Ну, здравствуй, шанс

Обычный субботний вечер не предвещает ничего особенного ровно до того момента, пока и без того хлипкая дверь общажной комнаты не отлетает в стену с такой силой, что гипсокартон издаёт жалобный треск, а недопитый кофе в кружке на краю стола идёт рябью и тёмная поверхность расходится кругами. Юнги на мгновение замирает, боясь, что сейчас посуда свалится, и его обольёт с ног до головы остывшей жижей. Но кружка каким-то чудом удерживает равновесие. А вот стены — не факт, что долго продержатся. Тэхён влетает внутрь, не закрывая за собой дверь — та, оставленная без присмотра, медленно, с обиженным скрипом, возвращается обратно, но уже не хлопает, а лишь тихо клацает язычком замка. Видимо боится привлекать к себе лишнее внимание, когда главный источник сегодняшнего катаклизма уже внутри. Юнги оборачивается не сразу. Он сидит в своём продавленном кресле, нога на ногу, массивные наушники отрезают его от внешнего мира. В них звучит демка, на которой он подвисает уже минут двадцать, пытаясь вычленить партию баса из всего этого шумового мусора. Но даже сквозь плотный звукоизолирующий пластик он слышит, как Тэхён нецензурно ругается. Не разбирая конкретных слов — скорее по интонации, по тому, с какой силой что-то с глухим стуком приземляется на соседнюю кровать. — …сука... твою мать, да чтоб тебя черти... — доносится обрывочное, густо приправленное крепким матом, от которого у Юнги невольно дёргается уголок рта. Он со скрипом разворачивается в кресле, снимает наушники и мир возвращается, становится объёмным, настоящим. Тэхён стоит у своей прикроватной тумбочки, душит в руках подушку. Белая, в хлопковой наволочке, которая сегодня утром была аккуратно заправлена и пахла порошком, сейчас мнётся в его пальцах безжалостно, будто в чём-то провинилась лично. Один удар — и подушка врезается в матрац с глухим звуком приглушённой пощёчины. Второй — третий — четвёртый. Пучок перьев внутри, кажется, проклял день, когда впервые попал в эту комнату. — Что ты с ней делаешь? — подаёт голос Юнги, даже не надеясь на внятный ответ. Тэхён не отвечает. Пятый удар — подушка летит в изголовье. Шестой — ей снова попадает куда-то вбок, а кровать скрипит под тяжестью тела, когда он, не прекращая этого ритуала экзорцизма, продолжает вымещать злость на беззащитном предмете постельного белья. Юнги вздыхает. Тянется к своей кружке, делает маленький глоток — кофе уже совсем холодный, горький и невкусный, а на поверхности образовалась мерзкая плёночка. Наблюдает за соседом исподлобья, не торопясь влезать в чужой шторм. Он привык. Два с лишним года, проведённые в одной комнате с Ким Тэхёном, — достаточный срок, чтобы выработать условный рефлекс: сначала дать буре отбушевать, потом задавать вопросы. Иначе можно лишиться лица или чего подороже, особенно если этот психопат сегодня в каком-нибудь агрессивном образе. А он почти всегда в каком-то образе. Иногда, когда Юнги особенно сильно устаёт, он закрывает глаза и вспоминает старого соседа — Ким Сокджина. Тот был тихим. Аккуратным. Опрятным до зубовного скрежета. Единственным его недостатком была привычка петь в душе настолько громко, что стены вибрировали, но хотя бы не настолько, чтоб отваливалась штукатурка. Когда Джин выпустился и съехал, Юнги даже прослезился. На радостях. А на следующий день в комнату вкатился этот. Шторм. Ураган. Цунами в человеческом обличье, с вечно меняющимся цветом волос и невероятной мимикой. Первые полгода Юнги старался держаться от нарушителя спокойствия подальше — тот был непредсказуемым и сумасшедшим, как чёртов Билли Миллиган, только у Билли насчитали всего двадцать четыре личности, а у Тэхёна их было дохуя и с горсточкой. Никто не мог знать, кем это тело проснётся следующим утром — даже сам Тэхён. Он выбирал своё амплуа, едва разлепив глаза под ненавистные звуки будильника: сегодня я буду грустным поэтом, завтра — рокером на байке, послезавтра — томной девой в кружевных чулках, ещё через неделю — боссом мафии с повышенной растительностью на лице. Актёрский факультет, мать его. Подарочек судьбы, который не заказывали. Каждый день — новый человек. Он мог выбирать себе возраст, характер, поведение, привычки и даже пол! Как-то Тэхён решил примерить женский образ — и Юнги тогда был знатно шокирован, когда увидел эту долговязую фигуру в обтягивающем платье с пайетками, на шпильках и в фиолетовом парике до поясницы. Юнги рассмеялся — чисто от неожиданности, — и получил в ответ лёгкую, чисто дамскую пощёчину и звонкое: «Как ты смеешь смеяться над девушкой, имбецил!» а потом – изящный взмах волосами, хлопок дверью, и Юнги остался один охреневать дальше. Но по секрету — платье Тэхёну очень даже шло. Разве что в груди великовато, но сидело почти идеально. И Юнги понравилось. Только он себе в этом никогда не признается, даже под страхом смерти. После того раза, шоу экспериментов с платьями больше не повторялось, потому что размер было уже не подобрать. Если на первом курсе Тэхён был худеньким — таким субтильным, почти прозрачным, то потом вдруг решил проверить, насколько быстро можно набрать массу — «вдруг для роли пригодится». И раскачался до размеров дверного проёма. Серьёзно! Ходил такой здоровенный, плечистый, в проходе едва помещался, а Юнги каждый раз внутренне поражался: «Может он готовится к роли какого-нибудь мощного дерева? В такой форме он отлично бы сыграл баобаб, например». Потом Тэхён так же стремительно скинул вес — это оказалось тяжелее, — но он до сих пор выглядит подкаченным. Уже не пугающе-масштабным, а вполне даже приятным глазу. По ещё одному секрету — Юнги и это тоже нравится. Очень. До оскомины, до тупой зубной боли в челюсти, которую он сжимает каждый раз, когда Тэхён снимает футболку посреди комнаты. Но, как оказалось, то были ещё цветочки. После случалось и похлеще. Однажды он целый день ходил в линзах с узкими вертикальными зрачками, ползал на четвереньках и шипел на Юнги, то ли по змеиному, то ли как ящерица — потому что готовился к роли дракона, «как у этого, из «Хоббита», Бенефиса Киберскотча» (Юнги это имя выговаривать так и не научился, да и хрен с ним). Изображал рептилию, выпучивал глаза, пытался дышать огнём — не получилось, только слюной забрызгал микшерный пульт Юнги. Самое смешное — линзы при моргании имели свойство крутиться, в итоге вертикальные зрачки встали по горизонтали, и Тэхён стал похож на козла. Напуганного, злого, очень убедительного козла. Юнги едва сдерживал себя, чтобы не заржать и не получить по лицу снова, — уже думал, что у него порвутся нахрен все жилы от напряжения, — но по башке всё равно отхватил, когда шипящий козёл, уползший в ванную, увидев себя в зеркале, заорал дурниной, а потом набросился на Юнги за то, что тот вовремя не предупредил о неподобающем виде «дракона». Между ними завязалась небольшая потасовка, полученный подзатыльник был довольно болезненный, но потом они оба валялись на полу и плакали от смеха, так что, наверное, оно того стоило. Но сейчас, в данный конкретный момент, перед ним не дракон, не дева и не качок. Сейчас Тэхён — чернокожий гангстер. Или рэпер. Или просто идиот в белой бандане с черепами, красной балахонистой рубахе поверх такой же серо-зелёной, в широких штанах, которые волочатся по полу, и даже лицо намазано самой тёмной, почти чёрной тоналкой (Юнги надеется, что это не автозагар, потому что в этом случае сходить будет долго, а выглядит, если честно, так себе). Седьмой удар по подушке — и она уже окончательно