь он лежит в тайнике у того, кто не знает, во что верить. Выбор. Когда-нибудь придется его сделать. Не между Марли и Парадизом — между страхом и свободой. Между маской и лицом. Между молчанием и выстрелом. Эрен положил пистолет обратно. Закрыл ящик. Встал и лег в кровать, не раздеваясь. Утро ворвалось в дом громким стуком в дверь. Эрен открыл едва разлепляющиеся глаза. Обычно он просыпался бодрым, дисциплина у него не хромала, но в этот день отчего-то тело противилось пробуждению. Свет за окном был серым, ранним — едва рассветало. Стук повторился. Он поднялся, на ходу застегивая рубашку, прошел в прихожую. Мать уже стояла там, встревоженная, кутаясь в халат. Эрен открыл дверь. На пороге стоял вестовой — молодой светловолосый парень в форме, запыхавшийся, с красными от ветра щеками. Вытянулся, отдал честь. — Лейтенант Йегер! Разрешите обратиться! Вас срочно вызывает полковник Кальви. Приказано явиться немедленно. Машина ждет. — Что-то случилось? — Не могу знать, господин лейтенант. Приказ срочный. Эрен обернулся к матери. Она смотрела на него расширенными глазами, прижимая руки к груди. В ее взгляде читалось беспокойство, даже страх. Наверняка она уже напридумывала себе причин, по которым её сына сейчас казнят или запрут в тюрьме. — Я скоро, — сказал он спокойным тоном, пытаясь дать матери понять, что беспокоиться не о чем. — Все в порядке. Она кивнула, но в глазах остался страх. Эрен накинул китель, застегнул на ходу, вышел. У калитки стоял черный штабной автомобиль с рычащим двигателем. Он сел в заднее отделение, дверца захлопнулась, и машина рванула с места. Улицы мелькали за окном — пустые, серые, с лужами от ночного дождя. Фонари еще горели, отражаясь в мокром асфальте. Водитель молчал. Эрен смотрел прямо перед собой и думал только об одном: слухи подтвердились. В порту взяли кого-то важного. И теперь его вызывают не просто так. В штабе его провели не в кабинет Кальви, а в закрытое крыло — Особый отдел. Коридор здесь был уже, зато лампы горели ярче. У двери без таблички стояли двое охранников с автоматами. Они расступились, пропуская Эрена. В комнате находилось двое человек. Кальви сидел за столом, перебирая бумаги, и даже не поднял головы. А у окна, заложив руки за спину, стоял Зик, сразу обративший внимание на вошедшего брата. Он был в идеально отглаженной форме капитана спецподразделения «Воины». На погонах — знаки отличия, на рукаве — красная повязка. Зик повернулся, когда Эрен вошел, и на его лице появилась улыбка — та самая, знакомая до тошноты, спокойная и чуть насмешливая. — Любимый братец, — сказал он. — Давно не виделись. Ты подрос, а форма тебе к лицу. Почти как настоящий марлиец. Эрен проигнорировал приветствие. Остановился у стола, выпрямил спину. — Вызывали, господин полковник? Кальви наконец поднял голову. Кивнул на стул. — Садись. Эрен сел. Зик остался стоять у окна, но теперь повернулся к ним лицом, опираясь бедром о подоконник. В его позе было что-то хозяйское, словно это он здесь главный. Кальви подвинул к Эрену папку с грифом «Совершенно секретно». — Вчера в порту была проведена операция. Захвачена группа диверсантов с Парадиза. Пятеро. Все — элитные бойцы так называемых «Крыльев Свободы». Один из них — капитан Леви Аккерман. Эрен открыл папку. На него смотрела черно-белая фотография — мужчина с темными волосами, острыми чертами лица, в кровоподтеках, но с абсолютно спокойным выражением лица. Взгляд был прямой, тяжелый, без тени страха. Эрен почувствовал, как внутри что-то сжалось, а по спине пробежали мурашки. Так смотрят люди, которым нечего терять. Именно таких людей, наверное, называли «дьявольским отродьем». — Легенда сопротивления, — продолжал Кальви. — Правая рука Эрвина Смита. Лично убил больше сотни наших солдат. В Марли находился под прикрытием, координировал местные ячейки, готовил крупную диверсию. Подрыв портового арсенала. Если бы не своевременная информация, мы бы потеряли склад