Росток

Весна не кончалась. Она застыла где-то между апрелем и маем, когда деревья уже оделись листвой, а воздух ещё не стал тяжёлым. Он знал это по свету –долгому, зеленоватому, который просачивался сквозь щели в заколоченных окнах и ложился на пол. Свет был единственным, что двигалось в доме. Он лежал на спине и смотрел, как ползут полосы: от стены к двери, от двери к столу. Это занимало время, а время было единственным, чего у него имелось в избытке. Часы сдохли в первую зиму, стрелки застыли на без десяти шесть, и он так и не понял, вечера это или утра. Какое-то время он пытался вести счёт дням, чертил палочки на подоконнике, но сбился где-то после трёхсот и бросил. Какая разница, сколько дней, если каждый следующий неотличим от предыдущего. Он сел. Позвоночник хрустнул, опустил ноги на пол. Доски были холодными, и этот холод поднимался по телу, добирался до поясницы, застревал там. Он провёл ладонями по лицу, привык проверять всё ли ещё здесь: щёки, скулы, ямы под глазами. На кухне было серо. Свет сюда почти не проникал, окно выходило на север, и он заколотил его одним из первых, когда ещё боялся, что кто-то увидит его из леса. Теперь он понимал, что бояться некого, но доски оставил. Тени в доме стали глубже, и это было даже лучше, меньше видно, во что превратилось это место. Он открыл шкаф. Банки стояли ровными рядами–тушёнка, фасоль, сгущёнка. Пересчитал их, касаясь каждой крышки кончиками пальцев. Этого хватит на ещё месяца два или три, если растягивать. На месяц, если не растягивать, а он будет. Открыл тушёнку, потому что понедельник, а по понедельникам он ел мясо, это помогает поддерживать функционирование тела в, хотя бы, базовом тонусе. Жевал долго, почти не чувствуя вкуса, вымыл ложку, вытер её, положил на место. Наведение порядка помогало ему отличать себя от стула, на котором тот сидит. Имитация наличия контроля. В коридоре на полу лежала рамка. Стекло её треснуло, и трещина рассекала фото надвое. Он не поднимал её уже несколько лет, просто перешагивал или обходил. Лица на фото нельзя было разобрать: цвета выцвели, черты расплылись в белесую муть, и только иногда, в определённом освещении, ему казалось, что он всё ещё что-то видит, вроде линии плеча или пряди волос. Он не помнил, кто там был. Точнее, он помнил, что кто-то там был. Он помнил запах кофе по утрам, помнил смех в коридоре, такой заливистый и звонкий, помнил руки, которые гладили его по спине, когда он засыпал. Но лиц не было, имён не было. Только эти осколки – тёплые и ни к чему не ведущие, как свет от давно погасшей звезды. Иногда ему казалось, что он сам их выдумал. Что никакого кофе не было, никаких рук. Если все это было не плодом его воображения– значит, он потерял что-то, чего даже не может вспомнить. Это было хуже. В первую зиму он кричал. Бил в двери кулаками, царапал их ногтями, звал. Кого он не знал. Жену? Людей? Бога? Просто кого-то, кто мог бы ответить. Следы остались глубокими бороздами на двух дверях, запертых на засовы. Он видел их каждый день, но уже не помнил, что чувствовал, когда их оставлял. Наверное, боль, но сейчас это уже кажется чем-то фантомным. Осталась только глухая усталость. Он сидел на балконе каждый вечер. Напротив стоял зелёный, плотный лес. Трава вымахала по пояс, ветки лезли друг на друга, и всё это двигалось, дышало, росло. А здесь все было с призвуком формалина. Он мог бы уйти в лес и никогда не вернуться, но ноги не шли. Мысли приходили и уходили, как облака, но чаще всего их не было. Только давящая на барабанные перепонки тишина. Иногда он открывал рот и издавал звук. Просто чтобы услышать, что он ещё может. – А-а-а, – голос был хриплым, ломанным, но был. Он мычал, а потому что не знал, какие ещё слова ему нужны. В тот день он сидел на крыльце дольше обычного. Солнце уже начало садиться, и лес чернел плотной стеной. Темнота пробиралась в мысли