теряет форму, превращаясь в бесформенный мешок с перьями, который вот-вот начнёт выплёвывать внутренности. — Ты убьёшь её, — замечает Юнги без особого энтузиазма. Тэхён замирает в позе сломанной берёзы, нависая над своей жертвой. Обводит комнату мутным взглядом — глаза красные, но непонятно, от слёз или от того, что линзы (снова какие-то, сегодня он, кажется, решил, что гангстеры из гетто носят цветные? — ну, допустим), давно не снимал. Бандана сползла на лоб, рубахи расстёгнуты до середины груди, под ними белая майка с готической надписью, которую Юнги даже пытаться не будет расшифровывать. — Заткнись, — выдыхает Тэхён, но уже без прежней ярости, скорее устало. Подушка наконец получает относительную безопасность на кровати, и он тяжело садится — прямо на смятое одеяло, прислоняется спиной к стене, запрокидывает голову и закрывает глаза. Дышит шумно. Ноздри раздуваются, грудь под одеждой вздымается и опускается, вздымается и опускается. Юнги ждёт. Пара минут тишины, только редкие всхлипы, которые Тэхён отчаянно пытается подавить (и не очень успешно, судя по тому, как дрожит подбородок), и далёкий смех из коридора — кто-то живёт своей счастливой, не знающей проблем жизнью. Потом дыхание соседа становится ровнее, глубже. Гнев отступает, уступая место чему-то другому — чему-то липкому и горькому, что повисает в воздухе между ними. — Мы с Киберскотчем расстаёмся окончательно, — он говорит не с Юнги, а в потолок, где до сих пор приклеены звёзды — наклейки, светящиеся в темноте, остались ещё от Сокджина, и Юнги всё никак не соберётся их отодрать. — Эта падла изменяла мне. Юнги медленно ставит кружку на стол. Внутри что-то ёкает — коротко, остро, совсем не вовремя. Или как раз таки вовремя? «Не смей, — приказывает он себе, чувствуя, как кровь приливает к кончикам пальцев. — Не смей сейчас, не при нём, не сейчас, когда он выглядит как гангстер-неудачник с размазанной по лицу тоналкой». — Бенефис Киберскотч? — переспрашивает нейтральным тоном, словно речь идёт о погоде, и скрещивает руки на груди, откидываясь в кресле. — Тот самый, которого ты называл «самым интересным парнем в твоей жизни»? Зачем уточняет, Юнги не знает сам, как будто у Тэхёна может быть в запасе ещё несколько Бенефисов. — Он самый, — Тэхён горько усмехается, и в этой усмешке столько боли, что Юнги на мгновение становится не по себе. — Насчёт «самого интересного» я, конечно, жёстко преувеличивал. О, да. Юнги знает на сколько «жёстко». — Так что там у вас? Тэхён открывает глаза. Смотрит в потолок, на эти дурацкие звёзды, которые должны светиться в темноте мертвенно-зелёным, потом медленно поворачивает голову к Юнги, и тот видит, как в этих глазах — красных, уставших, с неестественными радужками (серые сегодня? зелёные? чёрт разберёт) — плещется такая знакомая, такая человеческая тоска, что у Юнги что-то сжимается внутри. — Рассказывай, — мягче добавляет Юнги, не разжимая рук. — Я слушаю. На самом деле — если уж говорить честно, без прикрас и попыток сохранить лицо, — Киберскотч (не актёр, а теперь уже бывший Тэхёна) никогда Юнги не нравился. Ни капельки. Ни на йоту. Ни на ту самую маленькую, микроскопическую долю, которую можно было бы принять за симпатию, если бы Юнги вообще был способен на симпатию к подобному типу людей. Этот придурок такой самовлюблённый. До четвёртой степени, не меньше. Как самая запущенная форма рака, которой уже ничего не поможет. Как самое запущенное всё из всего, что Юнги доводилось видеть — сто из десяти. Серьёзно! Даже хуже Джина, который всерьёз называл себя «всемирным красавчиком» и, кажется, искренне в это верил, разглядывая своё отражение в каждой ложке, каждой витрине, каждой чёртовой луже на асфальте. В редкие, но особенные моменты — когда градус в крови Тэхёна поднимался достаточно высоко, чтобы снять блокировку с языка, или когда обида переполняла чашу терпения, и он превращался в комок нервов, которому срочно нужно было выговориться, — Юнги выполнял роль почти лучшего друга. Или просто плеча, в которое можно нареветься до хрипоты, до красноты в глазах, до того состояния, когда дышать становится трудно, но легче, потому что ты уже не один со своей болью. И Тэхён рассказывал. Много. Смачно. Иногда с такими интимными подробностями, что Юнги хотелось оторвать себе уши, замочить их в хлорке и никогда больше не слушать ничего, кроме демок собственного сочинения. И каждый раз, проглатывая очередную порцию откровений про то, как Киберскотч опять что-то выкинул — забыл про день рождения, унизил при друзьях, не приехал, когда тот лежал с температурой под сорок, — Юнги задавал один и тот же вопрос, с завидным упрямством бурильщика, который долбит одну и ту же скалу: «И нахрена ты с ним всё ещё встречаешься?» А Тэхён, вздыхая так, будто Юнги только что спросил, почему вода мокрая, а трава зелёная, пожимал плечами и выдавал эту сакраментальную фразу: «Так он же азиатская версия Бенефиса Киберскотча». Именно так Юнги выговорил это имя впервые, в тот самый раз, когда услышал — криво, косо, с ошибками в каждом слоге, — но запомнил намертво, будто выжег на внутренней стороне век. И с тех пор оно так и закрепилось. Стало их локальной шуткой, паролем, секретным словом, которым можно было обменяться в переполненном коридоре универа, чтобы оба понимали, о ком речь, а окружающие только хлопали глазами. Настоящего имени тэхёновского парня Юнги уже и не вспомнит, даже если поставить таймер и приставить к виску дуло. Да и не то чтобы ему очень хотелось вспоминать. Что особенного было в этом Бенефисе Киберскотче — и в актёре, и в его «азиатской версии» — Юнги не знает. Он вообще далёк от кинематографа и всего, что не касается музыки. А Тэхён — наоборот: слишком близок к актёрскому искусству, к той магии, которая заставляет людей на экране жить, дышать, любить, умирать — а потом вставать и идти получать награды на церемониях. Может, он держался за этот образ, за эту гребаную «азиатскую версию», потому что она напоминала ему о чём-то важном, о какой-то мечте, которую он боялся отпустить? Но терпеть абьюз от партнёра — это, знаете ли, дело последнее. Даже если партнёр похож на твоего кумира. Даже если он умеет говорить красивые слова, от которых в груди теплеет. Даже если иногда — очень редко, настолько редко, что можно отметить дни в календаре, — он бывает почти человечным, почти заботливым, почти любящим. А сам Юнги — он ждал. В какой-то момент, после длительного совместного выживания в одной комнате на двоих — сквозь шипящих драконов с вертикальными зрачками, томных дев в фиолетовых париках, через ночные разговоры, когда оба не могли уснуть, и утренний кофе, когда один варил, а второй спросонья мычал что-то нечленораздельное, — Юнги наконец осознал: он влюблён в этого придурочного. В этот шторм, ураган, цунами, в этого человека-хаоса, который каждое утро просыпался кем-то новым, даже для самого себя. И с тех пор ждал. Целых пять с лишним месяцев. Это чувство пришло как-то само собой, будто Юнги жил с ним всю свою жизнь. Не было никакого щелчка. Ни выстрела в голову посреди ночи, после которого ты садишься на кровати и понимаешь: «Всё, приехали, здравствуй, новая жизнь». Ни молнии, которая ударяет с неба и оставляет после себя выжженную землю и внезапное просветление. Всё произошло медленно, вкрадчиво, по накатанной — будто колёса поезда, который идёт по рельсам, идёт, идёт, и вдруг ты понимаешь, что уже давно не помнишь, где сел и куда направляешься, но тебе, чёрт возьми, нравится