боеприпасов и полквартала в придачу. Зик хмыкнул, отойдя от окна, и вклинился в разговор. — Они молчат, — сказал он. — Все пятеро. Наши дознаватели работали всю ночь — и ничего. Аккерман просто смотрит сквозь людей, его люди вымуштрованы на молчание, даже в случае если им выдирают ногти или зубы. Кальви перебил: — У нас есть основания полагать, что Смит готовит крупную операцию на континенте. Возможно, в ближайшие недели. Аккерман знает детали. Он — ключ. И ты, Йегер, будешь тем, кто его откроет. Эрен поднял глаза от фотографии. — Почему я? В Особом отделе есть специалисты с куда большим опытом. Я ведь вообще дознавателем не был. Зик оттолкнулся от подоконника и сделал пару шагов к столу. Его сапоги постучали по паркету. — Потому что ты эльдиец, братец. — Он выделил это слово, произнес с нажимом, почти с издевкой. — Аккерман не заговорит с марлийцем. Для него мы — враги, убийцы, оккупанты. А ты... ты другой. Ты — эльдиец в нашей форме. Может, он увидит в тебе заблудшую овцу. Может, захочет переубедить. А может, просто растеряется. Любая трещина — это шанс. «Заблудшая овца... Ты же тоже наполовину эльдиец», — подумал Эрен, глядя в светлые глаза брата. «Или ты уже забыл, кто ты? Забыл, откуда наш отец? Забыл, чья кровь течет в твоих жилах?» Но вслух он ничего не сказал. Только смотрел — ровно, спокойно, как научился за эти годы. И где-то глубоко внутри, под слоями выдержки, ворочалась старая ненависть — холодная, устоявшаяся, как вода в глубоком колодце. Кальви добавил: — Это приказ, лейтенант. Ты будешь вести допросы. Регулярно. До получения результата. В твоем распоряжении любые методы, кроме смертельных. Начнешь завтра в полдень. Ознакомься с досье. Эрен закрыл папку. Встал. — Есть. Зик подошел ближе, положил руку ему на плечо. Ладонь была тяжелой, горячей даже через китель. — Не подведи, братец. Это твой шанс доказать, что ты действительно верен Марли. Или... — он сделал паузу, — напомнить нам, кто ты на самом деле. Эрен стряхнул его руку. Не резко, но достаточно, чтобы жест был замечен. Зик усмехнулся и отошел обратно к окну. Эрен вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Он стоял, прижимая папку к боку, и смотрел в стену напротив. В ушах еще звучал голос Зика: «Кто ты на самом деле». Он не знал. Пока не знал. Коридор привел его в пустую комнату для допросов — маленькую, с голыми бетонными стенами, пропахшими влагой и плесенью, столом и двумя стульями. На столе — лампа, пепельница, графин с водой. Эрен сел, открыл папку. Снова фотография. Снова этот взгляд, вызывающий мурашки. Он читал досье. Сухие строки: родился в Подземном городе на Парадизе, мать, женщина лёгкого поведения, умерла, когда объекту было шесть. Специализация: тактика ближнего боя, диверсии, ликвидация командного состава. Характеристика: крайне опасен, не склонен к сотрудничеству. В коридоре раздались шаги. Тяжелые, размеренные, с металлическим звоном — звенели цепи. Эрен поднял голову. Подошел к двери, к зарешеченному окошку, и посмотрел в коридор. Четверо охранников вели невысокого мужчину в серой робе. Руки скованы за спиной, на ногах — кандалы с короткой цепью, позволяющей делать только мелкие шаги. Лицо частично скрыто упавшими черными волосами. Мужчина шел ровно, не спотыкаясь, несмотря на оковы, и в его походке читалась резкость, твердость и полный отказ от сотрудничества с врагом. Железная выдержка. Когда они поравнялись с дверью, пленник вдруг повернул голову и посмотрел прямо в окошко. Их глаза встретились. Взгляд Леви был таким же спокойным, как на фото. Просто оценка. Словно он смотрел на Эрена и что-то для себя решал. И, видимо, решил, что, будь его воля, Эрен бы уже лежал с простреленным виском в луже крови. Конвой прошел дальше. Звон цепей затих в конце коридора. Эрен отступил от двери. Вернулся к столу. Сел. Сердце билось ровно. Он открыл досье на первой странице. Завтра в полдень он войдет в камеру к этому человеку.