Цвет его предела

      Шарль ещё не успел отстегнуть шлем, когда понял, что за ним был хвост. Макс прошел за ним в бокс с другой стороны, намеренно скрываясь от чужих глаз. Одно только его нахождение здесь раздражало после случившегося. — Отличная защита в первом повороте, — прервал он тишину.       Леклер лишь дернул губами от того, насколько надменно звучит все, что говорит этот голландец. Может только он и слышал в этом ровном тоне то, что другие точно не заметят: злость. Настоящую, невысказанную. — Пошел ты, — голос стал громче. Шлем оказался в руках — монегаск опустил его на стойку. Руки уперлись в твердую поверхность. — Выход отсюда — там.       Шарль не оборачивается, лишь указывает в сторону выхода.       Ферстаппен склоняет голову в бок, прожигая спину в красном костюме взглядом. Тело напрягается в ответ на контакт, вынуждая застыть в ожидании. Молиться, что этот идиот услышит и уйдет. Их разделяло всего пару шагов и он делает первый. После гонок всегда было невыносимо жарко, но сейчас Шарль ощущает тепло чужого тела через влажный комбинезон.       Рефлексы, что точились годами, вынуждают развернуться. Смотреть в лицо незваного гостя, ждать подвоха, если он сделает еще один шаг…       Макс не собирался останавливаться, пришел отомстить за ошибку, из-за которой они вместе вылетели.       Ладони упираются в грудь гонщика — попытка сдвинуть, заставить сделать шаг назад, вернуть дистанцию.       Нидерландец не двигается. Даже не предпринимает ничего, чтобы прекратить череду бесполезных действий. Дает толкнуть — второй раз, третий. Его голубые глаза лишь смотрят за тем, как Шарль все больше и больше злится, теряет контроль над ситуацией. И только когда ладони упираются в четвертый раз — сжимает чужие запястья.       Крепко. Не до хруста, но и вырвать их не даст. Пальцы смыкаются вокруг костей так, что дернуться невозможно. — Прекрати, — голос низкий, без напора.       Леклер замирает. Запястья в плену, попытки сопротивления бесполезны. Его взгляд бегал от стены по потолку, куда угодно — только не в глаза.       Нервный глоток густой слюны.       Горло движется медленно, заметно. Ощущение, что само сердце поднялось в виски, его биение заполняет тишину. — Боишься? — Макс заметил. Он все прекрасно видит, но даже не усмехается в вопросе, почти серьезен.       Отвечать не хотелось, да и нечего. Дыхание все выдавало за себя. Рваное, через нос, словно заяц, которого загнали гончие псы на охоте.       Макс смотрит на него еще пару секунд. На сведенные челюсти. На то как поднимается грудная клетка от каждого вдоха. На то, как Шарль избегает контакта — упрямо и по-детски. — Жалко тебя, — признает гонщик тихо.       Леклер дергается. Не вырывается — просто реагирует, словно на коже остался след от пощечины. Глаза наконец встречаются с чужими. — Не смей меня жалеть… — А то что?       Ответа нет. Шарль сжимает чужие запястья в ответ — сжимает так, что костяшки белеют.       Ферстаппен склоняет голову. Смотрит на их сплетеные руки и потом снова в глаза Шарлю. — Чего ты хочешь на самом деле?       Тяжело находить ответы к вопросам, когда ты находишься в слабой позиции. В потоке своего дыхания, Шарль слышит как что-то тикает за стеной — может часы или капли воды. — Чтобы ты ушел, — наконец находит в себе ответ, но пальцы на чужих запястьях не разжимаются. — Врешь.       Макс отпускает его руки. Резко. Шарль делает полшага назад — инстинктивно, — но не уходит. Стоит и ждет.       Макс не движется, словно ожидает, когда Шарль сделает хоть что-то, чтобы подтвердить свои слова.       Леклер делает шаг навстречу.       Его ладонь падает Максу на затылок. Пальцы запутываются в мокрых волосах. Он тянет на себя — резко, словно не целоваться собрался, а ударить.       