baby boom.

(1)

Санвон ненавидел пятничные вечера. Они заканчивались тем, что он ненавидел жизнь, своё отражение и запах Гону, когда тот возвращался с работы. Он переставал узнавать себя в зеркале. Из стройного, подтянутого омеги со скульптурными, но нежными чертами лица, он превратился в беременного: в кого-то круглого, тяжёлого, вечно недовольного и пахнущего дымом, от которого кружилась голова и закладывало нос, если слишком долго находиться среди людей. Из-за чего клиники Санвон тоже не переносил. Гону, конечно, говорил, что он светится. Но Гону, как и любой другой альфа, лгал. Потому что Гону был настолько непозволительно красив, что это начало раздражать Санвона примерно на четвёртом месяце. — Ты опять ел вне дома? — прохрипел Санвон вместо приветствия, скрещивая руки на груди, но локти всё равно легли на выпирающий живот. Гону замер со стаканом воды в руках и виноватым выражением лица, которое совершенно не сочеталось с офисным образом. На груди болтался расслабленный узел галстука, закатанные до локтей рукава пиджака открывали вид на соблазнительно выпирающие вены. И опять же, он выглядел слишком идеально после одиннадцати часов на рабочем месте. — У меня была встреча с инвесторами, — мягко напомнил Гону, приближаясь к расстеленной постели, словно к раненому зверю. Это почти не отличалось от реальности. — Они заказали мясо, а я не смог им отказать. Но клянусь, я не ел ничего, что тебе раздраконит. — Пахнешь чужаками, — Санвон сморщил покрасневший нос, отворачиваясь к стене. Живот мешал лечь удобно. Всё мешало. И шаги за спиной, и приглушённый ладонью смешок, и липкие феромоны на одежде. — Иди в душ. Живо. — Конечно, дорогой. С ним не спорили. Гону никогда не спорил с тех пор, как доктор прописал полный покой. Но именно это и доводило до слёз. Гону не кричал в ответ, не оскорблял и не грозил разводом или переездом к родителям. Он просто… заботился. И от этой заботы хотелось кинуть в него подушку.

(2)

Обычно Гону возвращался домой вовремя, ровно к шести, успевая до всех пробок на мостах, потому что с четырёх до шести у Санвона начинались часы одинокой злобы, но этот вечер в очередной раз забрали инвесторы. Ребёнок внутри него — девочка, как показало УЗИ, их милая Сэби, — в это время, как по расписанию, пинала печень. Санвон прислушивался к шуму льющейся воды и запаху солёной карамели, положив руку на живот, и пролистывал социальные сети в телефоне. Мелькали фотографии одногруппников с путешествий, защиты диссертаций или обычной жизни. А он попеременно был прикован к кровати, дивану и унитазу с запретом на секс, танцы и острые блюда. За тяжёлым вздохом он едва не упустил звук щёлкающего замка и открывающейся двери. Но с трудом найденная удобная поза и живот не позволили ему повернуться, поэтому Гону, накинув полотенце на плечи, подошёл сам и накрыл его локоть ладонью, сжимая. — Кстати, я купил клубнику. Ту, которую ты любишь. И ещё посмотрел: тебе можно мёд, если он не слишком сладкий. Я как раз подыскал пару магазинов, завтра после работы заеду. — Я не хочу клубнику. — А что ты хочешь? Точно не клубники. Санвон хотел секса. Но не мог. Хотел, как в старые добрые, исчезнуть до ночи в танцевальном зале. Доктор не разрешил. Сказал, что на шестом месяце беременности с его низкой плацентацией любое резкое движение — риск. Хотел, чтобы Гону перестал быть таким идеальным. Хотел выйти из дома и не словить ни одного осуждающего или изучающего взгляда. Так что клубники в этом списке не было подавно. — Хочу, чтобы ты хоть раз опоздал, — выпалил Санвон, наконец повернув голову. Лохматые волосы рассыпались по подушке. — Чтобы ты забыл, что я беременный, и пришёл в полночь или позже. Тогда у меня будет причина на тебя орать. А так ты приходишь с этой грёбаной клубникой, и я чувствую себя идиотом. Гону поджал губы, но он видел рвущуюся улыбку и высунул язык, а потом против воли зажмурился, стоило большой ладони скользнуть на живот и огладить его. Ох, и хорошо-о… — Ты не идиот, — шепнул Гону, не отрываясь от своего занятия и наблюдая, как морщинки на его лице разглаживаются. — Ты мой муж и отец нашего ребёнка. Я знаю, что тебе тяжело. — Не говори мне, что мне тяжело! — Санвон почувствовал, как предательски защипало в носу. Гормоны. Ненавистные гормоны, из-за которых он рыдал около сорока минут после рекламы стирального порошка и рычал на Гону за то, что тот красиво дышит и поздно возвращается с работы. Он облизал пересохшие губы. В животе шевельнулась Сэби — резкий толчок, будто она тоже возмущалась. И этот толчок, как всегда, мгновенно сбил волну гнева. Санвон положил ладонь на живот, рядом с рукой Гону, чувствуя, как крошечная пятка давила изнутри. Сэби. Их малышка. Та, у кого будут глаза, улыбка или смех Гону — и от одной этой мысли сердце делало кульбит, несовместимый с его злостью. — Иди сюда, — выдохнул Санвон, не открывая глаз. — Просто… не говори ничего. Просто молчи. Матрас сбоку прогнулся под весом Гону. Он редко лез обниматься первым, понимая важность контроля дистанции между ними. Вместо этого осторожно надавил пальцами туда, где только что толкнулась Сэби. — Она сильная. Вся в тебя. — Вся в тебя, — слабо, скорее по привычке возразил Санвон, и в его голосе проступило что-то, кроме раздражения. Теплота. Усталость. Стыд за то, что он кричал на человека, который заботливо принёс ему фруктов и разрешённых сладостей. Он распахнул глаза, ловя взгляд Гону. — Гону-я, прости… Я знаю, что ты работаешь. Знаю, что устаёшь. Но когда ты уходишь утром, я остаюсь с ней. Один на один. Целый день. И я люблю её. Я её безумно люблю, слышишь? Я боюсь дышать, чтобы ей не навредить. Но иногда мне так одиноко, что хочется на стену лезть. В глазах Гону было нечто тяжёлое, под стать альфе. Нечто собственническое и одновременно испуганное. — Я попрошу господина Чхве, чтобы он отпускал меня на час раньше. Я уверен, он поймёт, — мгновение спустя проговорил он. — И буду обедать дома. Инвесторы подождут. — Доктор сказал, что мне нельзя волноваться, а не что тебе нужно терять контракты. — Вы важнее контрактов. Ты важнее контрактов. Гону склонился над ним, второй, свободной, рукой упираясь в матрас, и был такой красивый, несправедливо красивый, с тенью усталости под глазами и еле заметным шрамом над губой из-за бритья. Этот человек каждое утро оставлял на тумбочке панкейки с черничным джемом, которые выпекал в пять утра, потому что Санвон не переносил запах любой готовки. Поэтому на работу собирался впопыхах, но Санвон любил его всяким. Хоть с полностью выбритыми висками, но он пообещал никому об этом не рассказывать. Знали только Лео и Аньсинь, но они же не посторонние? — Поцелуй меня, — требовательность и капризность вернулись в голос Санвона, он вытянул губы, и приказывая, и умоляя одновременно, ведь ещё один час без прикосновений вряд ли выдержит. — И убери это полотенце с плеч, оно бесполезно. Голый ты мне нравишься больше… Всезнающая и всепонимающая улыбка не заставила себя ждать; от неё у Санвона всё равно что-то скручивалось внутри. И Гону поцеловал. Бережно, прям как доктор наказал. Пальцами оглаживая румяную скулу и окутывая их обоих своим запахом. А Санвон, ощущая на губах вкус его заботы и мысленно представляя, как через три месяца возьмёт на руки Сэби — с ушами Гону и, возможно, с его же упрямством, — подумал, что ненависть к зеркалу может пройти. Но раздражение останется. Это нормально. В конце концов, внутри него жила любовь в виде шестисотграммового комка счастья, а рядом — муж, готовый кормить его клубникой даже под градом его обвинений, можно позволить себе быть немного раздражительным. Сэби снова толкнулась. Санвон оторвался от губ, которые хотел поцеловать с утра, и прижал вторую руку к животу. — Не спи, папа пришёл. Сейчас он будет тебе петь. Будет ужасно фальшивить, но не ругайся на него. Не каждому дано быть идеальным. — Я пою отлично, — возмущённо шикнул Гону, перелезая через него и заваливаясь на плед, ладонь так и осталась лежать на животе. — Ты поёшь как раненый тюлень. — Но она моя дочь. А значит, ей понравится. Санвон закатил глаза, и это был первый раз за день, когда он сделал это без злости. Альфы, подумал он, невозможно красивые, вечно пропадающие на работе альфы. Но Сэби затихла, вслушиваясь в голос отца и позволяя с кряхтеньем повернуться на правый бок. Ладно. Возможно, они всё делают правильно.

(3)

Это произошло на двадцатой неделе. Санвон лежал в наспех собранном гнезде на диване в гостиной, окружённый бутылками воды и безвкусными, по мнению Гону, крекерами, но что он вообще понимал в питании, а сам Гону вооружился ноутбуком и первым попавшимся сайтом с именами. Родители были против их методов поиска подходящего имени, но Санвон стоял на своём и Гону подговорил, поэтому старшие постепенно сдались. Госпожа Ли смирилась с его принципиальностью, махнула рукой, и госпоже Ким пришлось повторить за ней, боясь испортить отношения с детьми и сватами. — Список слишком длинный, — страдальчески протянул Санвон, глядя на экран и откусывая от крекера. Крошки упали на складки кардигана, но он едва удостоил их взглядом. — Пропусти всё, что длинное. Гону послушно пролистнул Чонхва, Ханыль и Ынджи. Пальцы второй руки бессознательно очерчивали круги на его животе вокруг пупка. Тогда Сэби была меньше в размерах, ещё не избивала Санвона, но находила множество других способов поиздеваться над ним. — Осталось двенадцать. — Пропусти те, которые начинаются на гласную. Курсор проигнорировал Арин, Юри и во второй раз Ынджи. — Восемь. — Пролистни те, которые похожи на имена твоих бывших. — У меня нет бывших, кроме тебя, — напомнил Гону, но мышка снова двинулась ниже. — Мой бывший, настоящий, будущий и отец моих детей только ты. — Тогда вычеркни те, которые похожи на имена моих бывших. Санвон начинал беспокойно ёрзать, локтями раздвигая подушки и футболки возле головы. По имбирному запаху и плаксивому тону Гону понял, что нужно поторопиться, иначе крекеры не пожалеют и мстительно скормят ему. — У тебя тоже не было бывших. Кроме меня. — Вот видишь, как нам повезло, — Санвон закатил глаза, поправил его ладонь, кладя выше, под уже набухающей грудью, и одёрнул футболку с кардиганом наоборот вниз. — Тогда оставь те, которые нравятся тебе. Взгляд пробежался по оставшимся именам. Гону зажевал губы. Мирей, слишком пафосное, Ханбит, слишком яркое, и Роа, слишком иностранное, тоже отмелись как варианты. Осталось пять. Но привлекло одно, единственное и уже любимое. — Я хочу, чтобы её имя было особенным, — он пожал плечами, и Санвон был согласен, но мозг медленно закипал. — Не таким, как у всех. — Ты хочешь, чтобы нашу дочь дразнили? — Её не будут дразнить. Сэби — красивое имя. «Птица под дождём» или «новая весна», если подумать. Я читал. Сэби — это про что-то свежее, чистое и новое, понимаешь, о чём я? — Птица под дождём, — повторил Санвон, и предыдущее раздражение сменилось сложным мыслительным процессом. — Звучит грустно. — Ну же, это звучит как надежда, — Гону сжал его ладонь на секунду и переплёл их пальцы, потому что заканчивалось его счастливое время. Скоро Санвон снова станет сварливым и пыхтящим из-за каждого шага, но даже это его не пугало. — Это птица, которая не боится непогоды и летит даже под дождём. Наша дочь будет сильной. Как птица. Или как весна. Яркой и красивой, как её папочка. Глаза прищурились, словно искали в его словах ложь. Комната наполнилась запахом имбиря, но Санвон молчал. Затем кивнул. Взгляд расфокусировался, но это не помешало отправить в рот новый крекер. Он уничтожал их тоннами, и Гону всё ещё не понимал их прелести. Сухие, ломкие, напоминают жжёную резину, но не томатно-шоколадная паста, так что, может быть, сойдёт? — Сэби. Хорошо. Но если она родится и будет похожа на осень, мы её переименуем. В имя, у которого значение будет «отец-идиот», ты понял? — Не переименуем, — Гону поцеловал его в живот, сползая по дивану и прикладывая ухо к тонкой коже. — Она уже Сэби. Я чувствую. Сэби внутри пихнулась в ответ. — Слышишь? Она согласна. — Она просто голодная, — фыркнул Санвон, переводя взгляд на шторы, но улыбнулся.

