Аэропорт

Если и есть в этом мире место, ради встречи с которым можно с удовольствием проснуться в четыре часа утра, то это аэропорт. И неважно, что мой рейс только в девять – лучше приеду пораньше и в относительном одиночестве погуляю по залам с гигантскими окнами, сквозь которые можно наблюдать за медленно ползущими самолетами, только готовящимися к рейсам. Эти махины как будто пробуждаются ото спячки, и, не осознав пока своей силы, аккуратно катаются по аэродрому. Только через время они обнаружат в себе мощнейший потенциал, повернут ко взлетно-посадочной полосе и разгонятся, чтобы легко и изящно воспарить над землей... Аэропорт всегда встречает меня кристальной чистотой этих высоченных окон, а также намытыми каменными полами, которые ухитряются оставаться свежими назло тысячам пар ежедневно топчущих их ног. Здесь словно даже пахнет иначе – свободой! И, пожалуй, надеждой. Вот что особенно нужно мне сейчас! Хочу верить, что и я еще способна стряхнуть с себя тяжесть последних месяцев, ощутить собственную мощь и снова взлететь! Меня чуть толкают в спину, и я выныриваю из своих наивно-романтических размышлений. Несмотря на ранний час, на входе в аэропорт уже создалась небольшая очередь: у пункта досмотра застряла семья с четырьмя детьми, и, пока сотрудники в форме сканируют их многочисленные сумки, родители пытаются заставить детей правильно пройти рамку металлодетектора. Я невольно задерживаю взгляд на медицинском пластыре, которым заклеена шея у отца семейства – интересно, что там? Удалил простой фурункул? Или оперировал лимфоузлы? А ему точно можно лететь? "Марина, прекращай!" — резко одергиваю себя, усилием воли отводя взгляд, и даже обнимаю себя поверх толстовки, как будто пытаясь удержаться от движения. — "Тебя жизнь не научила не лезть в чужие дела?!" Высокая девушка передо мной поправляет на плече рюкзак, и тот отзывается перезвоном множества брелоков, а я с благодарностью фокусируюсь на новом объекте для исследования, лишь бы выкинуть из головы мужика с пластырем. Лица девушки я не видела, и сейчас могу оценить только джинсы, тельняшку, здоровенный черный рюкзак и бейсболку, из-под которой на спину рассыпаются длинные светлые кудри. Надо же, она выглядит очень стройной и хрупкой, а рюкзак такой громоздкий, что неясно, как это он не переворачивает ее на спину. Мое внимание привлекают многочисленные значки, украшающие плотную нейлоновую поверхность. "Министерство не твоих собачьих дел" – гласит один. "Офицер пупсик" – выведено на втором значке в форме полицейской нашивки. Я невольно хмыкаю: глупости, а смешно. Помимо значков, на язычке каждой молнии прицеплено по связке каких-то брелоков и фенечек. С интересом принимаюсь разглядывать один пучок: "СЕЙЧАСТЬЕ", "I need vitamin SEA", "Лучше плохой день на рыбалке, чем хороший на работе". А она с юмором! И, похоже, любит игру слов? На брелоках с другой стороны рюкзака послания уже более философские: "Если ты устал, научись отдыхать, а не сдаваться", "Если ты слишком занят, чтобы смеяться – ты слишком занят". Улыбаюсь краешком губ, думая, как редко сейчас встречаются люди, коллекционирующие подобные мотивационные лозунги. Когда-то, помнится, была мода на майки и стикеры с красивыми вдохновляющими цитатами, а сегодня их носят редкие любители. Размышляя об этом, на автомате тереблю на шее серебряную цепочку с подвеской в виде конверта. Украшение – с секретом: конверт открывается, и из него можно достать металлическую пластиночку с надписью: "Ты сильнее, чем думаешь". Ношу конверт, не снимая, уже больше пятнадцати лет, как