и, если он подолгу засматривался вглубь нее, то начинал размышлять о том, что, возможно, он уже умер. Что смерть это не чернота и не свет, а вот это состояние: ты есть, но тебя нет. Он уже собрался встать, когда услышал шаги. Уверенная и размеренная поступь человека, который не боится быть услышанным. Шаги приближались со стороны леса, и это было неправильно, потому что из леса никто не мог прийти. Он проверил. В первый год он обошёл лес в радиусе пятидесяти километров – никого. Ни дыма, ни голосов, ни следов. Радио волны тоже молчали, ни одна выставленная ловушка не сработала. Но шаги были. Он не пошевелился. Сидел, сжимая пальцами колени, и слушал. Шаги прошли через двор, сухая трава хрустела под ногами, и остановились у крыльца. Тишину перегрызли три удара в косяк дверной рамы. Как будто человек хотел не напугать, а просто обозначить своё присутствие. Он встал. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь пульсирует в кончиках пальцев. Он вышел к двери, остановился. – Кто там? – голос его не мог подняться выше шептания. В ответ было молчание. Он подумал, что ослышался, наверняка так и было. Ветер мог показаться стуком, а треск половиц шагами. Он уже собрался повернуться и уйти, когда голос ответил. – Открой. – низкий, без интонации. И в этом отсутствии всякой эмоции не было требования. – Кто ты? – спросил он. – Открой сам, – сказал голос. И он открыл, потому что несколько лет ожидания кончились либо здесь, либо никогда. На пороге стоял мужчина. Чистая рубашка, тёмные брюки, волосы зачёсаны назад. Ни пыли, ни грязи, хотя он пришёл из леса. Герой опустил глаза – его обувь была чистой, как будто он не шёл по траве, а возник здесь прямо перед дверью. Лицо ускользало, расплывалось, как отражение в ряби. Оставалось только ощущение, что на него смотрят. – Здравствуй, – сказал мужчина и шагнул внутрь. Он прошёл в комнату, сел на стул у стола. Сел ровно, положив руки на подлокотники, выпрямил спину. Герой закрыл дверь, смотря на гостя в груди возилось что-то тяжёлое. Это не был ни страх, ни надежда, а странное ожидание. Мужчина огляделся. Взгляд скользнул по царапинам на дверях, по разбитой рамке, по банкам на полке. Ни на чём не задержался. Потом посмотрел на героя. –Ты один, –сказал он. Герой кивнул, горло пересохло, задерживая слова. Мужчина ждал, не торопил, просто сидел неподвижно, настолько, что можно было подумать, тот не дышит или дышит так редко, что это невозможно заметить. – Давно, – наконец выдавил герой. Мужчина кивнул. – Расскажи, сказал он, но герой молчал. – Расскажи, – повторил мужчина. Своим вопросом он открыл пространство, в которое можно было войти словами. Сначала медленно, подбирая выражения, потом быстрее – слова полились сами собой, и он не мог их остановить. Он рассказывал про все, что с ним было, все, что еще сохранялось у него в памяти. Не договорив до конца, гость вклинился в его монолог. – Они тебя любили? – спросил мужчина. Вопрос был простым, но он не знал ответа. – Наверное, – сказал он. – Ты не помнишь. – Я не помню их лиц, – сказал герой. – Я не помню имён. Я не помню, были ли они вообще. – Но ты помнишь, как ощущалось их присутствие, – сказал мужчина. – Да. – Почему? – герой было открыл рот, чтобы ответить, но как пойманная рыбка захлопнул. Почему тело помнит тепло, а мозг не может восстановить образ? – Не знаю, – сказал он. – Тело помнит лучше, чем голова, верно? –сказал мужчина. – Оно не умеет врать. – Ты хочешь сказать, что я вру себе? – Я хочу сказать, что ты что-то забыл нарочно. Не потому что память слабая. Потому что вспоминать больно. – герой хотел возразить, но мужчина был прав. Он чувствовал это где-то глубоко, в том месте, куда не хотел заглядывать. Он не просто забыл, он их стёр. – Может, я выдумал их, – сказал герой вместо ответа. –Чтобы не сойти с ума. А может, они были, и я забыл. Я не знаю, что хуже. – А