(4)

Доктор настоятельно порекомендовал исключить любые физические нагрузки, секс, оставить спокойствие и полезную еду и забыть о стрессе. Доктор, видимо, никогда не жил с альфой, а особенно с Ким Гону, который проводит в ванной полчаса, а затем выходит оттуда с мокрыми волосами, капая водой на свои недопустимо идеальные ключицы. Санвон проклинал, молил о пощаде и обещал расцеловать руки человека, проектировавшего их квартиру и соединившего ванную с их комнатой. И смотрел на Гону из-под одеяла с такой ненавистью, что ей можно было зарядить целый город. В то время как Гону, вытирая волосы полотенцем и проверяя время на настенных часах, крутился возле зеркала и готовился ко сну после утомительного рабочего дня. — Что? Ты смотришь на меня как на врага народа. — Потому что ты выглядишь как враг народа. Сними эту футболку. Гону в отражении медленно моргнул, обернулся на него через плечо и выгнул бровь. Но края футболки зацепил, стягивая промокшую ткань через голову. Сердце подскочило прямо в горло. Санвон застонал, но удовольствия в этом звуке не было — отчаяние — вслепую нашарил одеяло на животе и накрылся с головой. Тело Гону было соблазнительным: широкие плечи, узкие бёдра, едва заметные шрамы на рёбрах от катания на велосипеде в детстве и ноги. Такие длинные, худые. Не как у Санвона. Санвон напоминал бочку. И вот он, этот глупый и наглый альфа, находился здесь, в спальне, пах свежестью и жжёной карамелью, а Санвон не мог к нему прикоснуться. Доктор сказал «нельзя», а Сэби не принимала попытки лечь на бок. — Надень обратно, — буркнуло одеяло, всколыхнувшись из-за тяжёлого дыхания. — Санвон… — Я сказал, надень! Ты издеваешься надо мной? Ты специально? Футболка на немой вопрос, что им делать, смолчала, и Гону, вздыхая, оделся обратно. Ткань облепила руки и грудную клетку, но неприятные ощущения влажной одежды не сравнятся с неприятными ощущениями, которые испытывал Санвон ежедневно без перерывов. Поэтому Гону лёг рядом на расстоянии вытянутой руки, пока Санвон не позволит им обняться, сказал в потолок. — Я могу спать в другой комнате. — Нет. — Тогда я могу спать в свитере. — Лучше задуши себя этим свитером. Гону недоверчиво покачал головой, но чем дальше продвигалась беременность, тем меньше он удивлялся. Зато в его глазах была такая нежность, что Санвону, чуть не задохнувшемуся под одеялом и сдёрнувшим его с себя, захотелось разрыдаться. — Я тебя очень сильно люблю, — когда Гону заговорил, Санвон поджал губы, чтобы в ответ не сгрубить. — И знаю, как тебе тяжело. — Ты не знаешь. Ты не ходишь с бочкой вместо живота. Ты не просыпаешься каждые два часа, потому что эта маленькая гадина решила, что утро наступило в полночь, просто потому, что ты захотел в туалет и включил ночник. И ты не смотришь в зеркало и не думаешь: «Зачем вообще Гону вышел замуж за этого бегемота?» — Ты не бегемот. — Я чувствую себя бегемотом. Бегемотом, которого заперли в зоопарке, а смотритель — ты — слишком красивый, чтобы на него не злиться. Поношенная, потёртая на некоторых швах футболка слетела на прикроватный стул снова. Гону вытащил из шкафа старый растянутый свитер. Тот был подарком на втором курсе, с дыркой на локте и ненавистным из-за свободного кроя и вырвиглазного цвета, но Гону хранил его как самое ценное в его жизни, помимо самого Санвона и их дочери. — Теперь я похож на бомжа. Устраивает? Недовольство в его голосе должно было задеть, они оба замерли в ожидании бури, но Санвон лишь взглянул на мужа в его дурацком свитере, с мокрыми волосами, торчащими в разные стороны, шмыгнул носом и улыбнулся. Альфа всё ещё был привлекательным. Но теперь в этом была какая-то трогательная, почти жалкая красота, которую трудно было ненавидеть. — Иди сюда, — крякнул Санвон, укладываясь на подушку. — Только руки не клади на живот. Мне почему-то щекотно, и я могу ударить ночью. Хорошо, если рукой, и хорошо, если не в нос. Гону устроился левее. Подсунул ладонь под его поясницу — туда, где тянуло после долгого сидения в любой позе, — и ласково чмокнул в макушку, пахнущую имбирём и гранатовым шампунем.

(5)

На следующий день Санвон проснулся от того, что Гону пил кофе, стоя у окна в пижамных штанах, низко сидящих на бёдрах. Свитера на нём не обнаружилось. Ни футболки, ни майки. Вместо этого свет падал на его спину, подчёркивая каждую мышцу и линию, к которым Санвон полгода назад мог без зазрения совести прикоснуться губами или зубами и оставить новый след. Сейчас все проявления любви, кроме поцелуев, были под запретом. Гормоны бурлили, и он чувствовал что-то горячее и грубое внизу живота — не там, где Сэби, а гораздо глубже. — Ты не мог надеть хотя бы футболку? — голос прозвучал хрипло. Он с усилием переставлял ноги на кухню, а вместо завтрака на столе получил полуголого мужа возле панорамного окна, где любопытные соседи могли увидеть всё и без бинокля, и отсчитывал удары сердца. Пальцы вцепились в дверной проём. Гону обернулся с яркой для шести утра улыбкой. От кружки шёл пар, и пахло вкусно, пусть и запретно. Альфа сделал глоток чая, пожал плечами, хотя знал, что делал с психикой и вопящей омегой Санвона, и демонстративно облизал верхнюю губу. Да пусть подавится своим кофе. — Жарко, кондиционер сломался. Обещаю, что вечером проверю. — Кондиционер работает. Ты просто хочешь меня убить. — Правда? — Гону поставил кружку, подошёл ближе. Остановился в полуметре от дверей, скрестив руки на груди. — И как я тебя убиваю? Санвон сжал дерево. Тело ломило. Живот мешал, но желание росло с такой скоростью, что он готов был забыть и про доктора, и про его запреты. Про всё на свете. — Ты знаешь как. — Скажи, — голос Гону стал ниже, почти мурлыкающим. — Я хочу услышать. — Ты… — Санвон сглотнул. — Ты выглядишь так, будто только что вышел из душа, хотя ты вчера помылся! И пахнешь карамелью. И у тебя эти штаны… — Эти штаны? — альфа посмотрел вниз, на свои бёдра, будто впервые услышал о существовании штанов, а не только о своих, и улыбнулся шире. В разы опаснее. — Что с ними не так? — Они слишком низко сидят. — А где они должны быть? — На талии! Не вынуждай меня применять насилие. — Мне неудобно на талии, — шагнул ближе, резинка опустилась ещё на сантиметр. — Может, поможешь их поправить? Санвон замер. В горле пересохло. Сэби толкнулась, но он едва обратил на это внимание. Пижамные штаны слились в одно пятно. Искусительное. — Ты издеваешься надо мной. — Я предлагаю помощь, — невинно парировал Гону. — Ты мой муж. Ты имеешь право трогать меня где угодно. — Доктор сказал… — Доктор сказал, что тебе нельзя. Он ничего не говорил про меня, — он наклонился, рукой надавил на плечи омеги, из-за чего его спина мягким стуком ударилась о стену, и уткнулся носом в изгиб шеи, рядом с точкой пульса и пахучими железами. От Санвона пахло молоком, дымным имбирём, но так сладко, что он не сдержался — оставил несколько мимолётных поцелуев на коже и провёл влажную дорожку языком до ушной раковины. Прижаться ближе не получалось из-за живота, но этого — горячего дыхания на открытых участках тела, запаха кофе и карамели от альфы, близости — хватило, чтобы Санвон выгнулся. От столкновения с полом уберегли руки, подхватившие его под ягодицы. С губ сорвался всхлип. — Гону-я, — выдохнул он на грани истерики, жмуря глаза. — Если ты сейчас же не отойдёшь, я… — Что? — прошептал Гону ему в губы, не целуя, просто вдыхая запах течной и беременной омеги. Убийственный аромат. — Что ты сделаешь? Крикнешь? Укусишь? Я не против укусов. Помнишь, я сказал это в нашу первую брачную ночь? Чтобы все смотрели на меня и думали, кто опередил их и стал моим законным мужем. В голове шумело. Грудь то опускалась, то поднималась слишком быстро и резко. Сэби внутри забеспокоилась, будто почувствовала пульс Санвона. — Ты кретин, — выдавил он. — Твой кретин, Санвон-а, — поучительно поправил его Гону и отстранился, не скрывая довольной улыбки из-за нового всхлипа от потери близости. — Я собираюсь на работу. Обед в холодильнике. Не скучай, милый, в шесть буду дома. И вышел из кухни, насвистывая по пути песню из радио, намеренно фальшиво. Санвон, прижавшись к холодной стене, остался в гордом одиночестве, не считая дочери, румяный, взбудораженный, с влажными шортами и бессильной яростью. — Я убью его, — сообщил он Сэби, поглаживая живот, чтобы успокоиться. — Когда рожу тебя, сразу убью его. Останусь вдовцом, но не позволю так с собой общаться. Убью обязательно. Сэби пихнулась, будто сказала: не убьёшь. — Ты права. Не убью.

(6)

Той же ночью Сэби устроила концерт. Пиналась так, будто тренировалась для марафона, без всякого предупреждения. Санвон лежал на боку, обхватив живот руками, и ругался сквозь зубы, чтобы не разбудить Гону. — Ты издеваешься, да? — прошипел он дочери, смыкая веки. — Я сплю. Папа спит. А ты танцуешь хип-хоп на моём мочевом пузыре. Сэби ответила особенно мощным пинком в ребро. — Я тебя породил, я тебя и убью, — пообещал Санвон, попытался выпрямиться, но быстро сдался, останавливаясь. Позади заворочался Гону. Всегда просыпался, когда Санвон не спал. Сонный, тёплый, он придвинулся ближе, накрыл руки Санвона своей ладонью, где бушевала их дочь. — Тихо, Сэби, — пробормотал Гону, прижимаясь губами к его плечу. — Дай нашему папе поспать. И — о чудо — девочка затихла. Не сразу, но через несколько секунд толчки стали слабее, превратились в лёгкое ворчание, а потом и вовсе прекратились. — Ты её гипнотизируешь? — прошептал Санвон, не веря в собственное счастье. — Я с ней разговариваю, пока ты спишь, — так же тихо ответил Гону. — Каждый вечер. Говорю, чтобы не дёргалась, потому что папе больно. Санвон открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное, но к горлу подступил ком, и он проглотил все заготовленные слова. Гормоны. Опять гормоны. Он не станет плакать в три часа ночи из-за того, что его муж разговаривает с их ещё не родившейся дочерью. Не станет. — Ты дурак. — Знаю, — ответил Гону. — Спи. И Санвон закрыл глаза, чувствуя тяжёлую, прогретую ладонь мужа на своём животе, и внутри этой ладони — спокойствие, которого ему так не хватало весь день.