этот путь. Чувства копились и росли где-то внутри снежным комом — сначала маленьким, почти незаметным, который можно было спутать с обычной симпатией, с желанием просто находиться рядом, с тем, как взгляд сам собой выхватывает Тэхёна из любой толпы в коридорах универа, даже если вокруг сотня человек. А потом — как по весне, когда солнце припекает и снег начинает таять — ком этот растаял и разлился по всему телу теплом. Приятным таким. Щекочущим. И этим ощущениям наконец удалось дать название. «Влюблённость». И случилось это именно в тот вечер, когда они оба валялись на полу и плакали от смеха, не в силах остановиться — после дурацких козлиных линз, после того, как подзатыльник уже не имел никакого значения. Тогда Тэхён был настоящим. Не драконом, не гангстером, не рокером с гитарой, не девой с париком до поясницы, а просто Тэхёном. С красными глазами, мокрыми от слёз, с дурацким смехом, который сотрясал его тело. И Юнги смотрел на него, лёжа на пыльном полу, и думал: «Да разве в тебя возможно не влюбиться?» Его внешность, которая менялась день ото дня, оставаясь всегда прекрасной в любой ипостаси. Его харизма, которая заполняла собой любую комнату, любое пространство, любой, даже самый тесный закуток общажной комнатушки. Его голос — низкий, обволакивающий, которым он мог читать инструкцию по сборке шведского стеллажа, и это звучало бы как исповедь перед лицом Господа. Даже его ум. Тэхён точно не был глуп — просто иногда прятал это за маской клоуна, за образом дурачка, затем, чтобы казаться проще, чем он есть на самом деле. Потому что так было легче. Легче существовать в этом мире, где от тебя вечно чего-то ждут — родители, преподаватели, друзья, этот чёртов Киберскотч. Всё это несомненно цепляло, тянуло и влюбляло бесповоротно. Но завоёвывать Тэхёна Юнги не торопился. Выжидал. Смотрел из-под опущенных ресниц, прислушивался к себе, к нему, к их странной, ни на что не похожей дружбе. Ждал подходящего момента, когда эта парочка наконец-то расстанется — потому что все признаки, все намёки, все обрывки разговоров говорили о том, что это неизбежно. Рано или поздно. Чем раньше, тем лучше. Ему не хотелось влезать в чужие отношения — нет, Юнги не такой, не из тех, кто подбирает то, что плохо лежит. Не хотел рушить чужое счастье, ведь если Тэхён продолжал тусоваться с этим придурком, если возвращался к нему после ссор, если находил в себе силы прощать, — значит, его что-то там устраивало. Значит, были причины. Значит, не всё так плохо, как кажется со стороны, снаружи, с позиции наблюдателя, который видит только вершину айсберга. Юнги просто оставался соседом. Другом. Иногда — плечом для вытирания соплей. Иногда — ушами, готовыми слушать. Иногда — тем, кто молча ставит кружку горячего чая на тумбочку в три часа ночи, когда Тэхёну снятся кошмары, и он просыпается с криком, а потом долго сидит, уставившись в одну точку и не видя ничего перед собой. И вот он, тот самый момент. Настал. Переходить в наступление. — Оказывается, в прошлые выходные он был на вечеринке, — Тэхён выплёвывает слова со злостью, сжимая в кулаках одеяло так, что костяшки пальцев белеют, становятся одного цвета с пододеяльником, — хотя мне сказал, что уехал навестить родителей. Один знакомый сегодня показал мне фото и видео, где он целуется с другим на какой-то вписке. Юнги молчит. Слушает. Смотрит, как ходят желваки под скатавшейся местами тоналкой. — Вот же гнида! Тэхён аж подпрыгивает на кровати, подаётся всем корпусом вперёд, наклоняясь в сторону Юнги, и тот до сих пор не имеет ни малейшего понятия, как удаётся сохранять на собственном лице маску спокойного безразличия, когда перед глазами — вот это вот всё. Красные белки глаз. Потекший тональный крем, который полосами сползает к подбородку. Бандана, съехавшая набекрень. Но всё равно остаётся красивым, зараза. — А самое мерзкое знаешь что? Юнги отрицательно качает головой, не рискуя открывать рот. — Этот ублюдок говорил мне, что никогда и ни за что в жизни не будет никому делать минет! — голос Тэхёна срывается на фальцет, делая его похожим на обиженного подростка, у которого украли любимую игрушку. — Мол, грязно и не по-мужски! А как парней в жопу ебать — так это очень по-мужски, это мы первые в очереди, да? Так, блядь, первые? И ты посмотри, — он шарит у себя где-то сбоку, выуживая телефон из недр кармана этих дурацких широких штанов, — ты только посмотри, как сочно наяривает! Щелчок — разблокировка. Тычок — и экран оказывается в паре сантиметров от носа Юнги. На экране — видео снятое явно исподтишка, украдкой, дрожащей рукой человека, который, видимо, боялся, что его застукают. Маленькая ванная комната, кафель, плохое освещение и Киберскотч, мать его, азиатская версия актёра, которого Юнги теперь возненавидит до конца своих дней, стоит на коленях. Перед каким-то парнем. И заглатывает. По самые яйца. С таким энтузиазмом, с таким самоотречением, с таким рвением, будто это его призвание, его жизненное кредо, его способ сказать миру: «Я здесь, чтобы сосать, и делаю это чертовски хорошо». Юнги кривится. По телу пробегает холодок, желудок совершает кульбит, и он едва сдерживает рвотный позыв, потому что совершенно, абсолютно, на все сто процентов не был готов к такому повороту. Не сегодня. Не завтра. Не... В принципе, никогда в этой жизни, до самого своего смертного одра. — Фу, — выдавливает он из себя, отворачиваясь. — Ну и мерзость. — Вот же мудила, а?! — Тэхён отбрасывает телефон на кровать, тот подпрыгивает на матрасе, переворачивается и замирает экраном вверх, продолжая транслировать этот ужас на беззвучном повторе, будто издеваясь. — Надо ему отомстить! Только вот как... — Погоди-погоди, — стопорит его Юнги, поднимая ладонь, — ты хочешь сказать, что он тебе за девять месяцев отношений даже ни разу не отсасывал? Даже по-быстрому? Когда времени на полноценный перепих нет, а рука уже затекла от однообразия? — Нет, — Тэхён признаёт это с такой обидой в голосе, с таким оттенком униженного достоинства, что у Юнги на секунду сжимается сердце. Но только на секунду. — Ну, пиздец, — заключает Юнги, и внутри у него что-то щёлкает — тумблер, переключатель, тот самый механизм, который переводит его из режима «друг, который слушает и сочувствует» в режим «друг, который берёт управление на себя». — Значит так. Слушай сюда внимательно, потому что повторять я не буду. Сейчас ты встаёшь, берёшь свои шмотки и идёшь в душ. Смываешь с себя этот свой невероятный сегодняшний... — он крутит пальцем у лица, подбирая слово, — макияж. Или что это вообще такое, мне страшно даже говорить вслух, во что ты превратил своё лицо, но с этим нужно что-то делать. А после мы вместе сядем и подумаем, как ему отомстить. Идёт? — Это грим, — бубнит Тэхён недовольно, надувая губы — даже в таком состоянии, даже с размазанной по щекам тоналкой, он умудряется быть капризным ребёнком. — А не макияж. Я же говорил уже. — Как скажешь, — Юнги кивает, и в этом коротком кивке целая вечность терпения, накопленного за два года совместного проживания с этим невыносимым, прекрасным, сводящим с ума человеком. — Грим так грим. Иди уже, пока я не передумал и не отправил тебя отмываться хозяйственным мылом и щёткой. Тэхён смотрит на него пару секунд недоверчиво, исподлобья. Потом хватает с кровати домашнюю одежду — растянутую майку и спортивные штаны с вытянутыми коленями, которые Юнги видел уже сто раз, — и, шаркая тапками, уходит в ванную. Дверь закрывается за ним приглушённым щелчком. Замок