что для тебя хуже? – спросил мужчина. – Жить с ложной памятью или жить без памяти? – Жить без памяти, – сказал герой. Потом подумал и добавил: – Не знаю. Может, наоборот. –Ты не знаешь, чего хочешь. –Я не знаю ничего. –Это начало, – сказал мужчина. –Чего? –Знания. Когда понимаешь, что ничего не знаешь, ты готов узнавать. –герой горько усмехнулся впервые за долгое время. –Ты говоришь как учитель. – Я говорю как тот, кто смотрит, – ответил мужчина. – Учителя хотят, чтобы ты понял. Мне всё равно, поймёшь ты или нет. –Тогда зачем ты задаёшь вопросы? –Чтобы ты их себе задал. После того, как я уйду. – герой почувствовал, как по спине пробежал холод. «После того, как я уйду». Значит, это не навсегда. – Ты уже знаешь, когда уйдёшь? – спросил герой. – Да. – Когда? – Когда увижу то, что хотел увидеть. –А что ты хочешь увидеть? – мужчина долго вглядывался ему в глаза. – Тебя, – сказал мужчина, прервав молчание. – Настоящего. Того, кто остался, когда всё кончилось. – Я не знаю, кто это, – сказал герой. – Знаешь. Ты просто боишься. – Герой замолчал. Смотрел в пол. Трещина на досках, пыль в углах, тень от стула. Всё серое, всё неподвижное. Он чувствовал взгляд мужчины– спокойный, немигающий, как у зверя, который не торопится. – Ты боишься, что ты один, – сказал мужчина. – Или боишься, что не один? – А как понять? – Если ты один, то твоя боль это просто химия. Телу больно, потому что тело привыкло к теплу. Если ты не один, если кто-то был и исчез, то ты потерял не привычку, а людей. Что страшнее? – А ты как думаешь? – спросил он. – Я не думаю. Я смотрю. – Но у тебя есть мнение. – У меня есть наблюдение, –сказал мужчина. –Большинство людей боятся не боли. Они боятся, что их боль ничего не значит. – герой почувствовал, как эти слова вошли под кожу. «Ничего не значит». Ведь об этом он и думал каждый день, просто не умел сформулировать. Если он страдает, но никто не видит – есть ли его страдание? – Зачем ты пришёл? – спросил герой, голос его подрагивал, наверное, все существо не хотело, чтобы этот вопрос обретал осязаемую форму, ведь тогда все будет определено. – Если я ничего тебе не покажу, что бы ты там ни хотел от меня увидеть? – Ты уже показываешь. – Что именно? – Что ты ещё пытаешься, – и снова в точку. Он ещё пытался, столько времени назад он мог бы лечь и не вставать, мог бы открыть дверь и уйти в лес, мог бы перестать проверять голос, но не сделал этого. – Чего ты хочешь? – спросил мужчина. – Я не знаю. – Знаешь. Скажи. – герой закрыл глаза. В темноте начали проявляться образы, тепло. Голодный мозг хватался за все подряд, мысли лихорадочно метались от одного к другому. Руки, глаза, смотрящие прямо на него, аппетитный завтрак, прогулка в парке, секс, несколько пар обуви на коврике. Трудно было понять, а что есть «хочу», он вдруг ощутил себя ребенком на пятом дне рождении в дурацком колпаке, когда пытался загадать как можно больше за раз. Но пребывание в оазисе чертогов подходило к концу. Обдумав все пришедшее он вынес: – Я хочу, чтобы кто-то был, – сказал он. – Когда я один, я просто чувствую... что я кусок мяса, который двигается. – Он открыл глаза. Мужчина стоял неподвижно. – Ты смотришь на меня , – сказал герой. – Значит, я есть сейчас? – Ты есть, – сказал мужчина. – Пока я здесь. – А когда уйдёшь? – Тогда ты сам решишь, есть ты или нет. – после этих слов полезла мысль. Ничего не препятствовало тому, чтобы он был и его не было сейчас. Но если мёртвый, то почему он всё ещё здесь? Может, жизнь это не то, что внутри тебя. Может, это то, что между тобой и другим. А если другого нет, то и жизни нет. Разве это не бесконечный вопрос, решения которого не существует. – Решение есть всегда, – сказал мужчина, словно он подслушал его мысли. – Вопрос в том, готов ли ты его принять. – Какое решение? – Стать. – Кем? – Первым человеком в новом мире, – сказал мужчина. – Или последним