(7)

Привычка вставать вместе выработалась ещё со времён учёбы, когда они оставались друг у друга в комнате в общежитии или в квартире. Санвон занимал ванную, Гону готовил завтрак и попутно вливал в себя кофеин, и после менялись. И даже беременность не повлияла на их распорядок дня. Гону всё также поднимался рано, шумел на кухне и собирался в офис, а Санвон со слипающимися глазами следил за его заторможенными шевелениями по квартире. Он просыпался постепенно, но всегда знал, когда альфа уходил, и в шесть утра раздражённо цокнул. Гону пытался перелезть через него — уже перекинул ногу над его поджатыми к животу ногами, — и почти успешно, не издавая ни звука, если бы их колени не соприкоснулись. — Ты куда? Гону застыл над ним, глаза широко распахнулись от испуга, но Санвон лишь перевернулся, как позволяла затёкшая спина, и моргнул. Движение его ресниц, прищуренный взгляд, усиливающийся дым не намекали, а прямо выражали, что он думал о ранних подъёмах и неуклюжести собственного мужа. — В офис. У меня встреча в восемь, инвесторы из Японии сегодня улетают, и это наш последний шанс уломать их подписать договор… Оправдываться было не обязательно, Санвон вместо книг читал расписание Гону на день, потому что имел доступ к его электронной почте. Как-то на парах понадобилась, омега из аккаунта не вышел и иногда видел всё, чем занимался его муж, но то было настолько скучное занятие, что он открывал официальные письма, если сон совершенно не шёл. Поэтому о встрече тоже знал, но это не значило, что японские инвесторы ему нравились больше корейских. Ресницы дрогнули снова. Гону наконец соскользнул с кровати и направился к двери в ванную. — А меня ты бросаешь одного? С Сэби, которая снова будет пинаться? — Санвон-а, мне правда нужно… — Нужно? — Санвон приподнялся на локтях, насколько позволял живот, и прищурил глаза. — А знаешь, что нужно мне? Мне нужно, чтобы ты был рядом! А не с этими своими омегами, которые притворяются твоими партнёрами, а затем смотрят на тебя и думают: «Какой красивый, интересно, он свободен?» — Я ношу обручальное кольцо. — Кому какое дело до кольца, когда у тебя такая шея?! Ручку сжали в пальцах, отпустили, и она вернулась в исходное положение, защёлкнувшись. Гону перевёл растерянный взгляд с сердитого и до щемящего чувства в груди домашнего мужа на зеркало, в котором его шею подчёркивал свет искусственной лампы. Обычная шея с множеством родинок, которые Санвон облизывал при каждой возможности и ругался, что в прошлой жизни он мог этого не делать, если перерождение действительно существовало. Да, красивая, да, внимание привлекает, но так, как это описывал омега? Он, должно быть, шутил. Гону качнул головой, свет от лампы сдвинулся чуть ниже, в яремную ямку, и хмыкнул. Тоже тихо, но плечи всё равно затряслись. — Ты смеёшься? — Санвон не выдержал, подхватил подушку и кинул в его сторону, но попал в дверь рядом с бедром. — Я тут страдаю, а ты ржёшь надо мной? — Прости, — выдохнул Гону, давя смех, но сложно было сдержаться, когда его муж напоминал нахохленного хомяка. — Ты сказал такая шея, будто моя шея — это… — он не договорил, снова фыркнул. — Иди в душ! Иди в душ и не выходи оттуда, пока я не разрешу, козёл! И, пожав плечами, Гону скрылся в ванной. Ровно через три минуты и тридцать девять секунд послышался шум воды и намеренно фальшивое пение. Гону умел петь, Санвону было бы проще перечислить, что тот не умел, но велика честь этому напыщенному идиоту, смеющемуся над горем своего мужа. И в то же мгновение Сэби прижалась к животу, слабо пихаясь. Начинала утреннее представление, к которому Санвон благодаря Гону был готов. — Твой отец идиот, — сообщил он дочери и погладил живот, улыбаясь. Сэби толкнулась. — Но он наш идиот. Ещё один толчок — одобрительный. И тогда Санвон позволил улыбке коснуться его глаз.

(8)

В домашних делах он не был совсем инвалидом. По крайней мере, стыда и сил хватало на то, чтобы прибрать за собой после приёма пищи. Санвон загрузил посудомойку, не убирая руки с живота, включил негромко музыку на кухонном радио и опустился на стул за островом, не забыв раздражённо простонать. Тело слушалось всё меньше. Все зудело, гудело, стучало и вопило, отбивая молотом по наковальне желание поесть печенья. Не диетического, злакового или правильного, для беременных, а обычного бисквита с сахаром, количество которого превышало месячную норму. Доктор велел «полезно питаться», но доктор не знал, что Санвон без сладкого превращался в монстра с тремя головами и тремя ртами, в которые еда улетала уже за всю страну. Поэтому, когда Гону вернулся, он застал Санвона на коленях. Дверки нижних шкафчиков были открыты нараспашку — глупый альфа знал, что прятать внизу эффективнее, — вокруг валялись упаковки от лапши и снеков. Вылезал Санвон, явно не услышав его шагов, из-под острова с кряхтением, а выпрямился — задел макушкой столешницу, болезненно ойкнул, прижал ладонь к волосам и моргнул на Гону. — Ты почему дома? — Отпросился, — Гону стянул пиджак, повесил на спинку стула. — Подумал, что если ты назвал мою шею соблазнительной, значит, я слишком много работаю. — Я не называл твою шею соблазнительной. Я сказал, что у тебя такая шея, что… — Что? — Заткнись. Он ногой отодвинул все шуршащие упаковки в один угол, подхватил мужа под локти и поднял с пола, вручая пакет. Внутри была голубика, клубника, два безлактозных йогурта и маленький кусок чизкейка. С надписью от руки на коробке: «Для самого красивого бегемота в мире». — Я тебя убью, — буркнул Санвон, но пакет принял, вцепившись в бумажные ручки, словно в самое драгоценное в его жизни. Возможно, так и было. Сейчас он ценил десерты больше мужа и их дочери, требующей только вредное и запрещённое. — После чизкейка, — согласился Гону. — Садись. Я сделаю смузи. Санвон сел на стул снова. Смотрел, как Гону промывал ягоды, нарезал кружочками бананы, настраивал блендер, который они теперь не убирали далеко. Спина у него была широкая, футболка сидела мешковато. И от этого зрелища — мужа, делающего смузи беременному ему в свой обеденный перерыв, — раздражение куда-то ушло. Не исчезло, нет. Оно всегда было где-то рядом, ворчливым фоном. Но сейчас, в этой маленькой кухне, пахнущей ягодами и Гону, Санвон мог на минуту забыть, что он бегемот в зоопарке. — Гону-я. Альфа не обернулся, но скорость блендера замедлил, показав, что он слышал. Если бы нет, Санвон ушёл бы в комнату, заперся там и не впускал ни под каким предлогом. — Мм? — Ты всё ещё слишком красивый. Но сегодня я разрешаю тебе таким быть. Гону обернулся через плечо, улыбнулся так широко, светло, что Санвон стянул рукав лонга вниз и обхватил пальцами, потому что его муж спустя годы вызывал в нём исключительно лучшие чувства, и Сэби согласно внутри сделала сальто. — Спасибо за разрешение, — шепнул Гону, уголки губ дрогнули, но улыбка не исчезла. — Я постараюсь не злоупотреблять. — Врёшь, — усмехнулся Санвон и взял стакан с уже готовым смузи, делая глоток. — Обязательно будешь. Вкус оказался идеальным. Он вздохнул. Погладил живот. Ещё три месяца, подумал он. Ещё три месяца, и мы встретим тебя, мелочь. А твой папа-альфа будет продолжать бесить меня своей красотой. И, чёрт возьми, я, кажется, не хочу, чтобы это когда-нибудь прекращалось.

(9)

Доктор сказал: нужен массаж от растяжек. Доктор сказал: пусть ему в этом поможет альфа. А Гону возьми и согласись, появляясь субботним днём в спальне с тюбиком увлажняющей и охлаждающей мази. Улыбка сверкала как начищенная кастрюля, и Санвон вцепился в подушку. Запустить ею в Гону или обороняться, не знал сам. — Я сам, — буркнул он, натягивая футболку пониже. Но ни подушка, ни одежда не спасли. — Ты не дотянешься. Ты сам говорил. И доктор сказал, чтобы я тебе помогал. Я твой муж, отец нашей Сэби, я… — Я передумал. — Санвон-а, милый, — Гону сел на кровать, похлопал по месту рядом с собой и протянул тюбик ему, но не для того, чтобы отдать. — Давай без глупостей. Это медицинская процедура. — Медицинская, — фыркнул Санвон. — Да. Конечно. Он не признавал никакие мази. Но лёг. Задрал футболку до груди, открывая огромный живот. Гону выдавил содержимое тюбика сначала себе на руки, согревая, и только потом прижался к коже возле пупка. Круговыми движениями он распределял мазь, расходясь к бокам, и спустя несколько повторов стало понятно, что «медицинская процедура» — ложь. Его ладони были обжигающими по сравнению с мазью, скользкими, двигались так медленно и так чувственно, что Санвон забылся, прикрыв глаза. Лёгким не хватало кислорода. А касания отзывались где-то глубоко внутри. — Расслабься, милый. Ты слишком напряжён. Вам с Сэби это нежелательно. Да что альфа знал в желательном и нежелательном для Сэби, а для Санвона — особенно. Он не умирал без секса, но физиологию и гон никто не отменял, но Гону в ту неделю вообще не позволял к себе приближаться, попросив присмотреть за беременным мужем Лео. А Санвон хотел. И приблизиться, и прижаться, и сделать приятно. Что тогда, что сейчас, но Сэби явно была против их нахождения в одной постели не для сна. — Я не напряжён, — выдавил Санвон, закусив губу, с которой рвался первый полувсхлип. — Ты сжимаешь простыню так, что побелели костяшки. Посмотрел на свои руки. Действительно сжимал. Пальцы расслабились, разгладили складки. — Просто… поторопись. — Нельзя быстро. Крем должен впитаться. И Гону склонился ниже, почти касаясь губами живота, и продолжил массировать бёдра, чтобы избежать растяжек и там, но Санвон, вопреки туману в черепной коробке, знал — это лишний повод полапать его, но он никогда не сопротивлялся. Отказывался наоборот альфа. И Санвон выгнулся дугой, сдерживая стоны, но запах и прилипающие к заднице трусы сдавали его. Он уже тёк, а Гону даже не сделал ничего сексуального. — Гону, — голос всё же сорвался на вздох, и Гону поднял на него глаза. Тоже подёрнутые дымкой желания. Внизу ныло, а они не могли. — Ангел… Ты делаешь это нарочно. — Что именно? Ухаживаю за кожей своего беременного мужа? Это моя обязанность. — Ты… и твои руки… — Мои руки что? — он провёл ладонями по внутренней стороне бедра, чуть выше колена, где кожа была более чувствительной. — Они тебе мешают? — Ты делаешь только хуже, — говорить становилось всё сложнее, слова смешивались в кашу, и Санвон вновь проскулил последний слог. — Гону, ангел, прекрати. Пожалуйста. Я не выдержу. Руки замерли на талии. Гону вновь посмотрел на него, и кадык дёрнулся, а слюна застряла в горле, но он не смел двинуться. Сэби застыла тоже, будто затаила дыхание. — Хочешь, я помогу тебе по-другому? Не массажем, — неуверенно шепнул он, и Санвон, не разбирая дальнейшей болтовни, кивнул. — Не проникая. Доктор не запрещал… такое. — Умоляю, да, сделай хоть что-нибудь. Пожалуйста, ты нужен мне, альфа… — Расслабься, мой хороший. Ты так долго терпел, ты заслужил немного приятного. Больше говорить не пришлось. Гону поцеловал его в колено, улыбнулся той самой улыбкой, от которой ноги подкашивались даже в лежачем положении, и стянул с него шорты вместе с нижним бельём. Голова нырнула под живот, было видно лишь напряжённые мышцы спины и очертания лопаток из-под полосатой футболки. Нереально красивый. С таким телом он мог заполучить любого омегу, а вышел замуж за Санвона, и выступившие на глаза слезинки от удовольствия и раздражения на играющие гормоны скатились по щекам. Санвон даже не поднял руки, чтобы вытереть их, и схватил простыни. — Быстрее, альфа… Мысли о докторе, запретах и осторожности исчезли. Санвон терпел и ждал достаточно, чтобы получить желаемое, и никакие «нельзя» его не остановят от высокого стона, оглушившего их обоих. Язык и руки, уже смазанные, скользили по коже легко. Гону, заучив все его слабые места в первые разы, пользовался этими знаниями и явно хотел отправить его душу на небеса, иначе Санвон разливающийся в груди жар не объяснит. Свежий постельный комплект превратился в мокрую кучу, почти как омега, но Гону всегда занимался уборкой, так что забот не осталось. И Санвон, спустя время вынужденного целомудрия, кончил с именем альфы в рекордные сроки. Отходя от долгожданного оргазма, Санвон не сопротивлялся, когда его начисто вытерли влажными салфетками, одели обратно и укрыли пледом, сместив от влажного пятна под задницей. Гону же выглядел до неприличия довольно. — Ты улыбаешься, — хмуро отметил Санвон, будто это было плохо. А это было плохо. Домашние штаны не скрывали стояк альфы, и это раздражало. Ему, значит, хорошо сделали, а Гону должен мучиться? Но Гону, кажется, и не мучился, приближаясь к нему и осторожно целуя. Санвон никогда не любил собственный вкус на его языке, но сейчас слизал и тоже улыбнулся. — Нет. — Ты улыбаешься как сытый кот. — Я просто рад, что смог помочь, — невинно сказал Гону, скидывая грязные салфетки в ведро рядом с кроватью. — Мазь, кстати, очень питательная. Кожа станет мягче через пару нанесений. Санвон успел нащупать подушку рядом с головой и замахнуться, прежде чем Гону со смехом выхватил её из дрожащих рук и чмокнул в лоб. — Отдыхай, милый, — сказал он. — Завтра повторим процедуру. — Если ты завтра хотя бы прикоснёшься ко мне этой мазью, я случайно утоплю её в унитазе. — Ты не сделаешь этого. — Не сделаю, — измученно согласился Санвон, утыкаясь в подушку, снова упираясь животом в матрас. — Но это не значит, что я не злюсь. Гону приглушил верхний свет, прихватил с собой ноутбук и лёг рядом, одной рукой поддерживая его живот. Дышать стало втрое легче. — Больше не беспокой так папу, хорошо, Сэби? Он тоже должен отдыхать.

