Вернись ко мне

— Это всё ты виновата, — шипел мерзкий голос. — Из-за тебя… Женщина резко распахнула глаза — голубые, холодные, будто ещё не вернувшиеся из сна. Этот кошмар преследовал её уже десять лет, возвращаясь снова и снова, не оставляя ни объяснений, ни покоя. Вокруг всегда был хаос. Разный — но одинаково разрушительный. Пожар ли это был, землетрясение или нападение — она не знала. Картины ускользали, растворялись, стоило ей проснуться. Но ощущение оставалось неизменным: она — в самом центре бедствия. Когда всё началось, она отчаянно пыталась понять: в чём её вина? Что она сделала? Почему именно она слышит эти слова? Но ответы так и не пришли — ни тогда, ни спустя годы. Она медленно потянулась и нащупала телефон. Экран мягко вспыхнул: 6:23. Редкость. Обычно кошмары вырывали её из сна гораздо раньше — в четыре, в пять, иногда даже в три часа ночи. И тогда уже не было ни малейшего шанса уснуть снова. Но сегодня было иначе. Каникулы. Сына будить не нужно. Можно позволить себе роскошь — просто лежать, не спеша возвращаться в реальность, ощущая рядом тепло любимого человека. Мысль об этом вызвала на её губах лёгкую, почти детскую улыбку. — Доброе утро, — раздался за спиной тихий голос. Он всегда каким-то необъяснимым образом чувствовал момент её пробуждения. Будто сторожил её сны. И, возможно, именно за это она его когда-то и полюбила. Жить с амнезией — десять лет, день за днём — было нелегко. Это изменило её, перекроило изнутри, оставив в памяти лишь обрывки и тени. Семнадцатилетняя Маринетт… Тогда всё только начиналось. Панические атаки, нервные срывы, бесконечная тревога и эти сны, от которых невозможно было укрыться. Родители старались быть рядом, поддержать, удержать её от падения — но их усилия казались бессильными. Единственным настоящим якорем стал он — Лука Куффен. Он не уходил. Оставался рядом, даже когда она этого не просила. Ночами сидел у её постели в больничной палате, будто оберегая её покой. И каждый раз, когда она просыпалась в страхе, он просто обнимал её — молча, терпеливо, позволяя выплакать всё, что скапливалось внутри. Он не требовал. Не настаивал. Не пытался вернуть её в ту, прежнюю, Маринетт. В отличие от других. Родители, знакомые — чужие люди с родными лицами — все говорили ей, какой она была. Какой должна быть. Как будто её прошлое имело большее значение, чем её настоящее. И это отталкивало. Но были и другие. Те, кто принимал её такой, какой она стала. И всё же Лука оставался особенным. Тогда она даже не помнила, кем он ей приходился. Лишь позже, по обрывкам рассказов и чужих воспоминаний, она узнала: он был её парнем. Почти два года — целая жизнь, стертая из её памяти. — Доброе… — сонно отозвалась она, едва слышно зевая. — Ещё рано, — мягко заметил он, взглянув на время. — Давай полежим ещё немного. И в такие мгновения — тихие, тёплые, почти нереальные — она особенно ясно понимала:каким бы пустым ни было её прошлое, в настоящем ей невероятно повезло. Потому что рядом с ней был человек, которого она могла назвать своим. И, возможно, этого было достаточно. *** — Хочу в Париж… Пожалуй, этого Лука ожидал меньше всего. Они стояли на кухне, готовя завтрак. На них была простая домашняя одежда: лёгкие футболки и удобные штаны, в которых так привычно начиналось утро. В сковороде тихо шкворчали яйца, наполняя комнату тёплым ароматом, а из кофеварки доносилось мерное бульканье. Утренний свет мягко ложился на столешницу. Их сын Алекс ещё спал — сегодня ему не нужно было идти в школу, и именно поэтому Маринетт выбрала это время для разговора. Её длинные волосы, почти доходящие до поясницы, были собраны в небрежный пучок, но даже так несколько прядей выбивались и мягко ложились на плечи и спину. С момента потери памяти она больше всего ненавидела, когда ей указывали, какой она должна быть, пытаясь вернуть «прежнюю Маринетт». Она