раз с бума на подобные вещицы. Только моя надпись не видна никому, потому что она – для меня одной. Кстати, раньше я носила поверх еще одну цепочку – на той была круглая золотая подвеска с рисунком, изображающим сомкнутые сердечком ладони. "Золотые руки! Как у тебя", — так сказала Алина, вручая подарок на мое тридцатилетие. Иногда мне кажется, что я все еще чувствую холодный металлический кругляшок на груди, но это лишь фантомная боль – украшение давно отдано в ломбард за бесценок. Семейство с детьми освобождает пункт досмотра, и очередь сдвигается вперед. Я следую за кудряшкой, изучая связку разноцветных резиновых браслетов на ее рюкзаке. "Только вперед!'24", "ATLETICA 2020", "Мир! Спорт! Май!"... Голые надписи без картинок и других пояснений – похоже на мерч, который выдают участникам каких-то соревнований. Такого у меня дома тоже навалом, правда, за старинные годы – как устроилась в The Клинику, бег пропал из моей жизни. Очередь продвигается еще немного, и хозяйка рюкзака стягивает его с плеч, готовясь уложить на движущуюся ленту. Я замечаю на ее пальцах бесчисленные кольца и невольно морщусь. Тельняшка девушки задирается, обнажая несколько брелочков, пристегнутых к ремню джинсов. Я качаю головой: много же ей придется сейчас снимать, чтобы не звенеть при прохождении рамки. Зачем она вообще нацепила это все в аэропорт? — Багаж на ленту! Телефоны, планшеты, ноутбуки – в контейнер! Ключи выкладываем, ремни снимаем! — раздается голос сотрудника аэропорта, сидящего на пункте досмотра. Судя по скучающей интонации, он проговаривает это по десять тысяч раз за день. Девушка передо мной наклоняется, укладывая рюкзак на багажную ленту, и я вижу еще одну висюльку, прицепленную сзади на джинсы – длинная кожаная полоска с тиснением: "Первых нет и отстающих". Судя по всему, это носится уже давно – кожа вся вытертая, выцветшая и заломанная. Я снова улыбаюсь, вспомнив знаменитую песню Высоцкого про гимнастику. Но долго витать в облаках возможности нет, потому что нужно пристраивать и свой багаж. Закидываю на ленту чемодан, заполненный в основном футболками, шортами и трусами – а что еще брать в Турцию в мае? Краем глаза замечаю, как "моя" Кудряшка, выложив на столик рядом с металлодетектором гору металлических штучек, показывает что-то вроде книжечки – паспорт? – сотруднику аэропорта. Но фиксироваться на этом нет времени – моя очередь. Рамку металлодетектора прохожу легко, а вот чемодан отдавать мне не спешат. Слегка нахмурившись, сотрудник аэропорта, облаченный в сине-белую форму, разглядывает на экранчике нечто, похожее на узи моего чемодана. — Не понял, что тут такое, — слегка гнусавя, говорит он и тычет в снимок узкого пенала, где отчетливо видны инструменты с длинными тонкими лезвиями. — Скальпели. Там – ножницы, а это – зажим. Мужчина поднимает на меня взгляд: — Куда и зачем это все везем? Я напрягаюсь. Инструменты в багаже перевозить можно, я это точно знаю – перепроверяла сто раз. — Лечу в Турцию. Врачи часто берут с собой инструменты. Я хирург. Мужчина понимающе кивает. — Летите делать операцию? Любой нормальный человек ответил бы "да", чтобы от него отстали. Но то нормальный. — Что вы, для операции тут половины нужного нет. Это я так, знаете, на всякий случай вожу в отпуск базовый набор, а то мало ли что. Мужчина снова хмурится и уже более жестким тоном спрашивает: — Есть документы, подтверждающие профессию? Трудовая книжка? Я обреченно вздыхаю. Вот что он привязался! Думает, я нападу со скальпелем на кого-то в аэропорту? Нет у меня трудовой! Да и там последняя запись – об