Их губы сталкиваются. Шарль не стесняется использовать зубы. Кусает нижнюю губу Макса — до металлического привкуса, до всхлипа. В этом хаосе даже трудно понять, кто источник жалобного звука.       Ферстаппен отвечает, отталкивая Шарля к стене — так, что лопатки ударяются о бетон. Руки находят молнию, безуспешно дергают вниз. Она не поддается, она словно ждет, когда хозяин подтвердит свое решение.       Стоило Леклеру оттянуть складку, что образовалась на груди, молния с тихим гулом поехала вниз. Терпения было мало. Руки Макса словно не раздеть пытались — разорвать то, что отрывает его от желанного тела.       Шарль подается навстречу. Он все еще зол. Все еще дышит тяжело, как зверушка, но теперь он сам тянет нидерландца на себя, сам разбирается с черным комбинезоном, путаясь в плотной ткани, что промокла от пота. — Не смей меня жалеть, — повторяет он в губы.       Вряд ли Макс собирался, но чужой приказ лишь добавил уверенности. Губы нидерландца расплылись в легкой усмешке. Все дальше он отдалялся от лица монегаска, смотрит на освободившуюся шею, на то, как сбито поднимается грудная клетка, как Шарль пытается контролировать хоть что-то в моменте.       Шарль и без того был прижат к стене, но тело рефлекторно последовало на тем, кто выше. — Стоять, — командует тихо Макс.       Он спускается вниз, стягивая комбинезон вслед за собой.       Леклер судорожно глотает слюну. Взгляд падает вниз и застревает на светлой макушке. Макс не ждёт разрешения — пальцы уже зацепили пояс, стянули мокрую ткань вниз, до колен.       Холодно. Стыдно. Воздух касается того, чего не должен касаться. И легкое покалывание от теплоты чужого тела.       А потом рот Макса — горячий, влажный. Такой согревающий. Все тело накрывает волной жара.       Шарль выгибается, ударяясь затылком о бетон. Всхлип вырывается раньше, чем он успевает его проглотить. Пальцы сами находят чужие волосы — не тянут, просто держат, контролируя все и ничего.       Макс работает ртом — Шарль и не ждал нежности. Его язык давит, скользит, обводит. Иногда включаются зубы — ровно настолько, чтобы напомнить: я здесь не ради твоего удовольствия.       Но всего этого было достаточно, чтобы ощутить напряжение.       Макс останавливается, отстраняется, но только для того, чтобы смочить пальцы слюной.       Шарль дрожит от контраста — только он ощущал жар рта, а сейчас только прохладный воздух и унижение. От того, как сильно он хочет продолжения.       Влажные пальцы касаются сзади. Слюны не достаточно. Ее никогда не бывает достаточно, но иногда можно потерпеть.       Макс проводит пальцами между ягодиц — медленно, пробуя. Шарль замирает. Дыхание не успевает восстанавливаться. — Терпи, — говорит Макс и входит пальцем.       За одно движение. Сразу на всю длину, словно говорил о терпении себе, чтобы дать Шарлю больше времени, но сам и не слушает приказа.       Вместе с тем его рот возвращается к ласке, отвлекая монегаска, что простонал от грубого проникновения — сквозь зубы, будто его ударили. Второй палец — глубже, больнее. Макс не спешит, но не станет останавливаться. Его пальцы растягивают методично, будто делают самую рутинную вещь в своей жизнь. — Ещё, — шепчет Шарль. И сам не знает — «все ещё больно» или «ещё глубже».       Макс вынимает пальцы и полностью отстраняется. Шарль слышит, как он готовит себя — звук спешки, шуршание ткани. Его глаза были закрыты от ощутимого напряжения. — Повернись, — командует Ферстаппен.       Шарль не двигается, но решает взглянуть в голубые глаза. — Сам, — выдыхает. — Упрямый, — и Макс разворачивает его сам — за плечо, за бедро, прижимая грудью к холодной стене.       