этого не показывала, но Лука слишком хорошо знал свою жену. Знал даже лучше, чем её так называемые родители. Именно поэтому, когда ей исполнилось восемнадцать, он женился на ней и увёз в Марсель. Лука замер с ножом в руке, перестав нарезать хлеб. — Зачем тебе в Париж, любимая? — всё ещё отходя от неожиданности, спросил он, подняв на неё взгляд. — Я думал, ты не хочешь туда возвращаться. Маринетт помешала чай ложкой, избегая его взгляда. Это было правдой. Она и сейчас не любила этот город. Но в последнее время её почему-то тянуло туда. Какая-то часть её всё ещё хотела узнать, какой она была раньше. Иногда она спрашивала Луку об этом. Он отвечал — и всё, что он говорил, звучало правдой. Маринетт не знала, как это объяснить, но всегда чувствовала ложь. Возможно, это было всего лишь воображение… Однако она также чувствовала, когда её муж о чём-то умалчивает. Она поставила чашку на стол и, слегка улыбнувшись, произнесла: — Скоро Алексу исполнится семь лет. Я хочу, чтобы мы отпраздновали это всей семьёй. Не совсем ложь. На самом деле она редко общалась с родителями. С тех пор как вышла замуж, Маринетт ни разу не возвращалась в Париж. Когда они уехали, Джаггед Стоун, отец Луки, подарил им просторный дом в Марселе на свадьбу. Лука тоже старался ради неё. Сейчас он — один из самых известных музыкантов в мире, и у них было достаточно денег, чтобы ни в чём себе не отказывать. По рассказам знакомых, раньше Маринетт мечтала стать дизайнером и создать собственный бренд. Однажды она попробовала снова шить — и у неё получилось великолепно. Адриан Агрест, один из немногих друзей, принявших её новой, говорил, что всегда готов принять Куффен в модный дом Агрест. По его словам, Маринетт ещё до потери памяти часто публиковала свои работы под псевдонимом. Тогда она была подростком. Но она отказалась возвращаться к этому, объяснив, что не хочет погружаться в тот хаос, который сопровождал подготовку коллекций. Денег ей и так хватало. Когда она увидела те старые коллекции, ей даже не верилось, что всё это — её работа. Лука отвернулся к плите и сделал вид, что занят, переворачивая яичницу. — Можно же просто пригласить родных сюда, — предложил он, стараясь говорить спокойно. Он отлично умел скрывать эмоции. Со стороны никто бы не заметил, насколько сильно он не хочет, чтобы Маринетт возвращалась в тот город. Даже она — его жена — этого не видела. Но чувствовала. Маринетт скрестила руки на груди и чуть наклонилась вперёд: — Лука, тебе не кажется, что будет неудобно приглашать столько людей? Как думаешь, что проще: позвать шестерых в Марсель или нам троим поехать в Париж? Музыкант молчал, глядя на сковороду. — К тому же… — она чуть понизила голос, — мне кажется, я отдаляю Алекса от его семьи. Она сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией. Нет. Так продолжаться не может. Лука определённо что-то скрывает. И Маринетт должна это узнать. Лука тяжело вздохнул, убавил огонь и провёл рукой по волосам. — Дай мне подумать… Он не хотел возвращаться в тот чёртов город. Город предателей. Где их считают позором. Где о них предпочли забыть, и это несмотря на то что они делали ради Парижа И где, если вдруг раскроется истинная личность женщины, стоящей сейчас рядом с ним, её уже точно не оставят в покое. *** Лето — самое жаркое время года. Солнце в этот сезон будто выжигает всё вокруг. Впрочем, даже европейская жара — ничто по сравнению с удушающим зноем Азии или Африки. Дом Куффенов стоял в центральной части города. Просторный, двухэтажный, выкрашенный в белый цвет, с уютным балконом, на котором стояли небольшой столик и три мягких пуфика. Семейная пара любила проводить здесь вечера, наслаждаясь ароматным кофе и редкими минутами покоя. Около восьми вечера Лука сидел на балконе. На нём была лёгкая тёмная футболка, чуть прилипшая к телу от жары, и свободные домашние