увольнении. — Трудовой с собой нет, лечу отдыхать. Я правда врач, не вру. Могу сказать, что у вас сколиоз, неправильный прикус и, похоже, хронический гайморит. Сотрудник аэропорта не улыбается, но смотрит на меня с меньшим недоверием. — Это верно! Ладно уж, проходите. Я с облегчением хватаю свой чемодан и тащу его чуть вбок, чтобы не мешать следующим за мной пассажирам. Совсем рядом стоит "моя" Кудряшка и навешивает артефакты обратно на джинсы. Я невольно замедляю шаг – интересно узнать, как она выглядит. Девушка поднимает голову, откидывая волнистые волосы на спину, и я понимаю, что мы с ней одного возраста, хотя ее "тридцать плюс" выглядят сильно лучше моих вечных синяков под глазами – последствий недосыпа и литров кофе. Результаты беглого осмотра показывают: хорошая осанка, чистая кожа, здоровый цвет лица и белков глаз, ярко очерченные мышцы шеи и косточки ключиц над воротом тельняшки – молодец, занимается своим здоровьем. Не то, что ты, да, Марин? Вот вроде врач, а совсем себя запустила... Кудряшка, не обращая внимания на мою плохо прикрытую слежку, поправляет на спине рюкзак и делает пару шагов к табло рейсов, как вдруг запинается буквально на ровном месте и резко останавливается, чуть приподнимая правую ногу; а я автоматически перебегаю глазами на ее лицо. Это длится миг, который растягивается для меня, как в замедленной съемке. Миловидное лицо искажается краткой, но очень яркой вспышкой боли – брови сведены, нос морщится, верхняя губа дергается почти как в эмоции отвращения. Правда, девушка быстро берет себя в руки и, что еще более впечатляюще, не издает ни звука. Только мне это уже и не нужно – слишком знакома такая, миллион раз виденная у самых разных людей, гримаса сильнейшей боли. Не раздумывая ни секунды, я подхожу к ней. — Что с вами? — Все в порядке, спасибо! — она звучит вежливо, но твердо. Держит дистанцию. — Но вам больно, — это был не вопрос. Кудряшка дергает плечом: — Ерунда. Споткнулась. Ушибла палец. Перевожу взгляд на ее обувь – кроссовки, уже повидавшие жизнь в России. Чтобы было так больно от удара в ношеной обуви, на ноге должна быть или жуткая мозоль, или еще что похуже. — Я услышала, что вы врач, — неожиданно говорит девушка, цепко меня оглядывая. — Спасибо за бдительность, но я в норме. — Какая уж тут норма? — указываю ладонью на больную ногу. — Одно дело – вросший ноготь, другое – садиться в самолет с каким-нибудь воспалением. У вас нет температуры? — Откуда я знаю? — довольно резко отвечает она. — Не переживайте. В самолет мне не садиться. Я приехала на работу. Брови у меня удивленно ползут вверх: рюкзак у нее вполне себе, как у путешественника. — А где вы работаете? — Там, — она неопределенно машет рукой куда-то вглубь аэропорта. Ясности это не прибавляет: за табло рейсов расположены и стойки авиакомпаний, и кафешки, и туалеты... надеюсь, она не клинер или официант, который весь день должен быть на ногах. От мысли, что пациент с воспалением сейчас заступит на активную рабочую смену, мне становится неприятно – будто и сама чувствую фантомную дергающую боль в правой стопе. — Надеюсь, у вас сидячая работа? — А вам не все равно? У вас что, синдром спасателя? — усмехается девушка, и я чувствую мгновенный прилив стыда, как по щелчку поднимающегося изнутри и жаркой волной затапливающего щеки. Молодец, Марина! Ведешь себя, как навязчивая идиотка, еще и краснеешь в свои "тридцать плюс"! Она тебе не пациент и даже не знакомая! Оставь человека в покое! Все поганые мысли о себе, которые я надумала за последние месяцы, а также Алинины слова, которые я