поворачивается. И только тогда, когда сквозь тонкую стену пробивается звук льющейся воды, Юнги позволяет себе выдохнуть. С облегчением, которое расслабляет плечи. С предвкушением, которое разливается где-то в груди. И с лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая трогает уголки губ, приподнимает их вверх, делает его лицо совсем не таким бесстрастным, каким он старается его держать при Тэхёне. — Ну, здравствуй, шанс, — шепчет он в пустоту комнаты, откидываясь в кресле и глядя в потолок, на те самые звёзды, которые, кажется, тоже замерли в ожидании. — Я уж думал, ты никогда не придёшь. Минут через двадцать Тэхён возвращается из душа — распаренный, розовощёкий, с мокрыми волосами, которые он лениво вытирает полотенцем. Садится поперёк кровати, свесив одну ногу на пол. Никакой банданы, никакой чёрной тоналки, никаких линз. Обычный студент университета искусств, который только что пережил предательство и теперь сидит в широких домашних штанах и растянутой майке, из-под которой притягательно выглядывают ключицы, и пахнущий их общим шампунем и гелем для душа. Но всё такой же красивый. Чёрт бы побрал эту его красоту, которая никуда не девается, даже когда он не пытается никого впечатлить. Юнги смотрит в экран компьютера, делает вид, что занят, хотя уже давно не видит ни одной строчки на экране. Пальцы замирают над клавиатурой. — Ты сильно расстроен из-за этого придурка, да? — спрашивает он нейтрально, почти безразлично. Тэхён перестаёт тереть волосы. Полотенце замирает в руках. — Не то чтобы расстроен, — он говорит медленно, подбирая слова. — Больше зол. И... разочарован, наверное. — Хочешь массаж? — Юнги произносит это так же спокойно, не глядя на соседа, уставившись в монитор. Пальцы сами собой начинают крутить мышку — бессмысленно, нервно, просто чтобы занять руки. — Поможет расслабиться. Щекой чувствует чужой взгляд — удивлённый, слегка ошарашенный. Тэхён, кажется, перестаёт дышать на пару секунд, а потом медленно, очень медленно выдыхает. — А? — единственное, что он выдавливает из себя, и в этом «а» — целый спектр эмоций: от недоверия до лёгкого испуга. Потому что Юнги никогда не предлагает массаж. Юнги вообще редко прикасается к людям, если на то нет острой необходимости. Юнги — это чёртова крепость с поднятыми мостами, куда даже ветру не всегда удаётся проникнуть. А тут — массаж. Добровольно. Сам предложил. — Массаж, говорю, хочешь? — повторяет Юнги, всё так же глядя в экран, будто там написано что-то невероятно важное. — Немного расслабишься. Будет легче генерировать идеи для мести. Тэхён молчит ещё пару секунд. Потом выдавливает: — Ну... допустим, хочу. И отбрасывает влажное полотенце куда-то в сторону. Точнее пытается отбросить на стул увешанный вещами, но попадает по ночнику на тумбе, тот качается, а полотенце сползает на пол, оставляя влажный след на пыльной поверхности. Юнги щёлкает мышкой — закрывает все программы, выключает компьютер. На полке над его столом быстро находит большую ароматическую свечу — подарок Сокджина на какой-то праздник, которую Юнги так ни разу и не зажигал. Фитиль поддаётся со второго щелчка зажигалки, и по комнате расползается запах — сандал, ваниль, мускус, что-то тёплое, почти съедобное. Юнги ставит свечу на прикроватную тумбочку Тэхёна, щёлкает выключателем основного света и комната погружается в полумрак, подсвеченный только тусклой настольной лампой да дрожащим пламенем. Тэхён наблюдает за всем этим с круглыми глазами, моргает растерянно. Смотрит, как Юнги выпрямляется, как разворачивается к нему, как оказывается прямо у его ног. — Что? — вскидывает бровь Юнги. — Как-то слишком интимно, не считаешь? — Тэхён смотрит на него снизу вверх — в больших тёмных глазах отражается свеча, пламя пляшет в зрачках, заигрывает, манит куда-то, куда Юнги и так собирался. — Не нравится? — Нравится. — Тогда просто сиди и получай удовольствие, — Юнги усмехается уголком рта, скалится. — Представь, что ты в массажном салоне. Воздух в комнате становится плотным от ароматов — сандал смешивается с запахом влажных волос Тэхёна и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что пахнет «домом». Юнги опускается на колени прямо на пушистый коврик возле кровати — коврик, который они купили на пару в первый месяц соседства, когда оба мёрзли по утрам, ступая босыми ногами на пол. Его ладонь ложится на щиколотку Тэхёна. Та вздрагивает под пальцами — прохладная, ещё немного влажная после душа, с выступающей косточкой, которую хочется обвести большим пальцем. — Что ты... — начинает Тэхён, но Юнги не даёт ему договорить. — Не дёргайся, — перебивает он мягко и даже ласково. — Не сожру я тебя. Расслабься. Тэхён смотрит на него — на соседа, сидящего на коленях перед ним, с горящим взглядом из-под ресниц, — и Юнги знает, как сейчас выглядит. Знает, что взгляд у него слишком внимательный, слишком голодный для обычного «дружеского массажа». Но он не может это контролировать. Не сейчас. Тэхён шумно выдыхает сквозь приоткрытые полные губы и откидывается спиной на стену. Позволяет снять с ног домашние тапки. Позволяет обхватить ступню двумя ладонями. Юнги откуда-то вытаскивает незаметно свиснутый с тумбочки какой-то крем — Тэхёновский, с надписью на иностранном языке, который он не может прочитать в полумраке, — выдавливает на пальцы, разогревает между ладонями. Крем пахнет кокосом и ещё чем-то сладким, и когда Юнги снова берётся за ступню, руки скользят легко и плавно. Большие пальцы давят на точки — Юнги понятия не имеет, куда именно нужно давить, он просто водит по подушечкам, по своду, по пятке, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно расслабляются. Тэхён издаёт довольное мычание. Глаза закрываются, голова откидывается назад, ударяясь макушкой о стену, но он, кажется, не замечает боли. — Чёрт, — шепчет он. — Как же это круто. — Тебе никогда массаж ног не делали? — Юнги продолжает водить пальцами, разминая, надавливая, поглаживая. — Неа, — выдыхает Тэхён, прижимаясь затылком к стене. — Как ты жил вообще до этого? — Видимо, какую-то неполноценную жизнь, лишённую удовольствий. Юнги хмыкает, сдерживая рвущийся наружу смешок. Заканчивает с одной ногой — отставляет её в сторону, берётся за вторую, повторяет всё то же самое: крем, разогрев, надавливания, круговые движения. — Этот твой Киберскотч по-крупному тебя обделял, — замечает он между делом. — Ты так сильно его любил, если не мог расстаться всё это время? Тэхён дёргается. Не ногой — всем телом, будто от неожиданности. — Любил? — переспрашивает он с таким удивлением, будто Юнги только что спросил, не хочет ли он выйти замуж за бомжа с городской свалки. — Я бы не назвал это любовью. Просто симпатия. Ну и... так скажем, некая выгода. — Выгода? — Юнги давит на точку между большим и вторым пальцем, и Тэхён издаёт короткий, сдавленный звук, похожий на стон. — О, вот здесь надави посильнее. Вот тут, ага. — Так что за выгода? Деньги? — Нет, — Тэхён даже глаза открывает от возмущения и зыркает хмуро. — За кого ты меня принимаешь? — Что тогда? — Юнги ведёт пальцами по подушечке, массирует, кругами ведёт ниже. — Неужели крышесносный секс? На этом слове он нажимает на пятку сильнее, чем планировал — ревность, мать её, дёргает за ниточки, и он не успевает вовремя остановиться. — Ай! — Тэхён шипит. — Осторожнее! И вообще... что такое крышесносный секс? У нас и обычного почти не было. От этих слов Юнги зависает. Пальцы останавливаются, но продолжают держать чужую ступню. — Чего? — он