(10)

После ужина Санвон добрел, насколько позволяли гормоны, постоянное ощущение тошноты и крутящаяся Сэби. Иногда наоборот хотел ругаться по любому поводу, будь то криво лежащая подушка на диване или недолитый до края кружки чай. Иногда — возвращался в гостиную, пока Гону домывал посуду, включал телевизор и вспоминал, как после учёбы, а впоследствии и после работы бежал в полюбившуюся студию и танцевал. Теперь ему нельзя, но реклама вынуждала неуклюже двигаться под музыку. Таким Гону его и застал: перед зеркалом в полный рост, приподнимающим края лонгслива к груди и оглаживающим живот. Любовь к Сэби была безусловной, врачи и другие будущие родители в клиниках не раз отмечали это, и они долго готовились к рождению их дочери, но даже невооружённым глазом было заметно, как Санвон скучал по своей прошлой жизни. — Ну и как с этим танцевать? — вздохнул он, опуская лонг и осматривая себя в зеркале, и тогда Гону, отбросив влажное полотенце на кухонный остров, вошёл в гостиную и скрестил руки на груди. — Ты собрался танцевать? Санвон не обернулся, но вздрогнул, ловя его взгляд в отражении. Щёки порозовели, чего ему явно не хотелось, поэтому он прикрылся длинными рукавами и нахмурил брови. Напоминал хомяка, не более, но говорить ему об этом было себе дороже. — Не собирался, а просто подумал… В рекламе снова включили эти дурацкие песни, на которые Сэби всегда отвечает, вот нога и задёргалась. — Правда? — Гону прищурился, улыбнулся уголком рта и подошёл ближе. — А я думал, вы с Сэби вальс репетируете. — Иди в задницу. Гону рассмеялся, вытащил телефон из заднего кармана джинсов, и пару движений по экрану спустя в гостиной заиграли первые ноты чего-то спокойного и расслабляющего. — Раз ты грозишь утопить меня вместе с мазью, давай потанцуем. Но вальс вам обоим нельзя, доктор запретил все резкие движения. — Я не буду с тобой танцевать. — Мы просто покачаемся, — Гону протянул Санвону руки ладонями вверх. — Как на выпускном, помнишь? Ты наступил мне на ногу три раза, но потом мы всё равно победили в конкурсе. — Потому что все остальные пары были пьяные, — проворчал Санвон, закатывая глаза, ведь, конечно, его муж должен был вспомнить об этом, но ладони свои вложил. — И я не наступал. Это ты подставлялся мне под ноги. Я профессиональный танцор дольше, чем ты профессиональный душнила в своём офисе. Лет на двенадцать точно. После плавания во время младшей школы он занялся танцами и посвятил им всю сознательную жизнь до беременности, альфе ещё долго придётся пыхтеть в компании, чтобы достичь его уровня и мастерства. Но Гону мог бы и не оказаться в душных коридорах одной большой и дружной семьи, если бы не признался, что хочет взять Санвона в мужья и вырастить с ним ребёнка. Их общей зарплаты хватало бы на воспитание дочери и безбедного проживания, но у его мужа есть рога и баранье упрямство, поэтому модельную карьеру пришлось забросить. Что Санвон втайне никогда не простит, Гону с его задницей и ногами от ушей продолжать бы вышагивать на подиумах, а не закупаться подгузниками и сравнивать ценники на коляски. Хотя Санвон осознавал, что без альфы бы просто не справился с характером их не родившейся дочери. Поведением та в отца и его родных пошла. — Как скажешь, милый. И они закружились под музыку, покачиваясь с ноги на ногу. Гону аккуратно положил одну руку Санвону на талию, чуть выше живота, а второй сжал его пальцы. И улыбался каждую секунду их объятий, не сводя взгляда с опухшего и помятого после сна лица мужа. Смущение вновь румянило скулы и шею над брачным укусом. Санвон, не выдерживая нежности в его взгляде, уткнулся носом ему в плечо. Вдохнул — пахло стиральным порошком и почему-то корицей поверх солёной карамели. — Ты сегодня пил чай с корицей? — Нет. Это гель для душа. Новый. Не подумал, что пахнет сильно. Убрать? — Не смей, — шепнул Санвон, жалея, что не может прижаться сильнее и послушать пульс Гону, но тот неторопливо гладил его по пояснице и нижней части живота. — Оставь. Сэби внутри повернулась. Не толкнула, а именно повернулась — вальяжно, как королева на троне. И приникла к стенке живота, прямо под ладонью Гону. Гону застыл вместе с ней, практически не дыша, и встретился взглядом с взглядом Санвона. На губах сверкала счастливая улыбка. — Она танцует с нами, — благоговейно произнёс Гону и возобновил поглаживания, похожий на дурака. — Она спит, — отрезал Санвон, но неохотно, будто вынужденный так ответить. Гормоны. — Ей просто удобно. — Ты врёшь. — Танцуй молча. Они покачивались ещё несколько минут, разморённые ужином, объятиями друг друга и еле слышимой музыкой, пока Санвон не запнулся за собственные тапочки, ощутив усталость во всём теле. Гону без лишних слов подвёл его к дивану, уложил на подушки, не забыв одну подставить под ноющую спину, и накрыл ноги пледом. — Ты похож на тюленя в пледе, — нежно проговорил он, пальцами стискивая ту же подушку в форме тоста, в которую вцепился Санвон. — А ты похож на идиота с большим сердцем, хотя ты и есть идиот с большим сердцем, — раздражённо ответил Санвон. — Ложись рядом. Но не храпи, если начнёшь засыпать. Я хочу посмотреть телевизор. — Я не храплю. — Ты храпишь как газонокосилка. Гону вздохнул, покачивая головой, и устроился рядом с ним. Руки нашли своё место на животе, губы поцеловали взмокший висок. — Сэби, не бей папу, хорошо? Он и так злой, когда не высыпается. Позволь ему отдохнуть. Девочка чуть слышно булькнула внутри, обещая быть послушной, и Санвон действительно не чувствовал пинков до самой ночи.

(11)

В один из дней, следующих за бессонными ночами, когда Гону прогуливал работу без каких-либо угрызений совести, Санвон проснулся от того, что в комнате пахло едой. Не просто едой — панкейками. С яблоками. И корицей. И мёдом. — Ты готовишь в спальне? — спросил он, не открывая глаз. И открывать не хотелось. Они легли спать как обычно, поговорив с Сэби и пожелав друг другу сладких снов — «не задохнись ночью», что для Гону означало самое высшее проявление их любви, — но умиротворение долго не продлилось. Примерно в третьем часу, если Санвона не подводил его минус, его начало укачивать и в лежачем, и в сидячем положении. Он крутился с бока на бок, но ничего не помогало, мольбы в сторону Гону убить его — тоже. Отпустило к рассвету, когда Гону, сам на грани сердечного приступа, позвонил Лео. Тошнота отступила лишь после полутора часов разговоров и пары литров имбирной воды с лимоном, потому что таблетки Санвону тоже были запрещены. — Я принёс готовое, — раздался тихий и подавленный голос Гону откуда-то снизу. — Ты несколько дней назад сказал, что тебе надоело вставать из-за стола, потому что живот мешает. И я надеюсь, что я и панкейки тебе всё ещё нужны после вчерашней ночи… Санвон разлепил сухие глаза, явно опухшие после всех слёз. Гону сидел на полу у кровати, поёжившись под его взглядом, и выглядел как побитый пёс. Желудок тут же сжался, потому что больше своего потрёпанного и измождённого вида он не переносил, когда Гону грустил из-за него. Когда Гону вообще грустил. В руках он держал тарелку с пышными оладьями и миску с йогуртом и ягодами. На низком столике для завтрака стояла баночка с мёдом и ложкой-веретеном. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Гону составил свою ношу на деревянную поверхность и подвинул столик так, чтобы он нависал над животом Санвона, но не давил. — Тебе даже садиться не нужно. Просто ешь лёжа. Я буду подавать. — Я не об этом. Гону опустил голову, выцветшие бордовые пряди упали на глаза, пряча их, и сцепил руки в замок на коленях, будто не знал, чем их занять. Сутулые плечи, запах пережженной карамели выдавали его, но он продолжал сохранять молчание. Самое ужасное зрелище в жизни Санвона. Он знал причину, но не знал, что сказать. Поэтому говорил всё, что мелькало в мыслях. — Ты не виноват… — голова Гону дёрнулась, как от пощёчины, но Санвон, выдыхая, не остановился. — Никто не виноват. Ни ты, ни я, ни наша дочь. Это физиология, такая же, как моя течка или твой гон, всё норма… — Ничего не нормально! — хотя давно не слышал, чтобы Гону так говорил. Подняв на него опустошённый взгляд и поджав губы. — Тебе было плохо, а всё, что я смог сделать, это позвонить Лео-хёну и… и… И мысленно умолять невесть кого не причинять тебе и Сэби боль. Я облажался, Санвон-а. Облажался как твой муж и как её отец. Ладонь взметнулась вверх, указывая на живот, и Санвон, уперевшись руками в матрас, выпрямился. Никто не имел права уничижительно отзываться о его муже, в первую очередь — сам муж. — Сдаёшься после первой неудачи? — холодно уточнил он, встречая перепуганные глаза Гону. — После всех своих обещаний? — Не сдаюсь! Ты что вообще удумал? — Тогда не смей так говорить. Это, — Санвон ткнул в живот, игнорируя протестующий толчок Сэби и дрожь в широких плечах альфы, — не болезнь, но и не дар свыше. Это — наша общая обязанность, и если ты клялся, что будешь рядом, будь добр — не отлынивай. Руки опустились вдоль туловища, закатанные рукава тоже распустились, и Гону закусил губу, несмело сокращая между ними оставшиеся сантиметры. Твёрдость вернулась в его голос на десятый счёт. — Прости, этого больше не повторится. — Не обещай и не доказывай, я знаю, что ты не оставишь меня одного, но больше никогда не сомневайся в себе. Ни меня, ни Сэби бы здесь не было, если бы не ты, помнишь? Я хожу по тонкому льду во время беременности, и единственный человек, который держит меня на поверхности, это ты, ангел. Я люблю тебя и люблю нашу дочь. Мы не сможем без тебя, хочешь ты того или нет. Оба. Гону протяжно выпустил кислород из лёгких, приложил ладони к лицу и растёр следы страха и усталости. Он опустился на край матраса, сдвинул столик ближе к Санвону и взял вилку, нацепляя на неё панкейк. — Я покормлю тебя. Теперь нахохлился Санвон, щурясь. — Это унизительно. — Это удобно. Попробуй. Хотел сказать, что не недееспособный, не лежачий больной, что Гону пора было лечиться в психиатрической вместе с ним из-за их резких перепадов в настроении, что Гону обращался с ним как с развалюхой, но первая оладья, поднесённая к его рту, оказалась такой вкусной — мягкой, сладкой, с хрустящими краями, — что Санвон просто раскрыл рот, стянул её зубами и съел. — Ещё, — буркнул он с набитым ртом. Ему подали вторую. Третью. На четвёртой он перехватил руку Гону и сам взял вилку, едва не оставшись без панкейка. — Хватит меня кормить, как птенца. Я сам. — Ты злой, когда сам, — окончательно успокоившись, фыркнул Гону. — Я злой всегда. Это моё нормальное состояние. — Нет, — он осторожно коснулся пальцем губ Санвона, стирая каплю мёда. — Ты злой, когда голодный. Когда сытый — ты просто ворчливый. Это разные вещи. Санвон уставился на него, левая бровь дёрнулась. Потом перевёл глаза на живот, где Сэби довольно возилась, получая свою порцию сахара. — Ты странный, — буркнул он наконец, нисколько не рассерженный его словами. — Я в курсе, — Гону откусил кусочек оладьи, обмакнул в мёд, протянул Санвону. — Держи, разделим. Сэби хочет попробовать папину еду. — У неё нет вкусовых рецепторов в амниотической жидкости, это миф. И ты облизал её. — А мне всё равно. Пусть знает, что у неё хорошие родители, которые делятся завтраком в пятницу утром. И неважно, что они слюнявили друг друга так много и часто. Вредничать ему никто не запрещал.