обмусолила до тошноты, моментально поднимаются из глубины сердца и залепляют горло смесью стыда и страха. Господи, ну почему я такая... несамодостаточная?! Воистину, в каждой бочке затычка! Кудряшка продолжает сверлить меня насмешливым взглядом, а мне хочется провалиться сквозь землю. Все мои беды от того, что я никогда не была такой, как она – с ровной спиной, прямым взглядом, уверенной, даже дерзкой. Остроумной, судя по надписям на брелочках. Самобытной. Способной дать отпор... Опускаю глаза в пол и уже собираюсь сбежать, как вдруг в голове щелкает пропущенное звено логической цепочки. А и правда, девчонка выглядит очень уверенной в себе – почему же тогда стоит болтает вместо того, чтобы послать меня к черту и шагать на рабочее место? Я поднимаю глаза обратно. — Мне не все равно. И вам тоже, раз не уходите. Кудряшка снова хмыкает: — Да вы прямо мисс Мурпл. Хочу уже исправить на "Марпл", как вдруг срабатывает контекст аэропорта: — В роли мисс Бурпл? — Д-а-а-а, — девушка расплывается в улыбке, и я невольно улыбаюсь вместе с ней, отмечая, как красиво озаряется ее прежде неприветливое лицо. — Что у тебя болит? Первый, то есть, большой палец? — чуть устало спрашиваю я, проламывая границу, но интуитивно ощущая, что сейчас она мне позволит это сделать. Внутренний критик затыкается и, как Горлум, уползает куда-то в тень выжидать следующего раза, когда я перед кем-то опозорюсь. Девушка молча кивает, не оставляя мне поводов сдерживаться: — Я десять лет проработала в гнойном отделении, и такая ситуация входит в пятерку банальщин, которые мы оперировали раз в три дня. Воспалился первый палец, образовался гной, ходить больно. Его надо просто выпустить и устранить причину воспаления, дел на десять минут! Я тебе советую не тянуть. Запишись к хирургу в поликлинику. Девушка слушала очень внимательно, но на последней фразе несогласно мотает головой. — У меня нет гноя. Только краснота. Я невольно хмыкаю: — Конечно, есть. Если ты его не видишь, это даже хуже. Она непонимающе и настороженно меня оглядывает. Я вздыхаю: — У тебя в кожу уходит ноготь первого пальца, обычно довольно толстый. Это называют "вросшим ногтем", хотя термин идиотский, ноготь никуда не врастает, это, скорее, мягкие ткани на него наползают. Так вот, если появилась краснота, то есть воспаление, значит, ткани наросло слишком много, или из-за обуви она наползла на край ногтевой пластины. Валик, то есть кожа, и ноготь начинают давить друг на друга, и там обязательно появляется нагноение. Гной виден не всегда, он может уходить глубоко внутрь и скапливаться под кожей или даже под ногтем. Только особенность его в том, что он рано или поздно должен прорваться, и вопрос – куда. Если прорвется внутрь, к кровотоку, начнется сепсис. Если прорвется под ноготь, тот придется удалять. Когда гной видно, то есть он близко к поверхности кожи, это лучшая из возможных ситуаций, потому что так убрать его проще. Но даже в этом случае – если он лопнет наружу, пока ты будешь в кроссовках гулять по аэропорту, один бог знает, какую из имеющихся на носке инфекций ты себе занесешь. Поэтому все вовсе не так безобидно. Кудряшка задумчиво переносит вес тела на здоровую ногу и чуть отставляет больную, как будто впечатлившись моими словами и решив поменьше напрягать пострадавшую стопу. Я продолжаю держать мину цинично-усталого-все-повидавшего врача, надеясь, что мои слова достигли цели. Конечно, никакой сепсис или удаление ногтя ей не грозят, иначе она уже не могла бы стоять. Да и практика показывает, что люди – существа живучие, и часто там, где по