поднимает глаза на Тэхёна. — Что за отношения у вас были вообще с этим долговязым? — Говорю же — выгодные, — Тэхён трясёт ногой, намекая, чтобы Юнги продолжал, и тот, послушно кивнув, возвращается к массированию. — Погоди, кажется, я понял, — соображает Юнги на ходу, пока пальцы выписывают круги. — Он же на режиссёрском. Может, ты ради этого с ним встречался? Чтобы он снимал тебя в своих короткометражках? Тэхён вздыхает. Глаза снова закрыты, голова запрокинута, и он, кажется, совсем не замечает, как Юнги уже перебрался с ног на щиколотки, а теперь и вовсе задирает широкие штанины, оглаживая нижнюю часть икр. — Если честно, он и режиссёр так себе, — бормочет Тэхён, и в голосе его слышится что-то тягучее, немного сонное. — Тогда я совершенно ничего не понимаю, — Юнги кривит губы в усмешке, наблюдая, как Тэхён расслабляется, распластываясь по кровати, ноги сами собой расставляются чуть шире, поддаваясь его рукам. — Ты не получал никакого удовольствия. Ни морального, ни физического. Я, конечно, не эксперт, но всегда думал, что в отношениях принято доставлять друг другу удовольствие. Особенно в сексе. Его ладони ползут выше. Мнут расслабленные мышцы. Кожа Тэхёна такая гладкая, тёплая, без единого волоска — ну конечно, он же актёр, у него всё должно быть идеально, от пяток, мягких, как у младенца, до этого совершенного лица, которое сейчас скрыто в полумраке. Штаны задираются всё выше, открывая колени — острые, с выступающими чашечками, — и Юнги оглаживает их, не пропуская ни сантиметра. — Он не любитель предварительных ласк, — Тэхён дышит уже чуть чаще, чуть сбивчивее, хотя глаза всё ещё закрыты, а голос звучит ровно. — А меня сложно завести без этого. Я просто его не хотел. Пальцы Юнги добираются до бёдер — начинают свой нехитрый массаж, разминают мышцы, надавливают, впиваются в кожу. Бёдра Тэхёна разъезжаются ещё шире — послушно поддаваясь рукам. Большими пальцами Юнги проходится по внутренней стороне, и Тэхён машинально чуть вскидывает таз. Юнги закусывает нижнюю губу. Ему нравится эта реакция. Нравится, как Тэхён тает под его руками, как перестаёт контролировать своё тело, как оно само тянется навстречу. А ещё он замечает бугорок в паху — различимый даже сквозь широкие штаны. Завести его оказывается куда проще, чем ожидалось. Победа. — Это так глупо и эгоистично с его стороны, — высказывает Юнги, и голос его понижается, звучит с хрипотцой, выдавая собственное возбуждение. — Он многое потерял, если ни разу не пытался довести тебя до оргазма просто руками или ртом. Вид, наверное, потрясающий. Он сопровождает свои слова поглаживаниями по бёдрам выше и выше. Пальцы вжимаются в кожу так сильно, что наверняка оставляют красные полосы — Юнги не видит, но чувствует, как подушечки встречают лёгкое сопротивление напряжённых мышц. Тэхён отрывает голову от стены. Смотрит на Юнги затуманенным взглядом с широкими зрачками, в которых продолжает плясать огонёк свечи. Только огонёк этот теперь больше похож на пожар. Юнги готов сгореть в этом пожаре. С удовольствием. С наслаждением. — Хочешь убедиться лично? — хрипит Тэхён как-то сорванно, а его пальцы скручивают пододеяльник в тугой жгут. Юнги замечает это движение — как побелели костяшки на пальцах. И одновременно замечает другое: когда его собственные пальцы поднимаются туда, где должна начинаться линия нижнего белья, они не находят никакого барьера. Ткань штанов — и сразу кожа. Тэхён вышел из душа без трусов. Эта мысль, вместе с вопросом Тэхёна, ударяют по темени, растекаются горячей волной где-то в груди, спускаются ниже, заставляя собственный стояк больно давить на ширинку. У него, блять, стояк с того самого момента, как он опустился на колени перед Тэхёном, и сейчас это становится почти невыносимо. Конечно, он хочет убедиться. Он только об этом и мечтал последние пять месяцев, идиот. — Ну вот, — он расплывается в довольной улыбке, — кажется, мы и придумали, как отомстить этому придурку. Приподнявшись на коленях, он цепляет резинку штанов. Тэхён послушно приподнимает таз — помогает, разрешает себя раздеть. — Чёрт, ты серьёзно, — шёпотом давится Тэхён, и это даже не вопрос. Просто констатация факта. — Абсолютно. Штаны сползают вниз по длинным ногам, и Юнги смотрит. Тэхён действительно без белья. Его возбуждённый член призывно дёргается к животу, а с головки срывается прозрачная капелька смазки, и Юнги проводит языком по собственным губам — облизывается, как кот перед миской сметаны. Но он не торопится. Тэхён сказал, что любит ласку. Значит, Юнги даст ему эту ласку. Всю, сколько тот сможет выдержать. И даже больше. Он наклоняется к ногам — целует лодыжки, сначала одну, потом другую. Помогает себе руками — уже не массажными движениями, а нежными, благоговейными поглаживаниями по идеальной коже. Губами поднимается выше — оставляет поцелуи на голенях, на коленках, языком находит чувствительное место с внутренней стороны, от чего Тэхён дёргается. Сверху доносятся горячие звуки, то ли стоны, то ли вздохи, то ли что-то среднее. Они приятно ласкают слух, заставляют кровь быстрее бежать по венам. Лучшая мелодия, которую Юнги слышал за последние годы. Даже демки собственного сочинения не звучат так сладко. На бёдрах губы становятся смелее — втягивают нежную кожу внутренней стороны, оставляют следы, которые тут же зализываются языком. От каждого такого движения бёдра Тэхёна подаются навстречу, а под губами разбегаются мурашки целыми толпами, до самой груди. Раздразнив и наигравшись рядом с пахом, Юнги добирается до члена — проводит языком по всей длине, от основания до головки, чувствуя, как под языком пульсирует горячая, атласная кожа. Тэхёна даже подбрасывает на кровати. — Твою ж мать, — шепчет он, и в этом шёпоте столько удивления и восторга. Медленно и осторожно Юнги вбирает головку в рот, позволяя языку кружить по влажной коже, собирая капельки смазки. Он так же не прерывает зрительного контакта — смотрит на Тэхёна снизу вверх, из-под ресниц, и видит, как тот закусывает губу, как зрачки перекрывают радужку, как дыхание становится совсем рваным. — А ведь эти отношения с Киберскотчем... были выгодны тем... — с тяжелым дыханием и запинаясь, вытаскивает из себя слова Тэхён, — что я мог обсуждать их с тобой. Юнги снова замирает на секунду. Перестаёт двигаться. Поднимает глаза, выпустив изо рта член Тэхёна, чтобы спросить: — О чём ты? Но он не останавливается полностью, продолжает лизать уздечку, водит языком по головке, дразнит, но уже медленнее, чтобы слушать. Тэхён выдыхает протяжно, будто собирается с силами. — Это было... единственной темой... на которую ты со мной разговаривал, — он задыхается в такт движениям Юнги, смотрит на него с каким-то странным выражением, будто боится, что после этих слов Юнги отстранится и уйдёт. — Ты редко разговариваешь со мной о чём-то другом. Всё время со своей музыкой возишься. А когда я приходил жаловаться... ты хоть немного уделял мне внимания. И даже успокаивал. Это было... приятно. После этих слов Юнги окончательно выпускает член изо рта, вытирает губы тыльной стороной ладони. Смотрит на Тэхёна — на этого человека, который только что признался в том, что цеплялся за несчастливые отношения, потому что это было единственным способом получить от Юнги хоть каплю внимания. Вот же чёрт. И кто из них больший идиот? «Гениально, Юнги, — думает он, почувствовав, как внутри всё сжимается от стыда, от неловкости, от осознания собственной тупости. — Ты пять месяцев ждал момента, чтобы подкатить к