Тайное и явное

Марина сидела на стуле в полумраке кухни-гостиной и бездумно смотрела перед собой. Она так и не переоделась, и воротник безукоризненно белой рубашки, застёгнутой на все пуговицы, нещадно давил на горло. Ровно так же, как все несказанные слова. Обычно тишина и полумрак успокаивали, давая расслабиться после напряжённого рабочего дня, наполненного писком приборов, ярким светом ламп операционных и шумом больничных коридоров. Но сегодня всё это впивалось в женщину будто кинжалами, принося только острую боль. Тишина казалась враждебной. Такой, какой она обычно бывает перед грозой, когда всполохи молний неожиданно появляются в резко почерневшем небе ещё до того, как где-то вдали заворчит раскатами гром. Марина зажмурилась, расстегнула пару мелких пуговиц, освобождая горло, и постаралась глубоко вдохнуть. Легче не стало.

***

День выдался сумасшедшим: свадьба Нинкиного отца и Ирины Фёдоровны, привычный аврал и череда операций на работе, неожиданное появление бывшего мужа, напившийся муж законный… Чёрт бы побрал их обоих! И эти странные разговоры… Сначала Шейнман с предложением взять парочку выходных, потом Нинка, Куликов и тётя Зоя со своим «у вас точно всё в порядке?». Ага, в обратном. Душу изливать Марине никому не хотелось, но в её дежурное «я просто устала», кажется, никто не верил. Она и сама, если честно, самой себе не верила. Нет, усталость действительно была. И не только от работы, шума и детей, а ещё и от самой себя. От мыслей, которые не давали нормально спать, кружа в голове назойливым роем. От одиночества, хотя, казалось бы, откуда ему взяться с полным домом людей. От необходимости быть сильной, когда очень и очень сильно хотелось быть слабой. От всей той информации, с которой она осталась один на один.

***

А Брагин ничего не замечал. Впрочем, как обычно. Когда он вообще замечал что-то, что стоит за рамками его работы? Примерно никогда. А если и замечал, то пытался свести всё в шутку или обесценить — «Не преувеличивай», «Не накручивай», «Ой, да ладно тебе», «Ты сама себе что-то придумала»… Марина всегда думала, что за годы учёбы с вечным «я поставлю вам «отлично» только из уважения к вашему отцу, а не потому, что вы знаете мой предмет достаточно хорошо» (хотя она всегда знала на «отлично») и работы с «Как? Нарочинская? Ну ясно, блатная!», к обесцениванию она привыкла. Но, как оказалось, нет. К обесцениванию со стороны людей, которых ты считаешь близкими, вообще трудно привыкнуть. Она и так не была особо общительной, а подобное заставляло её ещё сильнее замыкаться в себе. И рассказывать таким людям не хотелось примерно ничего и никогда. Вот она и не рассказывала. «Если мы вдвоём, значит это вместе! А иначе зачем это всё?». Только это самое «вместе» никак не получалось. Ни тогда, в самом начале совместной жизни, ни сейчас, спустя 8 лет брака и при наличии троих детей. Всегда оставались какие-то недомолвки, вопросы без ответов… Что-то пряталось за неуместными шутками, что-то просто замалчивалось… Да и знали друг о друге они будто бы катастрофически мало — почти ничего о прошлом и какие-то мелочи о предпочтениях и интересах в настоящем. Марина вообще не помнила, разговаривали ли они с Олегом о чём-то, кроме работы и бытовых дел. Ну просто потому, что, кажется, не разговаривали. Ей до сих пор казалось, что скелетов в шкафах у них обоих больше, чем шкафов во всех мебельных салонах Москвы. Только Брагин своих лучше прятал, что ли, раз они не вываливались… А ещё семья называется. Уровень доверия зашкаливает, конечно. Как вообще докатились до такого?

***

А самое главное, где и когда она, Марина, умудрилась потерять саму себя? Ту, которая была полна амбиций и хотела занимать руководящие должности. Ту, которая смело бралась за самые сложные случаи, учитывая, конечно (от Брагина в отличие), возможные риски. Ту, которая предпочитала знать о партнёре чуть больше, чем ФИО и занимаемую должность. Ту, которая, как бы ни любила, оторвала бы от себя «с мясом» за предательство. Ту, которая не хотела больше одного ребёнка. Глаза снова впились в бланки анализов в карте. Снимки УЗИ. Диагноз. Назначение. Слёзы застелили глаза, размазывая буквы в чёрные кляксы.

***

Где-то близко скрипнула дверь. Слёзы пришлось наскоро вытереть. По перегородке, отделяющей гостиную от коридора, постучала Тома: — Плачешь? — А что, нельзя? — Марина снова уставилась в карту, которую держала в руках, — Можно, — разрешила Тамара. Помолчала немного, видимо, обдумывая что-то: — Один ребёнок максимум. Не хочу большую семью. У тебя их целых четыре! — Марина вздрогнула, поднимая глаза на падчерицу. Откуда?.. — Ну отец себя тоже как ребёнок ведёт, — пояснила. Фух, тайное осталось тайным, — иногда хуже Лёвы. — Том, иди спать, — женщина снова впилась глазами в буквы, сливающиеся в одно пятно. — Как ты с ним живёшь вообще? — продолжил подросток, заставляя снова поднять глаза, — Самоуверенный индюк! — Тома! — Ладно, — девочка закатила глаза, направляясь в ванную. Едва Тамара скрылась, Марина задумалась: а ведь действительно, как? И почему до сих пор? И насчёт индюка не так уж она и не права, если честно.

***

Глаза в очередной раз скользнули по бланкам в карте. Один из них, тот, что изучен до дыр, был благополучно оттуда выдран, а карта захлопнута. Тяжело вздохнув, Марина поднялась и направилась в детскую. Дети спали. Две почти полные отцовские копии, взявшие от неё только цвет глаз. Лёва завозился, закрывая лицо от коварного луча света, проникшего из коридора и перевернулся на бок, не выпуская из рук мячик, с которым зачем-то лёг спать. Катька уснула, видимо, читая брату Корнея Чуковского, книга которого лежала у неё на животе и соскользнула на пол, стоило девочке перевернуться и подтянуть одеяло повыше. В руке Катя сжимала маленького плюшевого зайчонка. Марина тихонько покинула комнату, плотно закрыв за собой дверь. К горлу подкатил тугой липкий комок. Решение было принято.