всем учебникам должно начаться заражение, в итоге ничего не происходит. Однако и игнорировать проблему я, как врач, не могу: девушке больно ходить, ей надо к доктору, а она, похоже, вообще не задается такой целью, рассчитывая на классическое: "Само пройдет!" Что ж, это и впрямь срабатывает с паникующими пианистами, которые прищемили палец и верещат, что окончена либо их карьера, либо жизнь; но никогда – с вросшими ногтями, которые не заживут и не рассосутся, пока их не удалить. Кудряшка довольно долго молчит, и мне становится некомфортно: я привыкла или слушать, или сама заполнять эфир. Но она наконец произносит: — Думаю, дело не в ногте. Я сильно ушибла большой палец несколько дней назад. Я не успеваю сдержать смешок и под непонимающим взглядом Кудряшки поясняю: — Это важно знать, но вообще не меняет суть дела, ушиб спровоцировал давление пластины на валик, и сейчас вся проблема именно в ногте. — Его придется удалять? — растерянно спрашивает она, и я впервые вижу, как на ее лице мелькает тень страха. — Не паникуй раньше времени, — мягко говорю я и, не успев себя остановить, подхожу ближе, поддерживающим жестом прикасаясь к ее плечу. Девушка вскидывается, как кошка, не привыкшая к физическому контакту – а может, не допускающая в близкую зону малознакомых людей. — Тебя должен осмотреть хирург, и он скажет, что делать. В любом случае, хоть это и будет операция с анестезией, она не продлится дольше получаса, и домой ты уйдешь на своих двоих. А вот если затянешь – все может быть хуже. — Какой хируруг? Такой же, как ты? — она внимательно разглядывает мое лицо, перебегая светло-карими глазами и словно сканируя. У меня появляется странное чувство, что она может читать мысли. — Такой, как я, тебе не нужен. На последней операции в The Клинике я удалила пациенту четыре фаланги... с тобой, думаю, справится хирург районной поликлиники. Пообещаешь мне сходить туда? Кудряшка переминается с ноги на ногу, чуть отстраняясь от меня и восстанавливая безопасную для себя дистанцию. Я жду обещания и возможности попрощаться, начиная мысленно выстраивать дальнейший маршрут по аэропорту: сначала проверить вес багажа на весах у толстой колонны, потом на регистрацию по левой стороне, потом... — А ты можешь меня осмотреть? — неожиданно спрашивает девушка, прогоняя мысли о приятных хлопотах. — Если честно, ощущения хреновые. Пульсирует, как ненормальный. Дергает. — Она чуть встряхивает больной стопой и морщится, а я растерянно ищу ответ. — Ну-у-у... вообще-то... в этом нет смысла, ты же все равно пойдешь к хирургу, и там... — Меня не отпустят с работы ни сегодня, ни завтра, — перебивает Кудряшка, вернувшая себе уверенное выражение лица. Я не верю свои ушам. — Не отпустят, даже зная, что ты травмировалась? — Конечно. Подумаешь, палец на ноге. — Что это за работа такая? — Кадрово-дефицитная, — хмыкает Кудряшка. — Сегодня вообще не моя смена. Я должна была на даче отдыхать. Вызвали на замену. У нас форс-мажор. Несколько человек на больничном. Я даже домой забежать не успела, с вокзала сразу сюда. — Ужас! — Угу. Так что, посмотришь? Если бы ты написала моему начальнику записку, шансов свалить было бы больше. — Записку? — я совсем теряюсь. — Но у меня нет бланков или... — Да неважно. Можно на листочке. Просто чтобы я ему показала, что не выдумала эту историю. Хоть это и звучит логично, но затея все еще кажется мне нелепой. — Смотреть надо в чистом месте, а в аэропорту очень грязно. Тогда уж лучше вызвать скорую, она и посмотрит в чистоте, и бланк заполнит. Правда, — обрываю я сама себя, — представляю, как