Шарль упирается ладонями в бетон. Лопатки торчат, позвоночник прогибается — сам, инстинктивно, подставляясь. — Смотри на меня, — командует Макс.       Шарль поворачивает голову. Видит его — чуть раздраженного, с расширенными зрачками. Видит, как Макс направляет себя, как упирается головкой во влажное, растянутое.       Шарль задержал дыхание, в попытках собрать мысли в одно целое.       Макс входит. Один толчок — до конца.       Шарль вскрикивает. Кусает собственную ладонь. Бетон холодный, внутри — жарко и тесно.       Макс замер, прижавшись грудью к спине своего соперника. Дает ему время привыкнуть. Он не торопился теперь, ведь куда спешить, если он получил то, чего и хотел.       Первый толчок.       Ферстаппен выходит наполовину — и входит вновь. Тяжело было установить какой-то темп, ведь Шарль покачивался от каждого движения внутри.       Конечно Макса не хватило. Он покинул желанное тело и усадил Леклера на стойку, та качнулась. Шлем дернулся от иннерции.       Нидерландский гонщик плавно проникает, прожигая взглядом лицо своего соперника, что не позволил завершить гонку.       Шарль сжимает пальцы. Вцепляется в край стойки. Толчки Макса становились лишь грубее и жестче. Шлем медленно приближается к краю, поскрипывая карбоном. — Черт… — выдыхает монегаск, но не от боли.       Макс лишь ускоряет движения. Его бедра вжимаются в ягодицы Шарля с каждым движением, и стойка качается на сантиметр, на два, ударяется об стену бокса и встает на место.       Шлем падает.       Звук — как выстрел. Карбон глухо ударяется о бетонный пол, отскакивает и заваливается на бок. Кажется что-то треснуло или повредилось.       Шарль дергается на звук и пытается посмотреть за плечо Макса. — Не отвлекайся, — хрипит в ответ, рука Ферстаппена хватает за подбородок и возвращает лицом к себе, вынуждая поцеловать.       Отличный отвлекающий маневр перед тем, как войти резко, вогнать орган на всю длину, заставляя быть только в моменте.       Шарль стонет в губы. Внутри уже не больно — только давление, жар, чувство полной беспомощности.       Макс отстраняется, его дыхание обжигает шею. Он дышит короткими порывами, хрипло. Его пальцы сжимают чужие бедра так, что останутся синяки. — Не останавливайся… — выдавливает Шарль, его голос звучал ломано.       Макс и не собирался.       Темп лишь становился быстре, глубже и жестче. Шарль не молчит — стоны смешались с всхлипыванием на каждом толчке, голову держать становилось труднее. Губы перехватывали воздух, которого предательски не хватало.       Оргазм накрывает его внезапно. Тело выгибается, рукаи хватают плечи виновника, оставляя на них довольно глубокие следы, и он кончает с долгим, ломаным выдохом — прямо в шею Макса, что прижался к нему ближе в момент слабости.       Внутри все сжимается вокруг Ферстаппена. Мир тоже покрылся густым туманом, кроме тепла чужого тела ничего не было рядом.       Макс выдерживает еще два толчка. Три. На четвертом замирает, лишь сильнее прижимается к телу, и Шарль чувствует, как внутри разливается горячее. Финальное.       Тишина.       Только дыхание — два двигателя на холостых оборотах.       Макс выходит, опуская Шарля на ноги. Отступает на шаг. Комната наполнилась шумом, скрипнула молния. Макс поправляет одежду. — Шлем жалко, — проговорил монегаск, отводя взгляд в сторону карбоновой защиты. — Ты его и положил на край, — голос нидерландца ровный, куда спокойнее.       Шарль закрывает глаза. Упирается спиной в стойку, чуть вздрагивая от прохлады. Не было желания провожать взглядом Макса.       Шаги. Тише и все дальше.       Дверь бокса открывается и сразу закрывается.       Он остается один. С голой задницей, со спущенным до колен комбинезоном…       И с пульсом, который никак не хочет сбрасывать обороты.