(12)

Ранние браки означали множество совместных традиций и причуд, понятных только двоим, и походы в магазины исключением не были. Каждый вторник они закупались продуктами на неделю, но с недавних пор Санвон сравнивал себя с переполненной тележкой и отказывался покидать их квартиру, кроме как забрать заказ у курьера или встретить Гону после работы. Поэтому, как только Гону переступил порог дома, он застал Санвона с мокрой головой. Тот сидел на диване в гостиной, пытался выжать волосы полотенцем, но живот мешал дотянуться до затылка, и в итоге вода капала на плечи, а футболка липла к телу, и его муж выглядел как несчастный хомяк. — Ты мылся без меня? — А что, теперь я не могу помыться один? Я беременный, а не безрукий, и ноги у меня на месте, если ты не заметил вдруг, — огрызнулся он, не смотря на подошедшего Гону. — Я способен двигаться самостоятельно. И волосы высушить смогу, просто нужно чуть больше времени… — Ты не можешь высушить волосы один, милый. Я же вижу. Санвон дёрнулся, но Гону положил руку ему на плечо — мягко, настойчиво. Занял место за его спиной и забрал полотенце. От влажной кожи пахло молоком, имбирём и снова гранатовым гелем для душа, который Гону покупал для себя, но не возражал поделиться. Его и не спрашивали. — Сиди. Дай мне две минуты. И Гону начал сушить. Не как профессионал, но медленно, заворачивая каждую прядь в полотенце, промакивая и расчёсывая пальцами. Санвон прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение уходит из шеи. — Ты можешь быть парикмахером, — пробормотал он, падая назад, но Гону вовремя его подхватил и вернул в прежнее положение. — Я могу быть кем угодно, но хочу быть только твоим мужем. — Фу, какая пошлость. — Правда, — и поцеловал его макушку. — Волосы ещё влажные. Я принесу фен. — Не надо фена, он шумит. — Тогда сядем у окна. Солнце высушит. И потом я приготовлю нам ужин. Они пересели в кресло у окна. Гону раздёрнул шторы, положил на пол специальную подушку для беременных и принялся перебирать пальцами волосы на затылке. Солнечный свет бил в окна, прядки подсыхали, а Сэби переворачивалась навстречу теплу. — Ангел, — приглушённо позвал Санвон, на что Гону отозвался вопросительным мычанием. — Ты наконец-то пахнешь спокойствием. — Думаю, твоя проникновенная речь в прошлую пятницу сыграла свою роль. Иногда я всё ещё чувствую себя ничтожеством, но я сделаю всё, что мне под силу, обещаю. Ты и Сэби — самые важные люди в моей жизни. Я люблю вас. Санвон откинул голову назад, на колено Гону, вслушиваясь в его голос. Некоторые слова ускользали от него, но общий смысл был понятен, и он зажмурился. — Я тоже люблю тебя. И Сэби любит. И мы оба хотим, чтобы ты всегда так пах. Чтобы Сэби запомнила этот запах. Когда родится — сразу узнает тебя. Рука на его плече дрогнула. Гону промолчал. — Ты чего, плачешь? — Нет, — мгновенно отреагировал он, но это только подтвердило догадки Санвона. — У меня просто… что-то в глаз попало. — Ты в помещении. — Солнце слишком яркое. Он улыбнулся. Не язвительно, а по-настоящему. Переплёл пальцы с пальцами Гону и прижал его ладонь к своему животу. — Дурак, — проворчал он ласково. — Мой дурак. Наш самый любимый дурак.

(13)

Одной февральской ночью Санвон проснулся от того, что вторая половина кровать опустела и остыла. Гону нигде не было видно. Туалет? Кухня? Он прислушался. Голос доносился из детской — постепенно заполняющейся комнаты, в которой уже стояла кроватка, пеленальный комод и огромный шкаф под все будущие игрушки и вещи малышки. Так что он выбрался из кровати с шипением и бурчанием и, шлёпая босыми ногами, подошёл к приоткрытой двери. Гону сидел на полу в позе лотоса, перед ним лежал белый и пушистый заяц, которого он выиграл для Санвона в тире месяцев восемь-девять назад. На пальцах болталась погремушка. — …а папочка думает, что я сплю, но я на самом деле не сплю, я просто лежу тихо, чтобы он не ругался. Он злой, потому что устал. Не потому, что не любит нас. Санвон задержал дыхание, привалившись плечом и головой к косяку. — Папочка очень любит нас, — продолжал Гону полушёпотом. — Просто сейчас ему тяжело. У него внутри целый человечек, представляешь? Это ты. И ты очень тяжёлая, Сэби. Ты весишь почти килограмм. Папочка носит тебя каждый день, каждую минуту. Он герой. Затем помолчал. Погремушка тихо звякнула. — Поэтому, когда папочка кричит на папу, не пугайся. Папа не обижается. Папа знает, что папочке просто нужно выпустить пар. А после этого он всегда говорит «прости». Даже если не должен. Потому что папочка хороший. Правда. Самый хороший. — Ты с кем там разговариваешь? — Санвон толкнул дверь. Ноги пристывали к полу, но в груди теплело, буквально прижигало органы от любви к этому человеку. Гону ожидаемо вздрогнул, выронил погремушку, и заяц упал на бок. — Ни с кем, — сказал он быстро, схватив с кровати плед и пытаясь прикрыть игрушки, но Санвон видел всё. — Я просто… проверял, не скрипит ли пол. — Ты разговаривал с зайцем. — Заяц — это Сэби. На время. Я тренируюсь. В носу щипало, и Санвон ненавидел гормоны, ненавидел комнату, ненавидел то, как сильно он сейчас любит этого идиота с его дурацким зайцем и видом пойманного с поличным. Но Гону, даже когда дрочил, с его фотками не расставался, как это было спустя полгода общения. Тогда Санвон сделал вид, что не заметил ни мокрое пятно на домашних шортах, ни насыщенный запах возбуждения, ни пристыженный взгляд. Потому что сам был не лучше. И совал в себя пальцы или игрушки, когда альфа присылал ему голосовые сообщения, а после — фотки из спортзала, просто чтобы похвастаться результатом не одного месяца работы. Это Санвон надумывал лишнего и представлял себя на месте гантелей. Он шмыгнул носом, отгоняя воспоминания — запахи начали меняться у обоих, — вместо этого подошёл к Гону и сел на пол, опираясь на него. — Дай сюда зайца. — Ты же говорил, что плюшевые игрушки до рождения — к дурной примете. — Я суеверный идиот. Отдай уже мне зайца. Зайца в руки вложили, к животу прижали, и Санвон сказал громко, обращаясь к потолку. — Сэби, твой папа дурак, но не обыкновенный — он сентиментальный дурак. Сентиментальный цундере. Но он прав, я тебя очень сильно люблю. И я не злой. Я просто устал. Когда ты вылезешь, я буду самым спокойным омегой на свете. Обещаю. Сэби толкнулась. С силой, скрепляя договор: посмотрим. — Она тебе не верит, — хмыкнул, повеселев, Гону. — Заткнись, папа, — беззлобно бросил Санвон. И лёг головой Гону на плечо. — Веди нас обратно в кровать. Я хочу спать, и чтобы ты обнимал меня, и чтобы не храпел. — Я не храплю. — Ты храпишь. Но сегодня я разрешаю. Раз ты такой слезливый стал. Гону поднялся, сморщился из-за затёкших мышц в ногах, но помог встать Санвону, и они медленно — очень медленно, потому что Санвон теперь передвигался как маленький танк — потопали в свою спальню. Возле кровати Санвон остановился, взял Гону за руку и прислонил его ладонь к животу. Пальцы надавили на кожу. Приятно, без боли. — Скажи ей спокойной ночи, — попросил он. — Спокойной ночи, Сэби-я. Спи хорошо. И папочку не пинай. Сэби мягко толкнулась в ответ, желая приятностей тоже, и перестала двигаться. — У тебя сверхспособности, — вздохнул Санвон, потягиваясь — спина уже ныла. — Если бы ты мог так же усыплять меня, цены бы тебе не было. — Я могу, — Гону поцеловал его в висок, во второй, коснулся краснеющих щёк и носа. Затем — губ. — Просто ложись. Санвон забрался под одеяло, Гону накрыл его вторым, приглушил весь свет и лёг. Обнял омегу со спины, положив руку поверх одеял на живот, так, чтобы не задеть во сне. И через ровно три минуты и двадцать две секунды на часах Санвон уже сопел в подушку. Гону также поцеловал его в затылок и прошептал в темноту. — Спи сладко, мой злой, красивый, любимый бегемот. Во сне ему проворчали что-то похожее на сам ты бегемот. И он уснул с лёгкой улыбкой на губах.

(14)

Второй их традицией были записки Гону рядом с завтраком, которые он чиркал на скорую руку на стикерах обязательно розового цвета. Пахло клубнично-черничным йогуртом, имбирным чаем и совсем немного солёной карамелью. Этот аромат впитался во все поверхности квартиры, и Санвон иногда ловил себя на том, что втягивал носом карамель и шёл к тому предмету или вещи, чтобы приложить её к лицу на пару минут. Записку Гону оформил кривым, но двойным сердечком: «Сегодня постараюсь прийти пораньше. Не ругайся сильно на Сэби, она не виновата, что у тебя отличный вкус на мужей. Люблю. Твой бегемот-альфа». Санвон покачал головой, но прикрыл кулаком со стикером в пальцах губы, растягивающиеся в улыбке. Развернулся, подхватил с острова почти литровую кружку с чаем и направился в спальню, чтобы убрать в коробку, перевязанную жёлтым бантом, записку. Там их лежало уже штук двадцать пять, если не больше. Ладонь сама легла на живот. — Слышала, Сэби? Наш папа — дурак. Но он наш. И он принесёт сегодня голубику. А может, и чизкейк. Сэби радостно пнула в рёбра, и Санвон, не сдержавшись, хихикнул.

(15)

Выползая вечером из комнаты, как только хлопнула входная дверь и послышался плеск воды на кухне, Санвон ожидал многого: и цветы, хотя Гону перестал их покупать, потому что запах раздражал, и котёнка, которого они хотели завести в первый год после рождения Сэби, и Лео с Аньсинем на пару вместо мужа, но не его же мужа в одних обтягивающих трусах. Которые Санвон попросил выкинуть ещё в начале беременности. — Ты издеваешься? — шикнул Санвон с порога, опираясь всем телом на дверной косяк. — Ты променял модельное агентство на эскорт? Почему ты снова в одних трусах? Гону повернулся к нему, но омега стоически удержал взгляд на его довольных глазах. Ниже — смерть от остановки сердца. — Привет, милый, — Гону махнул ему рукой, в которой держал тост с малиновым джемом. От малины Санвона тоже тошнило, но он запретил её выкидывать, иначе от количество полезной еды начнёт мутить обоих. — Хорошо отдохнул? Как Сэби? Альфа не стал ждать ответа, зажевал остатки хлеба, открыто демонстрируя кадык, когда глотал, и Санвон честно пытался не представлять, что вместо косяка сжимает его горло. — Ты слышал, что я сказал, игнорирование не поможет. Почему ты в этих трусах? — Мне надеть другие? — Ты знаешь, что я имею в виду не это! — Не кричи, милый, тебе нежелательны громкие звуки, — Гону повернулся к шкафчикам, потянулся за маслом, и Санвон увидел, как двигались мышцы на его спине, как трусы сползли чуть ниже, обнажая ложбинку на пояснице. — Будешь тост? — Я буду убивать. — Сначала поешь, потом убивай. Он с трудом переставил ноги до острова, упал на стул и пододвинул тарелку с тостами к себе. Для него Гону их намазал черничным джемом, и глаза на мгновение намокли. Если бы не зад альфы в его трусах, обтягивающих абсолютно всё, Санвон бы заплакал от любви к нему. К Гону. Не к его заду. Но вместо этого он шмыгнул носом, схватил хлеб и откусил сразу половину, пережевывая. — Ты делаешь это специально, чтобы я сорвался. — Я ничего не делаю, — Гону шагнул к холодильнику, распахнул дверь, наклонился за соком, и Санвон издал звук, похожий на предсмертный хрип, накрывая глаза обеими ладонями. — Я просто живу в своём доме. Он ненавидел своего мужа! И от смерти Гону не убережёт даже Сэби, как бы та ни старалась ударить Санвона по почкам побольнее. В этой квартире Санвон устанавливал правила, а не их ещё нерождённая дочь. — Я думал, ты спишь, поэтому не пошёл в комнату. Хотел перекусить, а потом переодеться и приготовить ужин, но ты вышел раньше. Санвон отнял руки от лица, взглянул на невозможного и невозможно красивого мужа, вздохнул и продолжил поглощать тост, чтобы занять чем-то рот, если сексуальная активность была запрещена. — Я включу кондиционер на минус десять завтра, — Тогда замерзнёшь ты, а не я, — Гону выпрямился, повернулся к Санвону, прислонился к холодильнику. Сок в руке, трусы на бёдрах, улыбка на лице. — Ты знаешь, что ты делаешь со мной? Как пахнешь сейчас? Если бы не Сэби, я не стал бы ждать ужина, чтобы трахнуть тебя на этом столе. Санвон прикусил губу. Он знал. Он чувствовал свой запах — терпкий, тягучий, потёкшего от одних слов омеги. И знал, как это на Гону влияло. Но говорить такое было не обязательно, потому что Санвона и так скручивало внутри от желания. Если бы не Сэби… Если бы не Сэби, Гону не пришлось бы избегать спальню, чтобы переодеться, ведь Санвон встретил бы его уже на пороге в халате на голое тело и с пробкой в заднице. — Это жестоко, — шепнул он, складывая руки на столе и упираясь лбом в них. — Да, — согласился Гону, и голос его звучал уже ровнее. — Но ты так красиво злишься. Я не могу удержаться. Он поставил сок на стол, подошёл к Санвону со спины, подхватил ладонями живот снизу и коснулся краснеющих ушей губами. — Ещё несколько месяцев, Санвон, и доктор снимет запреты. И я обещаю, что первые три дня ты не встанешь с кровати, как только твой организм полностью восстановится. — Три дня? — выдохнул Санвон, тая в его руках. — Как минимум. Может быть, неделю, — Гону поцеловал его в шею, чуть ниже уха, и Санвон задрожал. — Ты будешь ненавидеть меня. — Я уже ненавижу. — Неправда, — ещё один влажный поцелуй, в изгиб плеча. — Ты меня любишь. И хочешь. И это нормально. — Ненормально, что ты дразнишь меня, когда я не могу ответить. — Ты отвечаешь, — альфа отстранился, заглянул в глаза. — Твои глаза, твоё дыхание, твой запах — это лучший ответ. Я просто жду. Терпеливо. — Ты не умеешь ждать. — Ради тебя учусь. Санвон боковым зрением оглядел его с ног до головы — этого слишком красивого, слишком заботливого, слишком дразнящего дурака, — и понял, что проиграл. Проиграл в тот день, когда согласился выйти за него замуж. — Дай тост, — сказал он. — И надень штаны, пока я не передумал и не разорвал эти чёртовы трусы. Гону рассмеялся, одну руку убирая с его живота, и прикрыл улыбку кулаком. — Не разорвёшь. Ты добрый. — Я не добрый. Я беременный и голодный. Это разные вещи. Омега схватил второй тост, откусил, и Сэби внутри довольно заворочалась. Гону в спальню не пошёл, сел напротив в трусах и молча следил, как Санвон ел — с такой любовью, что у него щипало в носу. — Ты будешь смотреть, как я ем? — Я буду смотреть на тебя всегда. Это моя работа. — Твоя работа — приносить деньги. — Это подработка. Основная работа — быть твоим мужем. Не улыбнуться Санвон не смог, потому что потому что улыбка расплывалась сама, широкая и счастливая, вопреки всему. Через два месяца он больше не будет беременным. Но этого идиота, зовущего себя его мужем, он никуда не денет. Даже если Гону продолжит ходить в одних трусах каждый день. Особенно если будет. Сэби толкнулась — одобрительно, громко, будто сказала: ну наконец-то вы договорились. Гону рассмеялся, положил руку на живот Санвона и поцеловал её — их маленькую проказницу — прямо через кожу. Омега не отнял руки. Не сказал ни слова. Просто сидел и чувствовал себя почти счастливым. Даже несмотря на то, что трусы Гону всё ещё были белыми и обтягивающими. Идиот, подумал он в сотый раз. Мой идиот.