они разозлятся, когда поймут, что тащились за пределы города ради вросшего ногтя... — Вот видишь, — похоже, девушка приняла решение осматриваться именно у меня, и сбить ее уже было невозможно. — Давай скорее решать. Тебе еще надо успеть на рейс. — Я приехала с большим запасом. Но все же, аэропорт – неудачное место, серьезно... — Ладно, — неожиданно очень резко отрезает Кудряшка. — Я поняла. Извини за беспокойство. Не буду грузить работой на отдыхе, вызову скорую, — задирает подбородок и разворачивается, чтобы уйти. Я аккуратно беру ее за рюкзак, останавливая. — Не станешь ты вызывать никакую скорую. Пойдем, я тебя посмотрю, скажи только, где. Через пару минут мы уже шагаем по аэропорту бок о бок. Я искоса поглядываю на Кудряшку, которая двигается очень уверенно, явно хорошо зная, куда идти. На первый взгляд она кажется непробиваемо-спокойной, но я, изредка опуская глаза на ее кроссовки, вижу, что она не ставит правую ногу на полную стопу, а бережет первый палец, слегка косолапя. Значит, болит. Кудряшка молчит, а я не решаюсь нарушать повисшую между нами тишину, чтобы не надоесть ей – ведь я и так навязалась, пусть даже для ее же блага. Поэтому использую время для того, чтобы вдоволь поглазеть на такую особенную аэропортовскую суету и напитаться предвкушением свободы и перемен. Вон группа раскрасневшихся пассажиров в пуховиках бежит на регистрацию – интересно, в какой холодный край им лететь? А вон стайка красоток-стюардесс в зеленой форме цокает каблуками по зеркально-блестящему полу, обворожительно улыбаясь – ну разве можно ими не залюбоваться? Мы проходим широкую часть зала, Кудряшка поворачивает и машет мне рукой, подводя нас к... туалетным комнатам. Я резко останавливаюсь: она шутит?! — Я думала, ты меня ведешь в служебное помещение! — вырывается у меня. Нет, правда, я понимаю, что она не медработник – но и не самоубийца же! Она смотрит на меня, как на сумасшедшую: — Пассажирам нельзя в служебные помещения. — Но не в туалете же это делать! — Почему бы и нет? — Если у тебя есть хотя бы крошечная ранка, мы занесем инфекцию! — я в шоке, что такую элементарщину кому-то нужно объяснять. — Ранки нет, я смотрела, просто кожа воспалилась, — уверенно произносит она. Я уже открываю рот, чтобы возмутиться, но тут Кудряшка поворачивается ко мне спиной, встряхивает рюкзак, отозвавшийся металлическим звоном, и уверенно открывает дверь в пеленальную комнату рядом с туалетом. Я, закатив глаза, следую за ней: что ж, здесь будет на стакан бактерий поменьше, чем за стенкой. Пеленальная комната выглядит очень опрятно: две раковины на уровне взрослого и ребенка, просторный пеленальный столик, шкафчик, стол и стулья. В ярком свете видно, что комнату хорошо убирают: вокруг раковины нет брызг, а на полу – видимых следов. Здесь есть и мыло, и антисептик, и даже кулер – что ж, возможно, миссия не совсем самоубийственная. — Ладно. Рюкзак в дальний угол, садись на стул и расшнуровывай обувь, но пока не снимай, — говорю я новой знакомой, пристраивая чемодан как можно дальше от "чистой" зоны, открывая и быстро находя в нем свежеотглаженную майку. Стаскиваю толстовку и кладу ее на чемодан, оставшись в одной футболке; майку закидываю себе на плечо. — Ого, как интонации-то изменились, — хмыкает Кудряшка, впрочем, делая все, как я сказала. Я прохожу к раковине, открываю кран и начинаю привычно мыть руки: до локтя, считая про себя три раза по шестьдесят. Закончив, промокаю руки салфетками и, локтем нажав на дозатор, выдавливаю антисептик, чтобы обильно нанести его на руки. Внутренний голос кричит, что