парню, а он всё это время воспринимал твоё молчаливое сопереживание как единственный мост между вами. Ты не флиртовал. Ты не сближался. Ты просто... был жилеткой для слёз. А он, идиот, держался за этого мудака, потому что думал, что иначе ты с ним вообще разговаривать не станешь». Он очень хочет горько рассмеяться, даже надрывно, как смеются над собой в три часа ночи, когда понимают, что прошляпили всё самое важное. Но вместо этого только выдыхает тяжело, с нотками отчаяния, собирая остатки самообладания в кулак. «Ты гений. Просто гений. Влюбился в парня, который думал, что ты его игноришь. И при этом сам ждал полгода, боясь разрушить его счастье. Какое, блять, счастье? Он с этим ублюдком встречался, чтобы ты его утешал. А ты утешал его, чтобы он с ним встречался. Мы два долбаных идиота, которые заслуживают друг друга». — Я обещаю исправиться, — твёрдо говорит он, но внутри всё дрожит от злости на себя, от нежности к этому дураку на кровати, от осознания того, сколько времени они просрали. — Правда. Думаю, после этого вечера нам точно будет о чём поговорить, кроме Киберскотча. Тэхён смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых всё ещё пляшет пламя. И вдруг улыбается. Робко, неуверенно, но улыбается. «И ты ещё сомневался, — мысленно добивает себя Юнги. — Он так на тебя смотрит, будто ты только что обещал ему райские кущи, а не нормальное человеческое общение. Боже, какой же ты был идиот. Какие же вы оба идиоты». — О, точно, — Тэхён шарит рукой в складках одеяла, выуживает телефон, — я и забыл. Щёлкает разблокировка. Пальцы бегают по экрану. — Можно я это сфоткаю? — он так чертовски сексуально кусает губу, но в его глазах находится что-то детское, смущённое и невинное, хотя ситуация совершенно не располагает к невинности, когда его колом стоящий член находится буквально под носом Юнги. — Ну... как ты делаешь вот это вот всё с моим членом? Обещаю, твоего лица не будет видно. Ну... разве что губы. И он увидит это фото всего на три секунды, и оно автоматически удалится. Поднасрать ему всё же охота. Юнги смотрит на него почему-то с восхищением. На этого безумного, который только что всхлипывал от наслаждения под его губами, признавался в том, что использовал несчастливые отношения как способ получить внимание, а теперь строит планы мести бывшему с телефоном в руке. В другой ситуации, с кем-то другим он бы ни за что не согласился на подобное. Но это безумец Тэхён. Ему можно. — Да, без проблем, — он усмехается и снова наклоняется к члену. Берёт в рот глубже, чем в прошлый раз, чувствуя, как головка упирается в нёбо. Водит языком, помогая себе рукой у основания. Двигается медленно, ритмично, позволяя слюне собираться в уголках губ и стекать по подбородку. Слышится щелчок камеры. — Господи, — шёпотом взмаливается Тэхён. — Как же хорошо. У самого Юнги от этого испытания уже кипит всё внутри, пенится и через край готово вырваться вулканическим извержением. Но он закрывает глаза и продолжает доставлять наслаждение. Теперь уже не ради мести, а ради того, чтобы Тэхён наконец понял, каково это — когда тебя хотят по-настоящему. Тэхён тем временем, прикусив губу, тыкает в экран — отправляет «письмо счастья». Потом поворачивает телефон к Юнги, и тот, не выпуская члена изо рта (ну а зачем прерываться, если можно и так?), косится на светящийся дисплей. На экране — два сообщения. Первое: «Я знаю, что ты делал в прошлые выходные, мудак. Мы расстаёмся». Второе — фото, скрытое под серой плюшкой спойлера, а под ним подпись: «Это лучший минет в моей жизни». Юнги смотрит на эту надпись, на эти слова, напечатанные его собственными действиями, и сдавленно смеётся с полным ртом, с вибрацией, которая передаётся Тэхёну в член, заставляя того выдохнуть что-то на непонятном языке. Плечи Юнги подрагивают, и он наконец отстраняется, вытирает губы, всё ещё улыбаясь. — Прям лучший? Серьёзно? — он вскидывает бровь, не теряя улыбки, будто это не он только что чуть не подавился чужим членом, и в словах пробивается смесь иронии и лёгкого смущения. Потому что, блядь, у него не так много опыта, чтобы называть свой минет лучшим в чьей-то жизни. Звучит приятно, конечно. Но как-то... ответственно, что ли. Тэхён кивает серьёзно ему в ответ, без тени насмешки, глядя на Юнги этими своими огромными глазами. — Лучший. Другого у меня не было. И отшвыривает телефон куда-то в сторону, тот глухо приземляется на ворох постельного белья, даже не подпрыгнув. Юнги не может поверить. Нет, правда. В голове не укладывается, что за девять месяцев этот идиот Бенефис Киберскотч ни разу... Но Тэхёну он верит. Потому что Тэхён не врёт в таких вещах. Потому что Тэхён сейчас смотрит на него так, будто Юнги только что открыл ему глаза на то, как должно быть по-настоящему. Ощущая, как внутри разгорается что-то азартное, почти спортивное, Юнги думает, раз другого не было — надо показать, каким он может быть на самом деле. Чтобы этот мудак навсегда остался в категории «так себе», а Юнги — в категории «вот это да». И он показывает. Наклоняется снова к паху, берёт твёрдый член глубже, чем в прошлый раз, почти заглатывая, пока головка не упирается в горло. Язык работает вовсю — лижет, обводит, давит на уздечку, собирает слюну, которая уже течёт везде, где можно. Он старается как только может, как только умеет, вкладывая в это всё: и пятимесячное ожидание, и ревность, и злость на того мудака, и нежность к этому дураку в его руках. Тэхён вскрикивает уже что-то нечленораздельное, срывающееся на высоких нотах. По его бёдрам пробегает крупная дрожь, от которой мышцы напрягаются под пальцами Юнги. А потом в волосы вплетается чужая рука, пальцы сжимаются, тянут, заставляя двигаться быстрее, задавая ритм. Юнги подчиняется. Ускоряется. Обращает внимание, как тело под ним выгибается в экстазе, как Тэхён уже не лежит, а почти парит над кроватью, как пальцы впиваются в плечи, наверняка оставляя следы. — Я сейчас... — шепчет Тэхён, но голос срывается, и он не договаривает, а хватка на плечах становится ещё болезненней. Но Юнги не останавливается. Наоборот — заглатывает ещё глубже, втягивая щёки, работает языком ещё активнее, замечая, как член пульсирует на языке, как напряжение копится в мышцах, как Тэхён выгибается дугой и кончает — прямо в глотку, с громким низким стоном, от которого у Юнги перехватывает дыхание, в груди становится тесно и хочется кончить прямо в штаны, как мальчишке. Он проглатывает всё до капли, не давясь, не отстраняясь, чувствуя горьковатый привкус на языке. Потом замирает, пытаясь отдышаться. Тэхён тоже не двигается, лишь грудь ходит ходуном, и комната наполняется их общим сбитым дыханием. Юнги укладывается щекой на чужое бедро, оно теплое, влажное от пота, всё ещё подрагивающее от отходящего оргазма. Проводит ладонью по второй ноге, поглаживая, успокаивая. — Это реально лучший оргазм в моей жизни, — доносится сверху вместе с выдохом в потолок. Юнги усмехается вжимаясь в Тэхёна. Щекой чувствует, как под ней бьётся чужой пульс. — Хочешь попробовать больше? — спрашивает он, и не дожидаясь ответа, начинает сцеловывать свои же следы на внутренней стороне бёдер, они красные, почти лиловые, а завтра станут ещё заметнее, ещё ярче. Тут же оставляет новые — прикусывает, втягивает кожу, лижет языком. — Это тоже входит в план мести? — Тэхён дышит уже чаще — только-только восстановившееся дыхание снова сбивается, срывается на короткие выдохи. Оторвавшись от поцелуев на секунду, Юнги смотрит на Тэхёна и улыбается. Не