(16)

Доктор говорил, что токсикоз проходит после первого триместра. Санвон читал форумы таких же беременных омег, которые делились опытом и утешали совсем неопытных родителей. Они рассказывали, что тошнота может задержаться, начаться снова или не беспокоить вовсе, всё зависело от организма и принятия им плода. Так вот. Доктор ошибался. Сильно ошибался. Они перекусывали после встречи с общими друзьями. Санвон лежал на диване в гнезде, заваленный полезными снеками, а Гону настраивал домашний кинотеатр, когда услышал за спиной хрип. Он знал этот звук, знал, что последует за ним, поэтому сложил пульт от проектора в коробку, толкнул её к комоду и повернулся к Санвону, готовый его ловить. Омега выглядел неважно, зажав рот ладонью и пытающийся выбраться из-под слоёв одежды. — Сейчас, сейчас, милый, я помогу, — вещи были скинуты в сторону в ту же секунду, как Санвон болезненно зажмурился, и Гону подхватил его под подмышки — на удивление, легко, будто он с дочерью ничего не весили, — ведя в ванную. Он распахнул дверь, тыкнул по включателю, освещая сразу всю комнату, и аккуратно опустил омегу на пол рядом с унитазом, над которым Санвон склонился, цепляясь за его плечо. Желудок сжимался снова и снова, хотя на ужине с друзьями он толком ничего не поел, — только желчь и вода. Гону стоял рядом на коленях, держал его волосы на затылке одной рукой, а другой гладил по напряжённым мышцам спины. — Всё хорошо, — слова прозвучали сипло, будто выворачивало его, но сердце, обливавшееся кровью, почти подходило? — Я здесь, с тобой, милый. — Не… хорошо… — выдавил Санвон между спазмами, закашливаясь и поднимая на него слезящиеся глаза. — Мне плохо. — Знаю, знаю. Когда последняя еда смылась в унитазе, он откинулся назад, обессиленный и мокрый от пота. Ноги потряхивало, но больше пострадало горло, по которому словно прошлись наждачкой, и Гону тут же прижал его к себе, целуя в висок. — Всё кончилось. Ты справился, милый. Они поднялись, едва не споткнувшись из-за судороги в бёдрах, но Гону подхватил омегу и усадил на металлический табурет, оставленный на случай, если Санвон будет вредничать и снова помоется один. В шкафчике за зеркалом нашлись влажные полотенца, даже термометр, но Гону захлопнул дверцу и возвратился к омеге, чтобы протереть ему лицо и шею. — Ты бледный, — в его голосе вновь звучал страх. — Санвон-а, ты очень бледный. — Я в порядке, — прошептал Санвон в ответ, выдохнул и приподнял подбородок. Их взгляды пересеклись, но он прикрыл глаза, чтобы не видеть ужас на дне радужек мужа. — Ты не в порядке. Я позвоню в скорую. — Не надо! — и оплёл его запястье ладонями, прежде чем альфа успел сделать шаг к выходу из ванной. — Не надо, ангел. Это токсикоз, ничего страшного. Он… он иногда возвращается. Я читал. — Ты читал в интернете, а я позвоню врачу. — Ангел, умоляю, послушай меня, — запах кислого имбиря заставил их обоих поморщиться, но он должен был остановить Гону любым способом. Санвон взглянул на него — уставший и с кругами под глазами. — Не надо скорую. Просто… побудь со мной. И Гону послушно замер на месте, выворачивая руку, и сжал его запястья. Не новое обещание быть рядом, Санвон знал это и без слов, но уже не побег. Руки дрожали. Альфа, который не боялся ничего, напоминал пожухшее апельсиновое дерево на подоконнике в детской Сэби — его колыхало от лёгкого дуновения ветерка, — от испуга за своего беременного омегу. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Хорошо, я не звоню. Но завтра же мы идём к врачу. И ты расскажешь ему всё. — …ладно. Помог Санвону подняться, вернул на диван и накрыл одеялом, уложив на бок — так, чтобы на живот не давило и живот не давил сам. Вернулся в ванную, и Санвон в течение нескольких минут слушал шум воды оттуда. Глаза обвели комнату. Развернутый экран так и остался не тронутым, а на полу возле дивана валялись инструкции, потому что Гону не пытался казаться умным, а был умным, в отличие от Санвона, который иногда забывал о бумажках и возился с игрушками для Сэби часами. Но он беременный, ему было простительно. Даже то, что считал он на калькуляторе тридцать плюс сорок. Трудно было сосредоточиться, когда на голову давила мигрень, на плечи один из модных и противно вибрирующих массажёров, а на мочевой пузырь их дочь. Из ванной Гону вышел не менее уставший, но со слабой улыбкой. В руках он держал влажное махровое полотенце, которое накинул на плечи Санвона. Протянул кружку с остывшим чаем, но омега не жаловался — не попросил подогреть, не велел вылить себе на голову и просто отхлебнул, смягчая кислый вкус во рту. — Ты напугал меня, — и когда Гону заговорил, Санвон едва не выплюнул чай обратно. Таким убитым он альфу слышал, может, всего раз, когда они испортили его любимый компакт-диск с детскими мультфильмами. — Я сам испугался, — Сэби заворочалась, будто извиняясь за это. Санвон погладил живот. Улыбнулся мужу. — Ты такая проказница, ты знаешь это? Совсем маленькая, а уже пакостишь в таких масштабах. Лучше скажи своему папе, что с нами всё хорошо, иначе на фотографиях с выписки мы оба будем блондинами. Я с отросшими корнями, а папа — с сединой. — Никогда не говори, что ты в порядке, когда это не так, понял меня? Обещай, что скажешь, если с тобой что-то случится. — Кроме тебя и Сэби, мне некому рассказать о своём хреновом состоянии. Санвон закатил глаза, вновь огладил кожу, куда Сэби ткнулась. Гону же поставил руки на талию и выгнул левую бровь. Опустошённость сменилась раздражением, карамель пахла так, будто её поставили на огонь и ушли. На пять часов. И не получили ни карамель, ни сотейник. — Ким Санвон. — Хорошо, хорошо, я скажу, если это повторится, только потому, что ты такой паникёр, Ли Гону.

(17)

В аптеку Гону всё же пошёл. В круглосуточных точках его знали все, начиная фармацевтами и заканчивая другими постояшками. И он не понимал, гордиться этим или оплакивать состояние его мужа во время беременности, но скупил всё, что ему посоветовали. Леденцы от тошноты, пару упаковок имбирного чая, витамины и трубочки для питья. Сказали, что помогает, и он не стал отнекиваться, принимая от женщины пакет. Потом забежал в продуктовый и против воли остановился в отделе с мороженым. Санвон не переносил никакие вкусы и запахи, кроме голубики, но холодное тоже было под запретом, поэтому Гону вместо этого набрал полную тележку фруктов, крекеров и рисовых хлопьев без сахара. На кассе мужчина средних лет оглядел его с ног в поношенных кроссовках до взлохмаченной головы и понимающе кивнул. — Жену лечите? — Мужа, — поправил Гону, протягивая карту. — И да. Лечу. В квартире Санвон продолжал лежать в гнезде, укрытый пледами, с лицом цвета простыни, лишь глаза двигались по экрану. От художественных фильмов они решили отказаться, вместо этого голос за кадром описывал о разнице жизни вомбатов в дикой природе и в зоопарках. До этой документалки ни Санвон, ни Гону не слышали о вомбатах ничего, кроме их названия, но яркая картинка, расслабляющий и убаюкивающий тон спикера заинтересовали настолько, что омега не огрызнулся, когда Гону вошёл в гостиную с двумя пакетами, и не обернулся. — Милый, я принёс лекарства, — поэтому альфа положил крекеры на край дивана и отнёс остальное на кухню. — Тут леденцы, чай, витамины. Сейчас поешь маленькими порциями, а завтра посмотрим. — Я не хочу есть, — Санвон ожидаемо и чуть капризно воспротивился, но взгляд не отвёл от огромных шерстяных боков животных. — Я знаю, милый, но надо. Хотя бы один кусочек, пожалуйста, и я отстану. Из-за чего пропустил момент, когда Гону сел на диван, раскидав вещи, и поднёс к его губам крекер. После месяцев поедания только их Санвон ненавидел само слово, но, выдохнув и не обнаружив под рукой подушки, которой мог бы запустить и хотя бы покалечить мужа, открыл рот и высунул язык. Альфа хмыкнул, покачал головой, положил печенье и услужливо поднял подбородок указательным пальцем, щёлкнув костяшкой по кончику носа. — Ещё? — уточнил он, понимая, что Санвон «один кусочек» воспримет буквально, и после его отрицательного мычания поднялся. — Тогда тёплый чай с имбирём. Сейчас сделаю, не уходи никуда. Будто омега мог. Санвон шмыгнул носом, оглядел барабан-живот, стикер на комоде с криво и нелепо нарисованной мордой бегемота, поджал губы. Подумал. Выдохнул, со стоном вытянул ноги. Подумал снова. Вомбаты на экране продолжали бегать друг за другом, играть с мамой и другими детёнышами в стае. И почему-то с каждым кадром их становилось больше. — Ангел, — крикнул он, чтобы убедиться, что его минус не такой большой, и он не ослепнет к появлению Сэби, и Гону отозвался неудачно поставленной кружкой на остров. — Я понял, кто я. Гону застыл с корнем имбиря и связкой апельсинов, вопросительно вскинул брови, и Санвон пожал плечами. — И кто же ты… Кроме Ли Санвона, моего мужа и папы нашего ребёнка? — Вомбат. Ты видишь, какие они лохматые и большие? Я тоже лохматый и тоже огромный. И я не причёсываюсь, пока ты не напомнишь мне. Так что я вомбат. Всё, что слышал Санвон с кухни дальше, это были страдальческие вдохи Гону. Но подушку всё также бросить не мог, сил в руках хватило бы только на арку, соединяющую гостиную с коридором. Гону пришёл сам, встал возле дивана. С чаем, от которого шёл пар, и упаковкой рисовых хлопьев. — Мы устраивали гендер-пати, чтобы узнать пол Сэби, но, кажется, должны были узнать, кем она родится: бегемотом или вомбатом. Ты так не думаешь? — Идиот, — буркнул Санвон, принимая из его рук кружку и делая первый глоток. Затем ещё один. Имбирь обжёг горло, апельсин пощекотал рецепторы и чувствительный нос, но тошнота немного отступила. — Ты идиот. Потому что только идиоты скупают целую аптеку. — А что мне оставалось делать? Сидеть и смотреть, как тебе плохо? Если я идиот, потому что захотел помочь тебе, то я буду идиотом и дальше. Пусть так. Лишь бы тебе легче было. — Ты мог бы просто обнять меня. — Я и обнял. Но объятия не лечат. Он отставил кружку на закруглённый стеклянный столик, поманил Гону пальцем и обхватил его лицо ладонями, согревшимися от чая, но сухими. — Спасибо, — начал Санвон, касаясь пальцами его щёк и нежной кожицы под глазами. — За то, что не спишь, носишься со мной и Сэби. И за то, что боишься, тоже спасибо. — Я не боюсь, — мгновенно парировал Гону, но уши покрылись румянцем под его пытливым взглядом. — Ты трясся, будто землетрясение магнитудой в восемь баллов объявили. Ты испугался. — Это была дрожь от холода. — В семь вечера, в комнате с обогревателем? Не смеши, ангел. Гону опустил глаза, ресницы задрожали, как часом ранее всё его тело. Санвон поцеловал его в лоб — невесомо, — не скрывая ласковой улыбки. — Бойся, — проникновенно проговорил он, будто просил и приказывал одновременно. — Я тоже боюсь. Это нормально. Они сидели так несколько минут. Сэби слабо пихнулась, напоминая о себе. И Гону вырвался из рук мужа, чтобы присесть на диван и поцеловать его живот. — Она тоже волнуется, — хихикнул он, наконец расслабившийся окончательно. — Она всегда волнуется, когда ты рядом. Чувствует твой запах, запах папы. Самый лучший запах на свете. И отвернулся, делая вид, что смотрит на экран. Санвон никак не прокомментировал его глаза, заблестевшие от слёз в их уголках.