в старом. Ты выбираешь. – герой потёр лицо ладонями. Кожа была сухой, шершавой, он почёсывал пальцами щетину. Этот разговор начинал его утомлять, но он просто не мог позволить себе это упустить. Впервые за столько времени он почувствовал, что он по настоящему думает ради чего-то. – А если я не хочу быть ни тем, ни другим? – Тогда ты будешь точкой, – сказал мужчина. – Точкой между тем, что было, и тем, что будет. Но ты сам не станешь ничем. – Тогда что такое человек? – спросил он вслух. Мужчина не ответил. Смотрел. – Я спрашиваю, – поднял голову герой. – Ты пришёл смотреть. Ты должен знать, на что смотришь. Что делает человека человеком? – А ты как думаешь? – спросил мужчина. – Раньше я думал, что память, что человек это то, что он помнит. Но я ничего не помню или почти ничего. Значит, я не человек? Если я вру себе о том, что помню, то ложь во благо это качество причисляющее меня к человеку? Может, человек это просто животное, которое умеет спрашивать. – Дело не в памяти. Твоя память есть благодаря изволению кого–то. Да, ложь и низкопоклонство делают из тебя человека, но лишь как частное. А если в общем, то человек это тот, кто видит другого. И кого видят другие. – А если я один? – Ты не определён, – сказал мужчина. – Ты есть некая субстанция, готовая принять любую форму лишь бы получить то, что ты хочешь. Ты готов разорвать другого, лишь бы почувствовать, что оно живое, потому что ты не сможешь смириться с тем, что тебя лишили твоего мнимого права на бытие. – Я не готов разорвать. – герой вдруг посмотрел на свои руки. Пальцы были целыми, но он помнил боль. Как сдирал кожу о дерево, как кричал, как царапал доски, пока ногти не трескались. – Потому что я пока ничего тебе не дал. – Так сделай это. Помоги мне определиться. – Я не помогаю, – сказал мужчина. – Я смотрю. – Но ты же говоришь со мной. Ты задаёшь вопросы. Это уже помощь. – Это не помощь. Это исследование. – Какая разница? – Помощь предполагает, что я хочу, чтобы тебе стало лучше, – сказал мужчина. – Мне всё равно, станет тебе лучше или хуже. – герой почувствовал, как эти слова выбивают почву из-под ног. Все его страдания, вся его боль, все попытки вспомнить, все ночи, когда он кричал в подушку, всё это было не более, чем увеселительное зрелище. – Ты жесток, – сказал герой. – Я честен, – ответил мужчина, – Жестокость это когда тебе нравится причинять боль. Мне ничего не нравится. Я просто смотрю. – Тогда что я должен сделать? – Не должен ничего, – сказал мужчина. – Это твоя жизнь. Твоя смерть. Твоё превращение. Я здесь не для того, чтобы указывать. Я здесь, чтобы засвидетельствовать. – герой стоял, сжимая и разжимая кулаки. В голове шумело. Диалог выжал из него всё– каждую мысль, каждый страх, каждую надежду, которой не было. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. И в этой пустоте, словно короткое замыкание, начало взращиваться новое чувство. – Значит, тебе всё равно, что я сделаю? – спросил он. – Абсолютно всё равно, – сказал мужчина. – А если я хочу, чтобы ты остался? – спросил герой. – Не как наблюдатель. Как… кто-то. Как живое существо, которое я могу тронуть. Которое может тронуть меня. – Ты можешь тронуть меня, – сказал мужчина. – Я здесь. – Но ты не ответишь. – Не отвечу. – И если я сейчас ударю тебя – ты не ударишь в ответ? – Не ударю. – И если я убью тебя – ты не защитишься? – Не защищусь. Люди всегда выбирают насилие, когда не могут выбрать слова.