усмехается, а именно улыбается, показывая всю свою нежность. — Нет. Я бы хотел, чтобы это было уже чисто наше. Наше новое начало. — Обычно люди начинают со свиданий, разве нет? — Тэхён приподнимает голову, смотрит на него и улыбается в ответ. — Обычно свидания приводят к сексу, разве нет? — Юнги снова целует бедро, поднимаясь выше — к паху, к животу. — Почему бы нам не начать с секса, а потом продолжить каким-нибудь свиданием, которое тоже может закончиться сексом? В любом случае... Он добирается до пупка, проводит языком по месту, где у других обычно дорожка из волос (Тэхён, сука, гладкий и сладкий везде, как какая-то порнозвезда), следит, как под ним напрягаются мышцы пресса. — Одно твоё слово — и я остановлюсь, — заканчивает он. Тэхён молчит. Вместо ответа его рука снова вплетается в волосы Юнги, но не тянет, не направляет, просто лежит, тяжёлая и горячая, слегка массирует кончиками кожу. И Юнги продолжает покрывать поцелуями живот, бока, грудную клетку, с каждым разом поднимаясь всё выше и задирая мешающую майку до подбородка. Он замечает, как Тэхён возбуждается с новой силой — член, который только что кончил, снова твердеет, прижимается к животу, и это кажется почти невозможным, но вот оно, прямо перед глазами. Юнги уже вскарабкался на него, растекается сверху, коленями стискивает бёдра, не давая двигаться. Ладонью обхватывает член и неторопливо, лениво сжимает, только чтобы чувствовать его. Чувствовать, как пульсирует в руке, как головка упирается в ладонь. Он наклоняется к выступающим, острым ключицам с ямкой посередине, которую исследует языком, пробуя на вкус. Тэхён стонет сдавленно, и его пальцы в волосах Юнги сжимаются сильнее. — Только попробуй остановиться, — шепчет Тэхён, и голос низкий, хриплый, с нотками угрозы, от которого по спине Юнги бегут мурашки вдоль позвоночника, — тогда я сам нагну тебя на твоём же столе. В голове у Юнги мгновенно проносится картинка: Тэхён сверху, Тэхён доминирует, Тэхён берёт то, что хочет — его на его же рабочем столе. И от этой фантазии становится жарко — так, что собственный член дёргается, требуя долгожданного освобождения из одежды, и из Юнги вырывается непроизвольное мычание, похожее на довольное кошачье мурлыканье. Они определённо должны это попробовать. — Если захочешь — мы и это попробуем, — обещает он, глядя Тэхёну в глаза. И видит, как те расширяются от удивления, предвкушения и возбуждения. Юнги нависает над ним и только сейчас понимает, что они даже не целовались. Ни разу за весь этот вечер. За эти годы — ни разу. Он смотрит в глаза, которые теперь так близко — зрачки расширились настолько, что радужка исчезла — и видит в них то же самое. Тэхён откровенно смотрит на его губы, с нескрываемым голодом. Облизывается, ждёт. И этот жест — язык, скользящий по нижней губе, — бьёт Юнги прямо под дых. И Юнги целует. Нападает сразу глубоко, сразу жадно, языком проникая в чужой рот, исследуя. Язык Тэхёна мгновенно подаётся навстречу. Это сравнимо с вхождением в тёплую воду, настолько прекрасную, что берег теряется из виду. Юнги показывает поцелуем то, что не мог сказать словами: как сильно хочет, как долго ждал, как боялся упустить момент. И Тэхён сильнее раскрывается со вздохом в губы, с лёгким дрожанием, которое передаётся от него к Юнги, заставляя их обоих выгнуться навстречу друг другу. Разговаривать уже не хочется. Хочется исследовать друг друга молча — руками, губами, языком, кончиками пальцев. Одежда слетает так быстро, что Юнги даже не замечает, когда успел стянуть с себя футболку и когда Тэхён избавился от своей. Они просто оказываются голыми — кожа к коже: горячо, влажно и чертовски приятно. Так приятно, что голова идёт кругом. А какой открывается вид... Вот оно, желанное тело, прямо под ним, в его руках, такое горячее и доступное. Тэхён тянет его за собой на кровать, в ворох сбитых простыней, и Юнги падает сверху, успевая подставить ладони, чтобы не придавить. Их тела соприкасаются по всей длине — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам, — и Юнги ощущает, как член Тэхёна упирается ему в низ живота, твёрдый, горячий, пульсирующий, и трётся об его собственный. — Боже, — шепчет Тэхён, запрокидывая голову, открывая линию шеи — длинную, красивую, с выступающим кадыком, который хочется поцеловать, что и делает Юнги в ту же секунду. — Ты как раскалённая печь. — Сам ты печь, — выдыхает Юнги, но без злости, просто чтобы сказать хоть что-то, потому что молчать в этом вихре ощущений невозможно. Он проводит рукой по боку Тэхёна — от подмышки до бедра, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как Тэхён вздрагивает и выгибается навстречу. Кожа под рукой — шёлковая, горячая, покрытая едва заметными мурашками, и Юнги хочет исследовать каждый её сантиметр. Возбуждение ударяет так сильно, что Юнги почти не замечает, как в руках оказывается тюбик смазки — откуда, чей, когда успел схватить, он не помнит. Пальцы двигаются на автомате — сжимают, выдавливают, разогревают. И презерватив — фольга рвётся зубами, потому что руки заняты, потому что некогда. Ощущение реальности приходит только в тот момент, когда Тэхён горячо стонет ему в плечо. Громко. Откровенно. Не сдерживаясь. Почти вскрикивает, ощущая в себе Юнги, который входит на половину. А Юнги чувствует как узко, как жарко, как тесно. Как мышцы сжимаются вокруг него, не пуская, заставляя остановиться, дать привыкнуть. Как Тэхён выдыхает сквозь зубы, с присвистом, и его пальцы впиваются в плечи Юнги, оставляя следы от ногтей. — Чёрт, — шепчет Тэхён вперемешку с болью и удовольствием в самое ухо. Юнги замирает, даёт Тэхёну время привыкнуть, отвлекая его поцелуями. Чувствует, как пульсирует внутри, как по спине течёт пот, как сердце колотится где-то в горле и висках. — Всё нормально? — спрашивает тихо. — Всё... — Тэхён выдыхает. — Двигайся. И Юнги двигается. Толкается медленно, сантиметр за сантиметром. Потом выходит почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова погружается, наблюдая, как Тэхён выгибается навстречу. Находит ритм — плавный, глубокий. Смотрит на Тэхёна, на его закрытые глаза, на прикушенную губу, на руки, которые пытаются ухватиться за что угодно. И осознаёт — как хорошо. Как правильно. Как будто всё это время он ждал именно этого момента, даже когда не знал об этом. Тэхён под ним взвывает громко, стонет протяжно и горячо куда-то в сгиб шеи, и его ноги обхватывают Юнги за поясницу, притягивая ближе, глубже. Юнги ускоряется, уже не может сдерживаться, не хочет, сам стонет, мурчит и порыкивает, искусав нижнюю губу в кровь. Вбивается в Тэхёна так, что кровать скрипит, бьётся о стену, и простынь скользит по матрасу. — Юнги... — обжигающий шёпот Тэхёна в самое ухо пробивает как молитва. Юнги наклоняется, целует, не прерывая движений, заглатывая чужие стоны. Чувствует, как Тэхён кончает между их животами, горячо и липко, как мышцы вокруг него сжимаются в последний раз, выжимая оргазм и из Юнги тоже. Он кончает с тихим, сдавленным стоном и утыкается лицом в шею Тэхёна, улавливая биение чужого пульса под губами. Замирает. Дышит. Комната наполняется запахом секса — солёным, сладковатым, живым, перемешанным с ароматом свечи. Юнги не хочет двигаться. Не хочет выходить. Хочет остаться здесь — внутри, в этом тепле, в этом моменте. Но Тэхён шевелится, и приходится. Он откатывается в сторону, ложится рядом, чувствуя, как простыня липнет к влажной спине. Смотрит в потолок, на эти дурацкие звёзды, которые светятся теперь по