Документы

Тёмный лес не казался особо романтичным местом. Однако, "казался" - не значит, что был. А особняки, однако, восхитительные места, кажутся жуткими и величественными одновременно, но, заходя внутрь, ты понимаешь, что все не так уж и плохо. Допустим, неплохо у них. — Что ж ты делаешь?! - прошипел белоглазый. Он взвизгивает когда его поднимают под бедра и поджимают к стенке. — Если ты против, так и скажи. — ... — Вот и хорошо. Пустой поджавши младшего под стену стал лезть ему под кофту. Теперь это помещение не такое уж и холодное, пусть все еще темное. По крайней мере, не такое холодное для них. Руки Эмпти как раскаленные угли - оставляют бледноватый след на коже Кэндимена. Это хладнокровье(во всех смыслах) всегда его как-то забавляло, а в некотором роде и вовсе заводило, допустим как сейчас. Воздух сгустился, а пространство будто сузилось вокруг них, делая обстановку ещё напряжённей. На первом этаже послышались шаги. — Не думал, что ты ждешь гостей... - холодно бросил Пустой, посмотрев на выход из комнаты. — Да я сам не думал, что жду кого-то! Черноволосый, что уже начал снимать с "куколки" его безупречный фрак, резко завозился, пытаясь слезть. Его не отпустили. Пустой только схватил его ла бедра и сжав совсем почти как в тисках не дал ему слезть. — Что ты делаешь, придурок?! - ему заткнули рот поцелуем. — Не кричи, будь тише. Повисишь, они тебя поищут, и... — Кэндимен!... - послышался голос на первом этаже. Это был Хики. Он принес голубую папку с документами, которые у него двое суток назад забыл Кэндимен. — Может, его нет дома? - а это уже Лик. Сам вызвался пойти с Хики, мол, все равно скучно, а в темном лесу в одиночку небезопасно. Черноволосый помялся и прижался ближе к телу перед ним. Быть на весу зажатым, зажатым между партнером и стеной, зная как вульгарно сейчас выглядит эта поза, и зная что у тебя в особняке еще двое людей - мысли, сводящие с ума. Наверное, он бы не хотел, чтобы сейчас кто-то из них зашёл в комнату. От раздумий его отвлекли руки Пустого у него под кофтой. Холодные, с длинными пальцами, спрятанные белоснежными перчатками руки коснулись его талии, нырнули в сторону спины и поднялись до груди. Парень извивался, кусал губы и задерживал дыхание, лишь бы не издать ни звука - они могли выйти, но видно не сейчас. Шаги двух других послышались на лестнице. Кэндимен встрепенулся, руками схватился Эмпти за плечи и прислушался. Кажется, ребята о чем-то говорили, но сейчас их это не будет волновать, по крайней мере Пустого это не волнует. И, подумать только, какая будет реакция Хики с Ликом, если они зайдут в ту комнату где Эмпти с Кэндименом сейчас. Бесспорно, что они видели и хуже, но боже, как же будет стыдно! Стыдно будет, но не Пустому. Он конечно прилежен и холоден, но такое его мало когда волновало. Разговор был непонятен и неразборчив, но Кэндимен с лёгкостью разобрал жужжание молнии брюк, разобрал то как звякнула бляшка кожаного черного ремня. — Ты что, серьёзно собираешься начать сейчас? Может выйдем покажемся хоть, а? - шипел сквозь зубы Кэндимен, полуслепыми очами глядя в сосредоточенное на одном деле лицо Пустого. Он даже не поднял головы, даже не обратил внимания, только приспустил на последнем и что-то пробормотал на французском. И, что же? Его не поняли. Нет, Кэндимен с лёгкостью понимает испанский, немецкий, английский, русский, немного латынь и греческий, но французский... Нет. А Пустой говорит на нем абсолютно спокойно - может что-то говорить беспрерывно, читать стихи и спокойно переводить, но черноволосый не поймёт ни слова, а этот акцент... Он всегда будет казаться ему слишком мягким, слишком романтичным, пусть даже Эмпти будет нелестно ругаться, хотя на такое редкоогдв способен, этот язык будет казаться Кэндимену всегда романтичным и мягким, как букет алых роз покрытых легкой росой, даже самое грубо ругательство покажется милым. — Мне нравится твой французский... - окрыленно сказал младший и приобнял черноглазого за шею. — Мне нравишься весь ты без исключений. Даже твои мелкие изъяны на которые тыкают другие для меня всего лишь пустые слова. Я не вижу их, а значит чужие негативные слова в твою сторону - бред, по крайней мере для меня. — Ты мне льстишь, у меня много ми... - его снова затыкают поцелуем, только более настойчивым, более страстным и требовательным — Я сказал, что ты мне нравишься целиком и полностью, значит ты мне нравишься целиком и полностью. Рука скользит между ног, касается гениталий. Черноволосый тут же отпрял назад, опираясь спиной на стену, но когда половоц орган Пустого