Слеп к истине

      Ночной ветер трепал багровые занавеси императорских покоев, бросая пляшущие тени от масляных светильников на стены, расписанные драконами, пожирающими луну. Воздух был тяжёлым — от сандаловых благовоний (в практических целях, конечно, так как Мо Жань их терпеть не может, но концепция напоминает о Ши Мэе, а Белому Духу просто всё равно), от горечи гнева, от запаха крови, уже впитавшейся в эти ковры за долгие месяцы пленения.       Маньтоище стоял у окна, заложив руки за спину, как всегда — прямая спина, невозмутимое лицо, ни единого жеста, который выдал бы в нём человека, а не статую из белого нефрита. Только бледность его запястий, уже как десять лет будто бы стянутых тонкими, но неразрывными цепями духовного подавления, выдавала правду: учитель, некогда сильнейший заклинатель своего поколения, теперь был пустой оболочкой. Ядро — там, в груди Мо Жаня. Сила — там. Воля — тоже там.       Дверь распахнулась без стука.       Тасянь-Цзюнь вошёл в плаще из чёрного шёлка, расшитого золотыми нитями — цвета ночи и крови, цвета его тиранического правления. За ним не было слуг. Никому не дозволялось видеть, что происходит в этих покоях, когда этот достопочтенный Император навещает своего пленника.       — Опять стоишь у окна? — голос Мо Жаня звучал насмешливо, почти лениво. — Ждёшь, когда кто-то придёт тебя спасти?       Чу Ваньнин не обернулся. Только кончики его пальцев, скрытые рукавами, чуть заметно дрогнули — единственная трещина в ледяной глади.       — Никто не придёт, учитель. — Мо Жань приблизился, и в его голосе прорезалась та особенная сладость яда, которую Чу Ваньнин научился узнавать за эти месяцы. Сладость перед ударом. — Ты всех от себя оттолкнул, — впрочем, на самом деле Мо Вэйюй никого и не подпустит, — Как когда-то оттолкнул меня. Помнишь? Каждой поркой. Каждым холодным словом.       Тяжёлая рука правителя легла на плечо учителя.       Чу Ваньнин вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Мо Жань почувствовал — и усмехнулся, провёл пальцами вниз по рукаву, туда, где под тканью угадывался тонкий шрам от давнего удара Тяньвэнем.       — Не отвечаешь? — Мо Жань резко развернул учителя к себе. — Всегда ты так. Молчание — твой щит. А я хочу посмотреть, что останется, когда я разобью его в щепки.       Багровый свет светильников падал на лицо Белокачанной Капустки — то же самое лицо, что снилось Мо Жаню в ученические годы. Тогда — холодное и прекрасное, как вершина заснеженной горы. Сейчас — почти такое же. Почти.       — О, Ваньнин.. Я так сильно тебя ненавижу, — он рассмеялся, отрывисто и зло.       Он толкнул Чу Ваньнина на ложе, застеленное тёмным шёлком, и учитель не сопротивлялся. Какой в этом смысл, если он потерял всю былую силу, словно что-то сковывает даже циркуляцию энергии, а тело стало не более чем тюрьмой для души?       Мо Жань навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от учительской головы. Его длинные волосы упали вперёд, смешавшись с тёмными прядями с проблесками белёсых седых Чу Ваньнина на подушках — чёрное и белое, как инь и ян, как жизнь и смерть, как любовь и ненависть, которые так трудно было различить в этом человеке.       — Помнишь Ши Мэя? — голос Императора стал тише, опаснее. — Помнишь, как он умирал на моих руках? А ты стоял рядом и ничего не стал сделать. Ничего. Потому что всегда, всегда ты был бессилен, отворачивался, когда был нужен по-настоящему. Вместо того, чтобы защищать собственных учеников, ты безжалостно лупил их плетью за проступки. Выбрал не Ши Мэя, а кучку даже не знакомых тебе людей.. Через его погибель нажил себе славу. Мерзкий.       Чу Ваньнин отвернул лицо, и Мо Жань грубо схватил его за подбородок, возвращая взгляд.       — Смотри на меня. Когда я с тобой, ты будешь глядеть на меня!       