штаны. Между его пальцами тлела сигарета, дым медленно поднимался вверх и растворялся в тёплом воздухе. Он задумчиво смотрел в сторону улицы, прокручивая в голове слова жены, сказанные утром. Они не давали ему покоя. Телефон в руке завибрировал. Лука взглянул на экран и тихо усмехнулся. — Как вовремя… — пробормотал он и принял вызов. — Здравствуй, дружище, — раздался с той стороны знакомый голос. Лука сделал затяжку, на секунду прикрыл глаза и ответил: — Здравствуй, Адриан. Как дела? Думал, ты про нас уже забыл. Напомни-ка… когда ты звонил в последний раз? Месяц назад? Или два? В его голосе сквозила нарочитая задумчивость и лёгкая грусть. — Ты ведь знаешь мою работу, — ответил Адриан. В его голосе слышалась усталость и едва скрытое раздражение. — Управлять модным домом — это тебе не шутки. Тем более, когда это «Агрест» с филиалами в двенадцати странах. В этот момент он сидел в своём кабинете, откинувшись в кожаное кресло за массивным рабочим столом. На нём был безупречно сшитый тёмный костюм, идеально сидящий по фигуре, белоснежная рубашка и строгий галстук. Впрочем, усталость брала своё: Адриан чуть ослабил узел галстука и провёл рукой по воротнику, словно пытаясь вдохнуть свободнее. Перед ним лежали бумаги, но взгляд был рассеянным — разговор явно отвлекал его от дел, но и отпускать его он не собирался. — Ладно, ладно, я шучу, — выдохнул Лука, стряхивая пепел с сигареты. — Как живёшь? Дочери хоть время уделяешь? Адриан на мгновение замолчал. — Стараюсь, как могу, — тихо ответил он. И это была правда. Для всех он оставался холодным и строгим главой компании. Некоторые старые сотрудники даже замечали в нём черты его отца. Но стоило появиться Эмме — и всё менялось. Его лицо смягчалось, в глазах появлялось тепло, а на губах — искренняя улыбка. Ради неё он мог уйти с важного совещания или взять её с собой на работу, если она не хотела оставаться с няней. Он любил свою дочь. По-настоящему. — Знаю, — мягко сказал Лука, делая очередную затяжку. — Кстати… Адриан, я хотел кое-что обсудить. Он на секунду замялся, затем всё же продолжил и рассказал о желании Маринетт поехать в Париж. На другом конце линии повисла тяжёлая тишина. Адриан медленно выпрямился в кресле, пальцы сжались на подлокотнике. — Ты ведь знаешь, почему вы уехали, — наконец произнёс он. В его голосе уже не было прежней лёгкости — только напряжение и плохо скрываемое недовольство. — Чтобы она… не вспомнила, что было тогда. Лука закрыл глаза. Он помнил. Помнил её взгляд — пустой и испуганный. Помнил крик, разорвавший тишину, будто весь город мог его услышать. Помнил, как в её глазах отражалось чувство вины, которое она даже не могла объяснить. Маринетт изменилась. Снаружи — всё та же. Но внутри… что-то было надломлено. Иногда она замолкала посреди разговора, будто теряя нить реальности. Иногда её взгляд становился чужим, словно она смотрела сквозь людей. А иногда — слишком живым, будто она вот-вот что-то вспомнит. И это пугало. — Ты как и я понимаешь, — тихо сказал Лука, — её невозможно удержать. Если она захочет — она всё равно поедет. Одна. Он затушил сигарету и сжал телефон крепче. — Лучше я буду рядом. Прослежу, чтобы она ничего не вспомнила. Мы пробудем там недолго. Неделя — и вернёмся в Марсель. Адриан тяжело вздохнул. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь снять напряжение. — Мне это не нравится, — честно сказал он. — Совсем не нравится, Лука. В его голосе звучало беспокойство. Настоящее, глубокое. — Но я понимаю… ты прав. Остановить её невозможно. Он на секунду замолчал, затем добавил уже мягче: — Когда приедете… давайте встретимся. Я позову Феликса и Кагами. Давно мы все не собирались вместе. Лука слабо улыбнулся, хотя Адриан этого не видел. — Согласен. Он сделал вид, что не заметил напряжения в голосе друга. Но оба понимали: эта поездка может изменить всё.