скользнул меж бёдер он еле сдержал стон. Эмпти не входил, просто мучил - он трогал где хотел, говорил что хотел и трогал там, куда мог дотянуться. Надо же, такой холодный и неприступный, а сейчас такой извращенец. Кэндимен начинает ёрзать, тереться об член старшего так и наравя засунуть внутрь, но ему не позволяют. Эмпти подносит головку к сжавшемуся в пркдвкушении отверстию, снова трётся, и наконец проникает внутрь. Не глубоко, от силы пять сантиметров, но младшему это принесло невозможное удовольствие. Он судорожно хватал ртом воздух, дыхание стало прерывистым, он дрожал и пытался за что-то ухватиться, но когда эти несчастные несколько сантиметров выпали из него, он сам дрожащей рукой стал засовывать обратно. — Какой ты нетерпеливый. — Это ты меня измучил... - он вслепую засовывает внутрь, и его начинают насаживать глубже. Та же картина - он снова трясётся, ну совсем как девственник, не более. Пытается ухватиться, и руками ухватившись Пустому за шею, Кэндимен его снова поцеловал. Мокро, горячо, слишком долго чтобы уровень воздуха оставался оптимальным. Казалось, Кэндимен мог чувствовать вкус чая, который недавно пил Пустой. Наверное, это был апельсиновый с корицей, без сахара, для вкуса - гвоздика, лимон и бадьян, это странное сочетание, ближе к чему-то теплому и новогоднему. Не сказать, что Пустой весь такой серьёзный, особенно сейчас. Весьма абстрактный этот ваш Пустой человек, пусть про него так и нк скажешь. Ты никогда не знаешь что у него на уме, никогда не знаешь что он придумает снова... Правда, такое больше под стать Кэндимену, вот его Пустой иногда и называет "юлой". Слишком уж неусидчивый, особенно сейчас. Сейчас, когда приходится терпеть, держать себя в руках и стараться не издавать лишних звуков чтобы просто о нем не сложилось никакого мнения. Хотя что уж там? То, чем они занимаются сейчас, не так уж и мерзко как кажется, этим же занимается каждая вторая пара, ведь так? Так. Голоса приближаются. Лик что-то очень заинтересованно объясняет, а сам оглядывается по сторонам, зная что его друг-чудак может висеть где-то на потолке как тарантул и не подавать виду. Да вот только испанец не знает, что этот чудак сейчас висит не на потолке, а на том, к кому они сами, без этого же чудака в особняк и не сунутся - опасно там, и Пустой человек там не единственная опасность, далеко не единственная. Провалишься в пустоту, а дальше что? Оттуда единственный способ выбраться - через хозяина, и это при том условии что подать знак чуть ли не невозможно. Они не сунутся туда без Кэндимена сами потому, что он знает там чуть ли не все - где провалишься, где ловушка, где лабиринты, где ложные выходы из этих лабиринтов и где один единственный настоящий выход, ведущий к секретной комнате, а на выходе из этой комнаты ты выходишь на лестницу на второй этаж. Нет, он конечно хорошо знает особняк Пустого, но априори не лучше самого хозяина, а хозяин, зная какие ужасы есть в этом особняке, и сам не совсем подробно об этом всем рассказывает. Кэндимен замирает. Он отворачивается, что-то мямлит, ругается себе под нос, но когда Пустой начинает двигаться внутри у него перехватило дыхание. Одно неверное действие, и стыд его проглотит как надоедливую муху. Он не может издать лишнего звука, от удовольствия лишь извивается и пытается отдышаться. Он слишком чувствителен, даже удивительно - такое редко когда было. Наверное, из-за прилива адреналина в крови, от напряжения ситуации. И как бы он ни был беспокоен, Пустой абсолютно серьёзен. У него в лице нет и малой доли напряжения, в целом, как и всегда. — Эмптии... - шепотом тянет младший, чуть дыша. — Я сейчас не выдержу... — Ну потерпи... Немного, - начал черноглазый с хищным тоном, будто готовясь напасть и разодрать. — Ради меня. А потом, когда они уйдут... — Не продолжай!... Пожалуйста... — О, так тебя так смущают мои слова? Я запомню. Возьму на заметку, спасибо, милый. — Просто.... Просто заткнись и отъеби меня уже... Пожалуйста... — Не думал, что ты бываешь таким раскрепощённым, - в голосе прозвучала нотка лёгкого изумления. — Ты всегда ведёшь себя как-то... Скованно. Как девственник. Прикрываешься, лицо руками закрываешь, прячешься в подушках, боишься подобных слов... Даже нет, не боишься. Стесняешься, как подросток который впервые посмотрел сайты для взрослых, а чуть что, так сам как актер с такого сайта. Странный ты, двухсторонний... Мне даже нравится. Даже слишком. Эти слова как ток проходящий по венам, доходящий до сердца и выжигающий на нем клеймо. Клеймо, гласящее о его принадлежности к этому