Пальцы Императора скользнули по вороту одежд учителя, разрывая ткань без особой церемонии. Не потому, что он торопился — а потому, что наслаждался каждым звуком разрываемого шёлка, каждым обнажающимся дюймом бледной, почти просвечивающей кожи. Многочисленные слои одежды спадали по частям.       Чу Ваньнин молчал. Его дыхание оставалось ровным, лицо — бесстрастным. Только когда рука Мо Жаня легла на его грудь, пальцы чуть заметно сжались в кулаки у него за спиной — жест, который он, вероятно, сам не осознавал.       — Всё ещё притворяешься? — усмехнулся Мо Жань, наклоняясь к самому уху учителя. — Интересно, сколько времени пройдёт, пока маска не треснет на этот раз?       Он не спешил. Мужчина изучал тело под собой, как исследовал и впитывал когда-то боевые техники и умения — с жестоким вниманием к деталям, с желанием найти слабое место, нажать, сломать. Шрамы от Тяньвэня — тонкие белые линии на боках и спине — он знал каждый. Некоторые оставил лично он. Другие учитель сам нанёс себе по неопровержимому приказу Его Высочества.       — Ты бил меня за то, что я сорвал ветку, — прошептал Мо Жань, проводя губами по шее учителя, чувствуя, как под его ртом бьётся пульс — быстрее, чем хотел бы показывать Чу Ваньнин. — Ты даже не спросил, зачем. Не дал объяснить. Просто — удар. Удар. Удар.       Каждое слово сопровождалось движением — руки Императора скользили всё ниже, оглаживая, сжимая, заставляя чужое тело содрогаться против воли.       А потом Мо Жань достал из-за пояса плеть. Не Тяньвэнь — обычную, чёрную, с тонкими кожаными хвостами. Игрушка по сравнению с тем оружием, которым его наказывали в прошлом.       Чу Ваньнин впервые за эту ночь изменился в лице. Чуть шире раскрылись глаза, тень прежней горечи пробежала по губам.       — Испугался? — притворно ласково спросил Мо Жань, проводя рукоятью плети по животу учителя. Но на лице наложника не было и тени испуга. Только невозмутимость. Однако достопочтенный тешил себя надеждами это исправить.. Мо Жань хотел увидеть хоть какую-то эмоцию. Хотя бы страх, злость.. боль. Пусть тот покажет уже, что чувствует! Он продолжал самоубеждаться, не зная, зачем успокаивал и без того безразличного учителя. — Не бойся. Это не больно. Ну, почти.       Первый удар пришёлся по бёдрам — резкий, звонкий, оставляющий розовый след на бледной коже. Чу Ваньнин прикусил губу, но не издал ни звука. Только пальцы вцепились в шёлк простыней.       — Какой послушный, — мурлыкнул Император, нанося следующий удар — по внутренней стороне бедра, туда, где кожа особенно тонкая и чувствительная. — Интересно, чему тебя научили твои правила, учитель? Терпеть? Молчать? Или ненавидеть?       Он отбросил плеть — на сегодня достаточно. Ему нужны были не такие крики боли. Ему нужно было кое-что другое.       Мо Жань вошёл в него как всегда без подготовки, грубо, наслаждаясь тем, как тело под ним выгнулось — вопреки воле, вопреки контролю. Чу Ваньнин закусил губу до крови, потом вовсе прокусил, и алые капли скатились по подбородку на белую шею, как лепестки, упавшие на снег.       — Ну же, — прошептал Мо Жань, двигаясь медленно и размеренно, словно у него была вечность. — Покажи мне, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты не камень. Я помню, каким ты бываешь... каким ты можешь быть, когда не притворяешься.       Он склонился к груди учителя, проводя языком по соску, покусывая, заставляя Чу Ваньнина вздрагивать всё сильнее. Император чувствовал, как сжимается тело вокруг него — жаркое, живое, такое желанное — и это почти причиняло боль. Потому что Чу Ваньнин всё ещё молчал. Не давал себе поблажек. Всё ещё смотрел куда-то в сторону, в пустоту, словно его не было здесь, словно это происходило не с ним.       — А ну быстро посмотрел на меня! — приказал Мо Жань, ускоряя темп, и его голос сорвался на рык. Да, он рявкнул. — Я не позволю тебе прятаться в твоём чёртовом безразличии. Ты будешь чувствовать. Ты будешь помнить. Ты будешь знать, что это я — я делаю это с тобой.       Он перевернул учителя на живот, задирая бёдра выше, входя глубже, и вцепился пальцами в его талию — там обязательно останутся синяки, отметины, доказательства того, что Чу Ваньнин принадлежит ему, даже если сам он никогда не признает этого.       И вот тогда — когда Мо Жань уже почти отчаялся услышать хоть что-то, кроме прерывистого, но всё ещё контролируемого дыхания — Чу Ваньнин выдохнул.       Это был не стон. Это было нечто среднее между всхлипом и вздохом — тихое, сорвавшееся с губ против воли, задушенное в самом начале. Но Мо Жань услышал. Конечно, услышал, он напряг ради этого оба уха и весь свой слух.       — Ах, — выдохнул Император, и в его голосе смешались триумф и что-то ещё, слишком сложное, что-то, что увидев невооружённым глазом, назвали бы чистой жестокостью. — Вот оно. Вот как ты звучишь, учитель. Когда забываешь притворяться.       Он усилил натиск, находя угол, заставляющий тело под ним выгибаться дугой, и Чу Ваньнин снова издал этот звук — громче, отчаяннее, хотя его лицо, наполовину скрытое разметавшимися волосами, оставалось пугающе спокойным.       Но тело не врало. Тело отвечало на каждое движение — сжималось, расслаблялось, тянулось навстречу, и Мо Жань чувствовал, как возбуждение учителя растёт, несмотря ни на что, несмотря на боль, на унижение, на все стены, которые Чу Ваньнин возводил между ними годами.       — Какая прелесть, — прошептал Мо Жань ему на ухо, проводя рукой по животу и ниже, обхватывая член учителя, уже влажный от желания. — Твоё тело хочет меня. Оно всегда хотело. Только твоя гордость мешала признать это.       Чу Ваньнин закрыл глаза. Вау, тот добился реакции! Дрожали его ресницы, а как напряглись скулы!       Мо Жань кончил первым — глубоко, с рычанием, вонзая ногти в бёдра учителя до крови, как пёс делает с добычей. Но не остановился. Он продолжал двигаться, медленнее, почти нежно, пока его рука работала с членом Чу Ваньнина — и наконец, когда учитель кончил, его тело выгнулось, и из горла вырвался сдавленный, полный боли и нежности одновременно звук.       Настоящий стон. Тот, который невозможно подделать.       Мо Жань замер, всё ещё внутри, и посмотрел на лицо учителя. Чу Ваньнин лежал с закрытыми глазами, и по его щеке скатилась слеза. Одна-единственная, тонкая, как трещина в нефрите.       Император протянул руку, зафиксировав чужую щёку в одном положении, в после наклонился и провёл языком по щеке Чу. Опять собачий жест.. кто ещё бы стал лизать другим лицо, как не пёсик?       — Солёная, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только удивление. — Я думал, учитель, у тебя вместо слёз нерастопимый лёд.       Чу Ваньнин не ответил. Он лежал неподвижно, разорванный, уничтоженный, не пытался казаться сильным. Он просто был — здесь, под своим бывшим учеником, в постели, которая пахла кровью и сандалом, и позволял себе эту единственную слабость.       Мо Жань медленно вышел из него, перекатился на бок и уставился в потолок. Его сердце билось слишком часто. В голове было пусто и звонко — как в храме после того, как колокол уже отзвучал, а эхо всё не утихает.       Он верил, что ненавидит этого человека. Верил, что учитель тоже его ненавидит. Что между ними никогда не было ничего, кроме боли и мести.       Но когда Чу Ваньнин — всегда невозмутимый, всегда несгибаемый Чу Ваньнин — прошептал в темноту, так тихо, что можно было принять это за шум ветра за окном:       — Я давно понял... Ветка... той яблони.. она была для меня...       Мо Жань замер.       Светильники моргнули, будто испугавшись собственных теней. Император слышал, как стучит его собственное сердце — глухо, тяжело, как молот по раскалённой стали.       — Что ты сказал? — голос его сел, исчезла насмешка.       Чу Ваньнин не повторил. Он лежал неподвижно, волосы разметались по тёмному шёлку, и в глазах его — тех глазах, что всегда смотрели сквозь мир, как сквозь пустоту — теперь стояло нечто, похожее на усталость. Не на боль. На усталость от долгих лет молчания.       — Ты... — Мо Жань резко сел, вновь нависая над учителем, и его пальцы вцепились в плечи Чу Ваньнина с силой. — И зачем лжёшь? Чтобы разжалобить? Чтобы я ослабил бдительность? Стал вдруг таким же, как раньше, может, отпустил тебя?.. Пхах.. Даже если это правда, ты сделал только хуже.       Мо Жань отдёрнул руки, словно обжёгся. Отодвинулся к краю ложа, и багровый свет упал на его лицо — растерянное, злое, но в глазах уже не было той слепой ненависти. Было что-то похожее на страх. А потом снова вспыхнула ярость, Ваньнин заметил её. На то, что его наказали за сделанное из добрых побуждений. За безобидный подарок.       — И что ты мне сделаешь? — Чу Ваньнин медленно приподнялся на локтях, его обнажённое тело в тусклом свете казалось статуей, высеченной из лунного камня — прекрасной и разбитой. — Убьёшь меня? Ты уже забрал моё ядро. Мою свободу. Мою гордость. Осталось только тело. Ты не можешь его убить потому что тогда — что у тебя останется?       Мо Жань молчал. Эмоции смешались.       Он хотел ненавидеть этого человека. Он выстроил вокруг своей ненависти целую империю — трон из костей врагов, законы, написанные кровью, тысячи ночей, в которых он доказывал себе, что Чу Ваньнин — чудовище, которое заслужило всё, что с ним делают. А теперь этот человек смотрел на него спокойными глазами и рушил всё одной фразой.       — Ага... Ветка была для тебя, — повторил Мо Жань, и голос его дрогнул. — Значит, ты... ты знал?       — Я догадался, — Чу Ваньнин опустил взгляд. — Не сразу, позже. Слишком поздно. Как и всегда.       Они сидели в тишине. Бывший учитель и бывший ученик, палач и жертва. Ветер стих. Светильники догорали.       — Если бы я сказал тогда... — начал Мо Жань. Чу Ваньнин покачал головой:       — Сейчас не имеет значения, объяснился ты тогда или нет. Ты уже решил, что я — твой враг. И искал доказательства в каждом моём ударе, молчании. — Он помолчал. — Я не умел быть мягким. Я не знал, как... показать, что мне не всё равно. Только бить и наказывать. А ты хотел не этого. Думал, что я больше ничего не способен тебе дать.       — Чего я хотел от тебя?.. — вырвалось у Мо Жаня риторически. — Совсем кроху доброты ко мне, признания моих заслуг, тепла. А ты.. н-ничего из этого.. не.. — Всхлип.       Слёзы — Мо Жань не понял, когда они начались. Горячие, солёные, они текли по его лицу, и он не вытирал их. Пусть учитель видит, во что превратилась его ненависть — в мокрые дорожки на щеках императора, который не так и часто плакал.       — Всё уже обернулось, как обернулось, — прошептал Мо Жань, и это эхом отозвалось от стен. — И привело к тому, где мы сейчас. Время не повернёшь вспять..       Чу Ваньнин протянул свою слабую руку и коснулся лица Мо Жаня.       — Никогда не поздно перестать ненавидеть, — сказал он. — Начать прощать — да. Поздно. Но перестать ненавидеть — никогда.       За окном занимался рассвет.       Император не заметил его. Он думал о том, что ненависть, оказывается, имеет вкус соли на чужих пальцах. Рассматривал красивое лицо перед собой.       — Я не прощу тебя, — сказал Мо Жань тихо. — Не сейчас. Я слишком злопамятный, затаил столько обид на тебя.. и всё это переосмыслить.. нужно время.       — Я и не прошу прощения тут же, — ответил Чу Ваньнин, — но надеюсь заслужить его когда-нибудь. Совершить и добрые поступки по отношению к тебе. Чтобы ты вспоминал потом их, а не.. те, что разделяют нас в эту минуту и в прошедшие года.