особенному ярко. Рядом Тэхён поворачивается на бок, смотрит на него, и в глазах улыбка. Усталая, счастливая, немного ошарашенная. — Это было... — начинает он и замолкает, не подбирая слов. — Знаю, — отвечает Юнги. И тянется к нему — просто чтобы коснуться. Просто чтобы убедиться, что это не сон. Они лежат в ворохе сбитого постельного белья, переплетённые, мокрые, счастливые, и Юнги уже не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо, чтобы просто молчать и ощущать чужое дыхание на своей шее. Тэхён возится рядом, пристраивается удобнее, утыкается носом в ключицу. Где-то в ногах, в складках простыни, разрывается от вибрации телефон. Тэхён мычит что-то недовольное, лениво шарит рукой под одеялом, отыскивает аппарат, щурится на экран. — Блядь, — выдыхает он, и вся расслабленность слетает с него в ту же секунду. — Это он. Юнги понимает, не спрашивая. По тому, как Тэхён сжимает телефон в пальцах. По тому, как меняется лицо — расслабленная сытая нега сменяется злостью, смешанной с недоумением. — Сброшу, — Тэхён уже тянет палец к экрану. — Нет-нет, — Юнги перехватывает его руку быстрее, чем сам успевает подумать. — Давай послушаем, что он скажет. Тэхён смотрит на него с таким выражением, будто Юнги только что предложил поджечь общагу. Но пальцы замирают, не нажимая на отбой. Юнги забирает телефон — Тэхён не сопротивляется, только сглатывает, когда Юнги проводит пальцем по экрану, принимая вызов, и включает громкую связь. Из динамика доносится голос. Спокойный. Уверенный. Самодовольный до бешенства. — Не ожидал от тебя такого, конечно. Юнги замечает, как Тэхён напрягается рядом — всем телом, каждой мышцей. Видит, как его челюсть сжимается, как ноздри раздуваются. «Только не взорвись», — мысленно просит Юнги. — Я не буду перед тобой извиняться или оправдываться, — продолжает Киберскотч, и голос у него такой, будто он одолжение делает, будто это Тэхён должен ему, а не наоборот. — А вот номерок того, кто так умеет делать минет, я бы у тебя попросил. Злоба, закипающая внутри Тэхёна, отчаянно ищет выход. Толчками, подобно желчи, поднимается вверх, ещё чуть-чуть и фонтан внезапно открывшегося красноречия ладошкой будет уже не заткнуть. Юнги видит это по тому, как его глаза становятся почти чёрными, как он открывает рот — чтобы выдать, наверное, самую смачную тираду в своей жизни, от которой у Киберскотча волосы на заднице зашевелятся. Но Юнги снова опережает. — К счастью, я уже занят, — говорит он, и голос — боже, откуда этот голос? Хриплый, низкий, почти рык, который сам Юнги в себе не узнаёт. — Так что поищи на дне унитаза. Там твой уровень. На том конце трубки повисает тишина. Юнги почти слышит, как Киберскотч хлопает глазами, переваривая услышанное. — Ах да, чуть не забыл, — добавляет Юнги, чувствуя, как на лицо просится ехидная улыбка, — Тэхён сказал, что мой член больше твоего. Даже вдвое сложенный. И, не дожидаясь ответа, нажимает на отбой. Телефон летит обратно в ноги, в складки одеяла, и уже неважно, куда именно — пусть лежит там до утра. Или до конца недели. Или вообще никогда больше не вылезает оттуда. Тэхён смотрит на него с таким восхищением в глазах, что у Юнги внутри всё переворачивается — где-то в груди становится жарко, припекает, как от костра, разожжённого прямо под рёбрами. В этих глазах и удивление, и восторг, и какая-то детская благодарность. — Ты чудовище, — выдыхает Тэхён без капли злобы, только с чистым и неразбавленным обожанием. — Прям мой личный мститель. — Отсоситель, — язвит в ответ Юнги с улыбкой на губах. Тэхён тихо смеётся, подпирает голову рукой, а другой принимается выводить какие-то замысловатые узоры на груди Юнги. Длинные и изящные пальцы скользят невесомо по коже и это щекотно, но Юнги нравится. Он наслаждается этой близостью. — Если честно, — Тэхён втягивает и прикусывает губу, и в глазах у него пляшут чёртики, — я обдумывал другие варианты возмездия. Например, наслать на него толпу карликов, чтоб они преследовали его повсюду, а он сходил с ума от паранойи. Юнги вскидывает бровь. — Или подговорить его соседа по комнате подсыпать жгучего перца в ящик с трусами, — продолжает Тэхён, явно входя во вкус. — Или слабительного в конце концов подкинуть в столовой. Но такого я не ожидал. Особенно от тебя. — Карлики? Серьёзно? — Юнги не сдерживает короткого смешка. — Да ты ещё безумнее, чем я предполагал. Фильмов насмотрелся? — Кстати, — Тэхён сверкает глазами, — это же была цитата из фильма? Та, что про «вдвое сложенный член». — Ага, — Юнги снова усмехается, скидывая с плеч напряжение. — Всегда мечтал повторить её в жизни. Он притягивает Тэхёна обратно к себе под бок, в тепло, под одеяло, которое уже сбилось в бесформенный ком, но это не важно. Тэхён не сопротивляется — льнёт, как кот, утыкается носом в плечо, выдыхает тепло, и от этого выдоха по коже рассыпаются мурашки. — Я думал, ты не любишь фильмы. Ты всегда только музыку слушаешь. Вечно в своих наушниках, вечно с этими демками своими... — Фанатом меня и правда не назовёшь, — Юнги перебирает его волосы — они уже почти сухие, путаются в пальцах, пахнут всё тем же шампунем. — Я действительно больше музыку или книги предпочитаю. Но иногда могу и кинцо глянуть. Тэхён приподнимает голову, смотрит на него — и в глазах уже не восхищение, а какой-то расчётливый блеск, от которого Юнги становится немного не по себе. — Если я предложу тебе устроить киномарафон любимых фильмов, — он хитро прикусывает губу, — ты согласишься? — Если ты будешь молчать при просмотре, — Юнги вскидывает бровь, — то да. — Эй! — Тэхён тыкает его в бок — не больно, скорее для проформы, чтобы показать, что он обиделся. Но глаза смеются, и губы смеются, и всё его лицо смеётся, и это зрелище — настолько тёплое и настоящее — заставляет Юнги забыть, как дышать. Он смеётся беззвучно, только плечи подрагивают, а потом натягивает одеяло на них обоих, накрывая с головой, погружая в тёплый мрак, где есть только они, их дыхание и стук сердец, которые, кажется, бьются в одном ритме. И снова припадает к губам. Тэхён отвечает сразу, будто ждал, будто сам хотел, будто эти секунды, пока Юнги говорил по телефону, были для него пыткой. Целует так же жадно, как в первый раз — языком проникает, губами втягивает, зубами прикусывает, и от этого Юнги теряет остатки самообладания. Он знает: завтра губы будут болеть — опухшие, искусанные, красные. Но сейчас — плевать. Сейчас хочется снова целовать Тэхёна, возбуждать, доводить до грани, а потом за эту грань переступать, потому что зрелище того, как Тэхён теряет голову, как выгибается, как стонет его имя, — это зрелище стоит любых последствий. Рука скользит по чужой спине — по позвонкам, по впадине между лопаток, по пояснице, где кожа особенно тонкая и горячая. Тэхён выдыхает ему в рот, и его член уже снова твёрдый, упирается Юнги в бедро, и это — лучше всяких слов. — Юнги, — шепчет Тэхён, отрываясь от поцелуя ровно настолько, чтобы вдохнуть. — Ты не устал? — А ты? — Юнги ведёт носом по его скуле, по подбородку, по шее — вдыхает, чувствует пульс под губами. — Ни капельки, — Тэхён улыбается — в темноте, под одеялом, только по голосу слышно. — Так что, может, повторим? Юнги не отвечает. Он просто целует его снова — чтобы не тратить слова на то, что можно показать губами, языком, пальцами, всем телом. Чтобы Тэхён понял: он тоже не устал. И не устанет. Похоже, никогда. Такой шанс бывает раз на восемь миллиардов. Юнги всегда считал себя везучим мудаком — и сейчас собирался это доказать.