мифу с черными глазами, в которых нет души. В которых нет души, только белый зрачок напоминающий звезду, только неживой стеклянный блеск. Блеск глаз мертвеца, черная пустота, ближе к тому, что видят слепые, а в этой пустоте звезда. Звезда отдающая свой последний свет, последние лучи и энергию. Крошечный осколок, оставшийся от той звезды - она сгорает, но возраждается снова и горит ярче всех фонарей, даже в полной темноте. — Ты... Ты псих... Просто не томи, просто уже... — Не псих, ближе будет "собственник" Но, раз уж ты так просишь меня, я все же выполню твою просьбу. И он снова начинает набирать темп. Сначала медленный, но потом, ускоряясь, вцепился в бедра парня. Было ощущение, что сейчас он своими цепкими пальцами пронзит излишне нежную кожу партнёра, вцепится в шею и оставит грубую метку, которая пройдёт только через неделю. Он оставил метку. Не одну, несколько - стянул с тела младшего кофту, и на угольно-черной коже поставил отметины. Они были похожи на бардово-вишневый след, что слегка кровоточит, не тот, который можно назвать следом от удара, а тот, который самый настоящий засос. Благо, раздеваться Кэндимену не придётся ни перед кем, и никто это не увидит... Кроме самого Пустого, конечно же. Он единственный, кому он так открыт, с кем он так откровенен, с кем он настоящий. Это достижение. Отыметь такого горячего парня, чуть ли не присвоить себе, привязать своей харизмой. Пустой поразителен во всех смыслах - кажется серьёзным, злым и жестоким, на деле - совсем другой. Он харизматичен, когда надо серьёзен, когда надо заботлив, и эта его черта, наверное, та самая изюминка, делающая любого человека (или не совсем человека) индивидуальным. Он был грубым, был мягким, играл, крутил как хотел - трогал где только могло вздуматься, и каждый раз что-то говорил. Шептал на ухо свои мысли, свои может даже мерзкие для кого-то фантазии, и это заводило. Эти движения, сосредоточенность на процессе, а самое главное, Кэндимена заводило то, как Эмпти мастерски подбирал слова. Он трахал, и каждое его слово било сильнее другого, а бледная рука в белой перчатке закрывала рот младшего. — Кэнди... Мен. Блять... Кхм. Я это... Я документы тут оставлю, ладно?... - промямлил Хики, зашедший в комнату. Пустой лишь кивнул, а Кэндимен руками спрятал лицо. Он был смущён пуще прежнего - лицо раскрасневшееся, на глазах выступили слезы. Чувства смешались - стыд, животный страх, и чудовищное удовольствие. — Оставляй, и ты ничего не видел. Понял? — ... Понял. Хики, весь смущённый, оставил на столе папку документов и выбежал из комнаты. Черноглазый улыбнулся. Улыбнулся как хищник, как охотник, который наконец-то добрался до жертвы. — А теперь, начнется наша с тобой игра. Он стал грубее, вошел грубже, и теперь уже Кэндимен не сдержал громкого стона. Его ставят на ноги, и он весь шатается, ноги подкашиваются, но он цепляется когтями за стену. Его вдалбливают, используют, и берут то, что принадлежит Пустому. Кэндимен и не против - в руках Эмпти он будет игрушкой, он будет вещью, он отдастся и не будет сопротивляться. Он даст старшему то, что он хочет, не вырвется и не убежит, он покажет то, на что способен, он даст выжать из себя весь сок, и после этого все равно все будет хорошо. Пустой завернет его в свой фрак, уложит в постель, а сам ляжет у него за спиной. Утром, когда сам проснётся раньше, приготовит завтрак и накормит чуть ли не с ложечки, как обычно это делает, а потом все как всегда... Эта забота всегда кажется милой, правда рядом с другими мифами Пустой совершенно другой даже по отношению к своей пассии. Сейчас ему это не важно. Ему важно то, что он берет, что он берет то что ему принадлежит, и согласно быть его вещью. Он всегда будет готов, а сейчас, извиваясь и цепляясь за стену, черноволосый вовсе ни о чем не думает, кроме того кто так старательно вдалбливает его в стенку. По телу пробежали мурашки, парень затрясся и заскулил, а после кончил. Горячее семя потекло на пол, попало на стену и бедра, пачкая и показывая что здесь происходило. Пустой излишся лежом за Кэндименом, глубоко внутрь, горячо и густо, и эта жидкость стекала по его члену, стекала по бедрам и ягодицам. Кэндимен, не в силах стоять, стал сползать по стенке на пол, и его тут же поднимают на руки, заворачивают в фрак и прижимают к себе. — Я устал... — Но ты же сам хотел, чтобы я это сделал, разве не так? — Так... Спасибо... Младший хватается кукле за плечи, утыкается в ключицы и засыпает прямо на руках у него. А документы так и остались лежать на столе забытыми. Им точно было не до документов.