я занимаюсь ерундой: нормально почистить ногти здесь не получится, да и все равно мы остаемся в очень грязном пространстве. Если на ноге есть ранки, оголять ее тут будет идиотизмом. Пациентка продолжает молчать и пока я, как могу, обеззараживаю руки, и когда я подхожу к ее стулу, держа руки привычно согнутыми в локтях. — Снимай обувь, только медленно и очень аккуратно. Она послушно стаскивает кроссовок, и я замечаю, что на белом носочке не видно следов ни крови, ни других жидкостей. — Где именно болит? — Вот тут, — конечно, она тычет в первый палец. — Снимай носок, только осторожно, и как бы отсоединяй его от кожи этого пальца в последнюю очередь. Она поняла и делает все правильно. Правда, я, наблюдая, снова неодобрительно качаю головой от количества колец у нее на руках: по гладкому серебряному кольцу на четвертых пальцах, маленькая дорожка кристаллов на пятом, серебряный перстенек с тремя зелеными камнями на втором, широкое кольцо с эмалью на первом... Просто страшный сон хирурга, ведь едва ли не половина травм, с которыми к нам поступают, происходят из-за колец: они цепляются, магнитятся, сдирают кожу, передавливают сосуды, а уж про количество бактерий под ободками я вообще молчу. Сама не ношу кольца со времен учебы в медицинском, и смотреть, как пациент машет рукой с грязными кольцами у поврежденного пальца ноги, мне страшновато. Впрочем, не время читать нотации. Я сажусь напротив Кудряшки, расправляю на коленях чистую майку и жестом показываю, чтобы девушка поставила стопу мне на колено. — Извиняюсь за этот палец, блин, улыбалец, — говорит она, выполнив указание, хотя и не заметно, чтоб у нее самой открывшаяся картина вызывала отвращение. — Не стоит, — бормочу в ответ, оглядывая проблему, — я же десять лет в гнойном отделении. Цитатку из и мною любимого сериала я подметила, но не реагирую, сосредоточенная на более важных вещах. Ноготь на первом пальце грубо содран до мяса, из-под него проступает большой синяк. Кожа с внешней стороны уже сильно раздутая, гладкая и блестящая, цвет ярко-красный – пациент ходит так не первый день. Валик сильно увеличен, гноя и впрямь не видно – плохо, значит, уходит вглубь. — Ну что? — Кудряшка, хоть и пытается храбриться, явно нервничает. — Может, обойдется педикюром? — Могло обойтись в тот день, когда ударилась. Теперь уже только к хирургу. — Все так плохо? Я улыбаюсь, чтобы ее успокоить. — На самом деле, нет, типичная ситуация. Все, как я говорила. Только что с ногтем, это ты его содрала? — Ну да, — смущается Кудряшка, — он сломался и начал колоться, а у меня не было с собой маленьких ножниц, и я решила... — Понятно, — вздыхаю, представляя себе это действие. — Как ушиблась-то? — Об крыльцо. На даче. Не знаю, просто поднималась и случайно въехала в ступеньку. Было дико больно. — Крыльцо каменное? — Деревянное, а что? Я с удивлением разглядываю палец с разных сторон. Раздут он и правда знатно, при ударе об дерево такого быть не должно. Здесь же солидный отек, как будто девушка от души приложилась о бетонную плиту. Может, это сломанный ноготь впился и вызвал и сильную боль, и нагноение с отеком? Вот бы заглянуть под валик... В туалете аэропорта? Марин, не глупи! Кудряшка словно чувствует, что осмотр затягивается. — Что-то не так? — М-м-м... я думаю, что нагноение началось из-за осколка ногтя. Если он остался там до сих пор, потребуется более сложная манипуляция, чем просто чистка. — А можно это как-то проверить? — голос у пациентки напряженный. — Можно попробовать заглянуть, вообще кожа выглядит плотной... но, с другой стороны, всегда