(18)

К концу февраля живот вырос так, что он перестал видеть свои ноги. А вместе с ногами — и пол под ними, что приводило к синякам на бёдрах и коленях от постоянных спотыканий и ударов об углы. Но самым страшным было то, что начала болеть спина. Ныть, выстреливать в неподходящие моменты. Неподходящими моментами Санвон называл все, в которые ему приходилось шевелиться. По утрам больше всего. Он просыпался, пытался встать — и не мог, замирая в самых нелепых позах. Сэби на его причитания о несправедливости жизни пихалась, чем затрудняла движения, и он раздражённо завалился на подушки, хлопнув по одной из них. Кроме пары пылинок и боли в мизинце, подушка ему ничего не дала, и Санвон проскулил, перекатываясь на бок. — Ты — злодейка, Ким Сэби. И отец твой тоже злодей, — вода в ванной всё также шумела, и это раздражало даже больше боли во всём теле. Почему его муж такой нерасторопный? — Ангел, пожалуйста!.. Но краны закрутились в ту же секунду, как он обхватил живот, предплечьем второй руки накрывая слезящиеся глаза. Он не рыдал, когда Гону сделал ему предложение, когда они сообщали семьям о помолвке, когда отец вёл его под алтарь и угрожал альфе растоптать его, если их отношения пойдут трещинами. Не рыдал, когда они обменивались кольцами и давали клятву быть рядом в любви и ненависти, в печали и радости и прочем-прочем. Не рыдал, когда узнал, что вынашивает в себе ребёнка, поэтому Сэби решила отыграться за все его сдержанные эмоции, и теперь у него глаза намокали по каждому поводу. Не так лежала подушка на диване? Истерика. Не так приправили его салат в ресторане? Слёзы стали отличной заменой остальным пряностям. Не так обратились к нему в магазине? Гону вывел его на свежий воздух, пообещав разобраться. Санвон знал, что альфа просто извинялся за его всплески, но носом шмыгать его это не останавливало. Он не хотел, чтобы Гону ругался с кем-то из-за него. Только с ним. Дверь ударилась о стену, а из ванной выскочил Гону — с пеной на щеке, в одном полотенце на бёдрах и мокрый. — Что случилось, милый? Воды? Схватки? Мне позвонить врачу, Лео-хёну? Госпоже Ли? Моей маме? — Спина, — простонал Санвон, сморщил нос и убрал руки с лица, смотря на него сквозь ресницы. — Я не могу встать. Крупные капли дорожками стекали с обнажённой и местами искусанной груди, прячась под полотенцем, и Санвон, жуя обе губы, чуть не прокусил нижнюю до крови. Почему его муж такой красивый абсолютно всегда?! — Прости, ангел, это всё Сэби… Гону выдохнул, всё равно напряжённый. Он сократил расстояние до кровати, присел перед ней и протянул ладонь Санвону, за которую тот схватился, сжимая пальцы. Вниз омега старался не смотреть, иначе болеть будет не только поясница, а доктор запретил. Всё запретил. — Где больно? Покажи. — Вся спина. От шеи до копчика. Как будто меня переехали. Наша дочь — злодейка… Сэби его слова явно не оценила, зарядила пяткой ровно под ладонь, лежавшую на животе, и Санвон едва не скрутился на постели, поджимая колени. — Милый, ещё где-то болит? — Гону склонился над ним, прикладывая вторую руку на его взмокший лоб, и омега прильнул к прохладной коже. — Ложись обратно, я принесу воды. — Я не могу лежать! Мне нужно в туалет! — Хорошо, я тебе помогу. Не двигайся. Альфа просунул руку под лопатки Санвона, вторую под колени, поднял, прижимая к себе, и понёс в ванную. С последнего раза, когда Гону таким образом не жалел свою спину, Санвон прибавил в весе, но Гону не жаловался. Хотя поясница у омеги отозвалась благодарной расслабленностью, и Сэби притихла в объятиях отца. — Я не инвалид, — проворчал Санвон, но больше беспокоился за здоровье мужа, чем за свои боли. — Я знаю. Но тебе больно, и я могу помочь. Это называется браком, милый. В ванной Гону отпустил его на пол, помогая удержаться на ногах, и Санвон взглянул сначала на унитаз, затем — на альфу и вдохнул. До чего упрямый человек. — Я подожду за дверью. Позовёшь — зайду, если понадобится помощь. Выходить было необязательно, Гону видел, как он блевал, а это высшее проявдение доверительных отношений, но Санвон не стал останавливать и упёрся руками в края раковины. Он любил Сэби, но их дочь издевалась над ним изощрённее, чем преподаватели в университете. Поэтому Санвон оттолкнулся от раковины, едва не впечатался лицом в стену за унитазом и убедился ещё раз, что детей у них больше не будет. Через пять минут, когда Санвон умылся и почистил зубы, Гону отвёл его обратно, укладывая в постель боком и подкладывая под спину специальную подушку, купленную, потому что форумы изучал не только омега. Горячие и сильные ладони прижались к ноющему телу, и Санвон, не скрывая удовольствия, протяжно выдохнул. Руки Гону творили чудеса, разгоняя каждый узел и спазм в теле. — Ты можешь стать массажистом, — пробормотал омега и уткнулся лицом в наволочку на своей подушке. — Я могу стать кем угодно, но хочу быть только твоим мужем. — Ты уже это говорил. — Повторю ещё сто раз. Гону массировал спину полчаса, пока Санвон не начал клевать носом. Ранние подъёмы он не любил с начальной школы, но всегда просыпался вместе с альфой. Потому Гону накрыл его одеялом, осыпал лёгкими поцелуями лохматый затылок и ушёл в гостиную доделывать отчёт, который ждал его с вечера. Но каждые полчаса заглядывал в спальню — проверить, не проснулся ли, не болит ли снова, не нужно ли что. Санвон делал вид, что спит. Он просто лежал с закрытыми глазами и улыбался в подушку, потому что даже сквозь боль в спине он чувствовал себя самым любимым омегой на свете.

(19)

Вместе с барабаном-животом росла и грудь. Санвон чувствовал молоко, чувствовал, как всё горело, как будто внутри кипяток, оставленный без присмотра. При каждом прикосновении к соскам они болели, были твёрдыми, горячими, из-за них на одежде или одеялах оставались мокрые пятна. Санвон ненавидел молокоотсосы, но понимал, что день, когда он ими начнёт пользоваться на постоянной основе, приближался очень быстро. Ещё полтора месяца, и Сэби наконец родится, а до тех пор он должен был мучиться с животом и грудью. Но мокрая одежда раздражала. Он потел как после пяти часов беспрерывных танцев, шагал не лучше раненых пингвинов и пах. Молоко практически перекрывало имбирь, смешивалось с дымом, и напоминало это всё тошнотворную бомбу. Санвон тоже не отличался от бомбы. Бэйби-бум. Лео-хён любил его, но явно издевался. — Я повторю ещё раз, Ким Сэби, ты — зло во плоти. И если ты родишься с ушами твоего отца, я ничему не удивлюсь. Ты явно его дочь, — Сэби ответила толчком, прижалась к животу и умолкла. — Правильно, не говори ничего, своё сходство с ним ты не можешь отрицать. Он с трудом выпрямился, принюхался к запахам с кухни и осторожно двинулся в ту сторону, шаркая тапочками по паркету. Ноги отрывать от пола не получалось, они тоже были как бочки — огромные и перетянутые носками, потому что ступни мёрзли. Ох, и терморегуляция смеялась над ним. Гону обнаружился со стаканом воды в руках, упираясь второй ладонью в остров. Сам не менее измученный, уставший, под глазами залегли круги от вечного недосыпа, а волосы на макушке торчали в разных направлениях. Но настроение не было плохим, иначе карамель горчила бы на языке. И милый и красивый, на него такого хотелось смотреть, потому что в носу щипало от осознания, что Санвон мучился не один. Гону ждал и желал рождения Сэби, теряя свою прежнюю напускную браваду. — Я снова мокрый абсолютно везде, и в этом только твоя вина, Ким Гону. И твоей дочери, — пробурчал Санвон, дошагал до острова и завалился на вовремя выдвинутый стул, выпрямляя ноги со стоном. — Вы — злодеи. Стакан вернулся на столешницу, проскользил до скрещённых в замок рук омеги, а брови выгнулись в притворном удивлении. — Значит, когда она делает что-то хорошее и не мешает тебе, она твоя дочь, но если происходит что-то плохое, Сэби — моя? Санвон хмыкнул и залпом допил воду, стирая капли с опухших губ. Гону только на словах держался молодцом и от него в стороне, а сам терзал, как только получал возможность. Тебе нельзя, но мне-то можно. И не поспоришь, это Санвон хранил целибат до родов. Хотя не уверен, что подпустит альфу к себе, если тот откажется от вазэктомии. Сэби будет их единственной дочерью. Единственным ребёнком. Пусть избалованной и эгоисткой, но одной, любимой и родной. — Как-то поздно для этого разговора. Разве это было не очевидно с самого начала? — Даже не спорю, — Гону рассмеялся, подошёл к нему и положил ладони на его плечи, массируя напряжённые и застоявшиеся мышцы. Носом коснулся сначала сожжённых краской волос, поцелуями осыпал кожу над воротом футболки и затем губами обвёл контур любовного укуса. Санвон не хотел поддаваться, но голову склонил, открывая доступ ко всему себе. — Пахнешь молоком и имбирём. Но эта смесь ассоциируется с детством, когда я валялся с температурой под сорок, а мама лечила меня имбирным молоком. Но это вкусно. Альфа мог ничего не говорить, Санвон посыпался от одних прикосновений, поэтому пальцами вцепился в край острова и прикрыл глаза. Успокаивающие феромоны действовали на него подобно снотворному. Хотелось замурчать, прижаться спиной к широкой груди и затащить мужа в гнездо, чтобы проваляться в постели до понедельника, но влажные пятна на футболке увеличивались в размерах. Руки исчезли с плеч, заставив его заскулить, вместо этого одна скользнула по бедру к пульсирующему члену. — Ты не соврал, когда сказал, что мокрый. — Надеюсь, ты помнишь, что я могу удушить тебя во сне, и мне ничего не будет. Лео-хён скажет, что это состояние аффекта, ему все поверят, и я буду свободен, а ты — замаливать свои грехи. Гону рассмеялся. Провёл носом от виска до подбородка. Ладонью накрыл растущий стояк Санвона, но омега обещал самому себе молчать. Он не может постоянно поддаваться этому человеку, даже если пахнет от него карамелью. Так хорошо, что тянет внизу живота, и естественная смазка впитывается в обивку стула. — Я могу тебе помочь, милый. Говорят, молоко беременных омег очень… вкусное. — Гону отпустил ткань штанов, поднялся пальцами по животу до грудей и коснулся ногтем левого соска. — Если хочешь. Санвон задержал дыхание, но взгляда от столешницы острова не отводил. Знал — если посмотрит на мужа, не откажет ему, его разложат на постели, возбудят ещё больше, но не дадут. Поэтому он отпихнул мужа ладонью, повернулся на стуле, как сумел, и замахнулся для убедительности, сдвинув брови к переносице. — Ещё раз скажешь что-то подобнее, я действительно придушу тебя! Дай мне эти чёртовы молокоотсосы и даже не смей ко мне приближаться. Альфа отстранился со смехом, но ему хватило совести по-настоящему выглядеть пристыженным, он дошёл до холодильника и поставил на остров теплеть до комнатной температуры, чтобы после ополоснуть. — Извращенец.