– герой смотрел на него. Это мерзкое, тошнотворное пустое лицо, каждая пора вызывала накатывающее чувство ненависти. Он сделал шаг вперёд, потом украдкой ещё один. Он оказался в полуметре от мужчины и вдохнул. От него пахло землёй и мокрыми камнями. – Тогда что будет, если я начну тебя рвать на части? – спросил герой. Голос стал низким, почти шёпотом. – Что будет, если я войду в тебя, пока ты ещё цел? Что будет, если я смешаю свою боль с твоей плотью? – Проверь. Ты животное, которое рвёт мясо или человек, который ищет контакт. – А если и то, и другое? – Тогда ты будешь первым, кто нашёл новый способ быть человеком. – герой подошёл вплотную, ощущая как собственное дыхание отскакивает обратно от его кожи, схватил мужчину за плечи. Пальцы впились в ткань, под тканью было тело– тёплое, податливое. Он сжал пальцы сильнее, чувствовал под руками чужую жизнь. И в этом ощущении было что-то такое, чего он не испытывал может быть никогда. Что-то более древнее – желание взять, завладеть, сделать частью себя. Он коротко ударил первым, он пришёлся в скулу. Мужчина качнулся, но удержался. Не ударил в ответ, смотрел. – Ещё? – сказал он. – герой ударил ещё. Потом ещё, потом перестал считать. Он бил, пока мужчина не упал. Рухнул на него, сжал горло. Пальцы смыкались плотнее. Он понял, что этого мало. Не боли, не подчинения. Чего-то, что разорвёт эту пустоту внутри. Он хотел залезть в этого человека. Не в переносном смысле, а буквально. Он хотел разорвать его, вывернуть наизнанку, завладеть им так, чтобы ничего не осталось. Чтобы эта горячая плоть стала его. Чтобы он мог сказать: я был внутри кого-то. Я касался живого. Он сорвал одежду. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, он рвал ткань, потому что не мог ждать. Он вошёл в него. Грубо и сухо, без подготовки. Мужчина не вскрикнул, только длинно выдохнул. Герой двигался быстро, резко. Внутри было жарко и тесно, тело сжималось, принимало его. Он смотрел в его прозрачные, как вода, глаза. – Смотри на меня, – сказал герой. И тогда он начал разрывать. Впивался ногтями в грудь. Кожа поддавалась, сначала пару красных царапин, затем начала просачиваться кровь, не замечая этого, он начал сдирать кожу ногтями, упругими лоскутами она просаживалась, а под ней оказалось рыхлое мясо. Оно шло навстречу пальцам, как глина. Герой выдирал кусок за куском. Льющаяся кровь была густой, наполняя пространство едким запахом железа. Герой начал низко рычать. Он двигался внутри, и каждый толчок сопровождался хрустом и влажным звуком, член был полностью вымочен в кровянистой жиже, что только помогало ему раздалбливать быстрее. Он вырывал дорывался до мяса из груди, из живота, из ключиц. Пальцы скользили в крови, он отбрасывал кусок в сторону, хватал новый. Он хотел добраться до самого нутра. До того, что делало это тело живым. Он хотел сжать это в кулаке, почувствовать, как оно бьётся и раздавить. Только живое может убивать живое. Мёртвое просто разваливается само. Он сам ответил на свой вопрос. Человеком делает способность убивать то, что живо. Животное убивает, потому что голодно. Человек убивает, потому что решил. Под руками героя оставался разорванный лоскут. Это было похоже на ободранную шкуру зверя. Мышцы и внутренности висели рюшами по бокам. На полу доски стали насквозь пропитаны багрянцем. А потом ничего не осталось. Мужчина исчез. Кровь, мясо, кости – всё растворилось в воздухе, как будто его и не было. Пол был чистым. Руки чистыми. Только он сам, голый, стоящий на коленях в пустой комнате, тяжело дышащий. В голове было пусто. Тонкий писк. Ошалевший взгляд, полопавшиеся капилляры. Он не чувствовал стыда или страха, просто сидел – тупой, тяжёлый, пустой. В какой-то момент он опустил глаза. Между половицами, в том месте, где он стоял на коленях, пробивался росток. Маленький, зелёный, как будто только что его обдал прохладой утренний ветер. Он рос из сухого дерева, из мёртвых досок, тянулся к свету. Герой смотрел на него. Долго. Глаза не моргали. Он пах землёй, той же землёй, которой пах мужчина. За окном запела птица. Первая птица за много лет. Что-то изменилось. Он не мог сказать, что именно, но где-то глубоко, ниже мыслей, ниже чувств, ниже того тупого животного состояния, в котором он пребывал, зарождалось смутное, неоформленное знание: круг дал оборот.