(20)

Санвон на опыте знал, что самое страшное случается либо глубокой ночью, либо ранним утром, но у Сэби было личное расписание издевательств над ним. Поэтому то случилось после обеда. Санвон вновь загрузил посудомойку, а в перерывах между небольшой уборкой, которую захотела его дочь, он смотрел телевизор, когда почувствовал, как низ живота немел. Схватка. Настоящая, не тренировочная схватка. Он замер, считая секунды. Пятнадцать секунд — каменный живот, боль как при течке, только сильнее. Потом отпустило. — Это Брэкстон-Хикс, — сказал он вслух, успокаивая себя, но понимал, что это ложь. — Это просто тренировка. Через семь минут повторилось. Двадцать секунд. Боль сильнее. На третьей схватке Санвон не стал ждать, когда его загнёт окончательно, подорвался с дивана и побежал в комнату за телефоном, набирая номер Гону. — Алло? — альфа ответил сразу как всегда, и в голосе различалось волнение, которое он с течением времени перестал скрывать даже на работе. — Санвон-а? Санвон запнулся, потому что четвёртая схватка началась раньше, чем он ожидал. Прижал пальцы к животу, пытаясь нащупать Сэби, но дочь уворачивалась от его рук, и он глубже вдохнул. — У меня схватки, — а затем выдохнул. — Каждые семь минут. В трубке повисла тишина. Потом звук отодвигаемого стула, шагов, голос Гону — резкий, командный, каким он бывал только в крайних случаях. — Я еду. Вызови такси. Или нет, не вызывай, сиди на месте. Я буду через пятнадцать минут. Дыши. Слышишь? Дыши ровно. — Гону, это может быть ложная… — Неважно. Сиди. Я еду. Он отключился, и Санвон практически упал на кровать поверх подушек, жмурясь. Дыхание было прерывистым, лёгким не доставало кислорода, но он не собирался сдаваться. Ощущение времени растворилось вслед за четвёртой схваткой, цифры на дисплее то расплывались, то сливались в одну, поэтому запах Гону он услышал раньше его шагов. Альфа примчался ровно за двенадцать минут, как подсказал будильник на прикроватной тумбе, если минус не стал больше. Влетел в комнату бледный, с расширенными зрачками и без пиджака. Явно бросил где-то по пути. Гону упал на колени перед Санвоном, схватил за руку. — Как часто? Как больно? Воды целы? — Целы, целы, — Санвон попытался улыбнуться, приподнимаясь на локте. — Успокойся, сейчас отпустило. — Ты звонил врачу? — Нет, я позвонил тебе. — Я не врач! — Ты мой муж. Ты важнее врача. Гону закрыл лицо руками, плечи его тряслись. Санвон потянул его на себя, обнял, насколько позволял живот, и всем телом почувствовал, как альфа дрожал. Угрозы выкидыша не было, ранние роды врачи не прогнозировали, кесарево не назначали, а Гону переживал за него как в первый скрининг. Ей-богу, как маленький был. — Всё хорошо, — сказал Санвон, растирая его плечи. — Это ложная тревога. Я читал. После тридцати недель бывают такие схватки. — А если нет? — глухо воспротивился Гону из-под рук. — Если это начало? — Тогда мы поедем в роддом, и всё будет хорошо. Потому что тридцать две недели — это уже не опасно. Доктор говорил. А у нас только тридцать четвёртая неделя. — Я не готов, — прошептал он, утыкаясь лицом в живот сильнее. — Я не готов, Санвон. Она ещё маленькая. Я не хочу, чтобы она рождалась раньше времени. Не хочу, чтобы ты мучился. Санвон погладил его по голове — по мокрым, спутанным волосам, оставил ладонь на макушке и наконец улыбнулся. Больше Лео-хёна и Сэби он обожал своего мужа, паникёра в четвёртом поколении. — Мы готовы, — повторил он твёрже. — Мы готовы давно. Но сегодня не тот день. Смотри. Он взял руку Гону, положил на живот. Сэби толкнулась — сильно, привычно, говорила: я ещё здесь, никуда не собираюсь. Альфа приподнял голову. Глаза были красные, нос тоже, и выглядел он как подросток, которого обидели. — Ты плакал из-за ложных схваток? У тебя глаза мокрые. — Это аллергия. — На что? — На тебя, — выдохнул Гону, зачёсывая волосы назад, и сам рассмеялся сквозь дрожь. Плечи заметно опустились. — На тебя, дурака. Вечно меня пугаешь. Омега не стал отрицать. Сэби пугала их обоих, но они ни за что не променяют её на другого ребёнка, даже если тогда беременность будет проходить в разы спокойнее и легче. Схватки прекратились, живот был мягким, Сэби вела себя прилично. Прижималась к животу под ладонями Гону и больше не пыталась выйти раньше положенного срока. — Позвони врачу, — повторил Гону, отрывая взгляд от пинков дочери. — Пожалуйста. Просто спросить. — Позвоню. Но сначала принеси мне воды, пожалуйста. — Имбирной? — Обычной. Имбирная напоминает мне о тошноте. Гону поднялся с колен, словно не хотел отпускать и отходить далеко, но ушёл на кухню, где хлопнул дверцей холодильника, наполнил стакан водой и выдохнул — громко и протяжно. А вернулся через минуту с абсолютно нечитаемым лицом. Но Санвон все видел по глазам, слышал по запаху и неровным шагам. Опустошил стакан за считанные секунды, не стирая капель с подбородка и губ, и снова протянул альфе ладонь, которую тот с радостью принял и лёг рядом. — Ангел, иди сюда. Обними меня. Обнял крепко, почти болезненно. Спрятал лицо в макушку, вдохнул запахи Санвона и Сэби, смешанные с потом и страхом. — Ты меня очень пугаешь, — буркнул он, приглушённый волосами. И Санвон улыбнулся, накрывая его запястья своим. — Не делай так больше. — Обещать не могу. Ещё три-четыре недели, и будут настоящие схватки. — Я умру от страха. — Не умрёшь, — Санвон погладил его по спине. — Ты будешь рядом. И мы справимся. Сэби пихнулась — мягко, соглашаясь. Гону поцеловал его в висок и не отпускал ещё долго.

(21)

За месяц до родов Санвон перестал нормально спать. На пару часов проваливался в дрёму, но открывал глаза и пялился в потолок, пока к спине не прижимался Гону, не обнимал его до хруста костей, и тогда веки слипались самостоятельно. Живот давил на лёгкие, на мочевой пузырь, на всё сразу, и каждые полчаса приходилось вставать в туалет. Отёкшие ноги не поместились в тапочки, пальцы распухли настолько, что обручальное кольцо пришлось снять и повесить на цепочку. И в одну из ночей он выпутался из объятий мужа, дошлёпал босыми ногами до кухни, заварил подобие имбирного чая, потому что у Гону всегда получалось вкуснее, и вперил взгляд в окно, которое забыли зашторить перед сном. Под глазами поселились синяки. Лицо напоминало тарелку — такую же круглую. А волосы слипались и падали на лицо. Раздражало ещё и то, что он запустил себя, но каждый раз, когда он собирался помыться или дождаться Гону для этого, силы резко покидали его, и он мог лишь допивать третью кружку чая. От еды всё также тянуло к белоснежному другу. — Не спится? — Гону появился в дверях, сонный, но уже с открытыми глазами. — Ты тоже не спишь. — Я проснулся, потому что тебя нет в постели. — Я не могу лежать. Мне неудобно. Я задыхаюсь. Он кивнул, убрал волосы с лица и опустился на колени перед омегой, бережно обхватывая его лодыжки и разгоняя жидкость. — Ложись на диван, — сказал он, хоть и понимал сам, что это мало чем поможет. — Или в кресло. Или я постелю тебе на полу. Где удобно. — Нигде не удобно, — всхлипнул Санвон неожиданно для себя самого, сжал в пальцах рук ткань пижамы. Взглянул на мужа сверху вниз, что казалось неправильно. — Мне везде плохо. Я не могу спать, не могу ходить, не могу дышать. Мои ноги похожи на токпокки, а лицо — на воздушный шар. Я хочу, чтобы это закончилось, Гону. Я больше не могу. Гону замер на мгновение, но пришёл в движение быстро, приподнимаясь, обогнул стул, на котором сидел Санвон, и обнял со спины, прижимая к себе. — Можешь плакать, — сказал он. — Давай. Я здесь, милый. Санвон не хотел плакать. Не хотел глотать солёные капли, не хотел задыхаться от рыданий и дрожать ещё сильнее, чем он дрожал сейчас. Но первая слезинка скатилась по щеке, остановившись на губах, и омега слизал её. Он всхлипнул снова, повернув голову к Гону, и разрыдался. От усталости, от боли, от страха, от отчаяния. Гону коснулся его виска, сжимая его трясущиеся плечи. — Я больше никогда не забеременею, — прошептал он сквозь слёзы, давился ими, но поток не заканчивался. — Никогда. — Хорошо, — Гону гладил его по спине. — Никогда. — Я люблю Сэби. Я её очень люблю. Но я больше не могу. — Знаю. Знаю, любимый. Ещё немного. Ещё три недели. — Я не дотяну. — Дотянешь. Ты сильный. Самый сильный омега, которого я знаю. — Я не сильный. Я плачу из-за того, что у меня отёкли ноги. — Это нормально. Это гормоны. — Не смей использовать мои же аргументы против меня, — и тогда Санвон попытался ткнуть его локтем в бок, но Гону придержал его ладонь, чтобы избежать столкновения с деревом. — Это незаконно. Альфа усмехнулся, поцеловал его в мокрую щёку. Огладил живот, мягко давя на кожу. — Пойдём, — шепнул он. — Я сделаю тебе тёплую ванну для ног и принесу подушку, чтобы лечь полусидя. И буду сидеть рядом, пока ты не уснёшь. — Ты не выспишься. — Я высплюсь, когда Сэби родится. А сейчас — ты главный. Он помог Санвону подняться, придерживая со спины, выключил свет на кухне и в коридоре, ориентируясь по ночнику из комнаты, чтобы потом не возвращаться, и довёл до ванной. Там Санвон тут же умостился на стуле, жмуря покрасневшие глаза, чтобы не дать слезам потечь, и слушал, как Гону наполнил большой таз теплой водой и морской солью. А после опустил его распухшие ступни. Массаж не прекратился. И Санвон вновь поймал себя на мысли, что без альфы он бы вряд ли справился. — Ангел… я люблю тебя, — вместо ответного признания вслух — поцелованные колени. — Спой что-нибудь. Пожалуйста. И Гону запел — тихо, неуверенно, сбиваясь на каждой второй ноте. Не потому, что пел как раненый тюлень, а потому, что слова путались от беспокойства. Пел он какую-то старую балладу, которую они слушали в университете. Санвон улыбнулся, ощущая, как постепенно напряжение уходило из ног, из спины, из головы. Сэби внутри заворочалась — не пинаясь, а просто поворачиваясь к голосу отца. — Она слушает, — воскликнул Гону, прерываясь, но поднял голову, чтобы проверить реакцию мужа. Санвон улыбнулся, кивая. — Не останавливайся. Альфа продолжил. И Санвон заснул — прямо в ванной, с ногами в тёплой воде. Гону не стал его будить. Не шевелился, держал его за руку, уперевшись спиной в борт ванны, и смотрел, как Санвон посапывал — уставший, опухший, но такой родной. Скоро, пронеслось в мыслях, скоро мы встретим тебя, Сэби. А твоего папочку я буду любить всегда. Даже когда он плачет. Особенно когда плачет. И ты полюбишь. Я это знаю, потому что твой папочка — самый удивительный человек и омега на свете. Гону поцеловал распухшие пальцы Санвона и остался сидеть на полу до самого утра.

(22)

Кто же знал, что это «скоро» действительно наступит скоро. Прямо в день рождения Гону. А на выписке, куда Лео на буксире с Аньсинем примчит с охапкой пионов, роз и георгинов, Санвон ещё раз скажет, что Ким Сэби — дочь Гону. С одной датой в календаре и ушами на двоих.