есть риск случайно вскрыть гнойник. — Ты не просто так об этом заговорила. Проверь, — не колеблясь, говорит она, а я хмыкаю, поднимая голову. — Не буду. — Боишься? – чуть сощуривается она, а мне становится по-настоящему весело: она что, решила меня брать на слабо? Серьезно? — Боюсь, — искренне улыбаюсь я, — и тебе бы стоило. Не надо вручать свою жизнь едва знакомому человеку. — Жизнь? Ты така-а-а-я драма квин. — Я видела многовато ампутаций, начинавшихся с вросшего ногтя. Кудряшка опять настороженно замолкает и с недоверием переводит взгляд на свою ногу. Я решаю не уточнять, что на подобные ампутации вынуждает не ноготь, а сопутствующий сахарный диабет. Попугать пациента ради развития осознанности – святое дело. — Ну ладно, — намекаю, что нам надо закругляться, но девушка снова поднимает на меня взгляд. — Говоришь, ты десять лет работаешь хирургом? — Это только в The Клинике. — Не слышала про такую. — Да, — мысленно прикусываю язык: не все люди, Марин, быть в курсе твоей жизни. — Я так зову ее про себя, потому что это мое лучшее место работы, очень крутая клиника, и... и вообще. В горле встает комок, и я глупо обрываю фразу. Надо же... мне давно не приходилось рассказывать о том, что такое The Клиника, далеким от медицины людям. —Значит, десять лет в крутой клинике. Я слышала, что у врачей развивается интуиция. Чуйка. — Конечно, только интуиция – слишком магическое слово, мы называем это просто "опыт". — Ты сказала, что кожа плотная. Не должно прорвать. Посмотри, что там. Снова качаю головой: — Я могу ошибаться. — Твоим первым порывом было посмотреть, — девушка неожиданно начинает добавлять металл в голос, и у меня появляется странное ощущение, будто на спину заезжает каток-асфальтоукладчик, готовый распластать меня мордой вниз. — Ну и что? — недоуменно откликаюсь я. — По-твоему, врачи должны всегда следовать первой мысли? Ты не слышала, что даже опытнейшие хирурги ошибаются? — Проверь, — приказным тоном говорит девушка и неожиданно чуть приподнимает стопу, шлепая меня пяткой по коленке. — С ума сошла! — невольно повышаю голос от такой глупости, — не смей так делать, может прорвать! — Тогда посмотри, нет ли осколка. Я начинаю злиться: вот упертая! А ведь недавно не собиралась даже рассказывать, что у нее за болячка! — Сходишь к врачу и узнаешь. — Сегодня я уже не смогу. — В каком смысле "уже"? Еще даже семи нет! — Мне скоро заступать на смену. Меня не отпустят. Я замираю в нерешительности, думая о том, что в моем чемодане лежит пара резиновых шлепок с открытым мыском. Кажется, размер у девушки не больше моего. Отдам ей шлепки, хотя бы проходит день без давления на палец, а на завтра запишется в поликлинику. С другой стороны... а вдруг внутри и правда осколок ногтя? Его надо доставать, и срочно. "Марина Витальевна, чем отличается опытный врач от неофита? Опытный знает, что полностью вылечить человека невозможно." — Перед глазами встает лицо главврача в нашу последнюю встречу. Он даже не удостоил меня чести быть уволенной в кабинете, так, бросил новость о подписанном приказе в коридоре, мимоходом... — Эй! Ты чего загрузилась? — Кудряшка машет рукой у меня перед носом и удивленно заглядывает в глаза. Я кратко зажмуриваюсь, чтобы отогнать ненавистные образы и вернуться в реальность. — Прости. Задумалась. — Ничего себе. Ты вся почернела. — Правда? — Да. Это из-за моей ноги? — Нет, это из-за моего непрофессионализма. Слова вырываются раньше, чем я успеваю обдумать, насколько корректно посвящать первую встречную в свои житейские проблемы. Похоже, я так долго и часто спрашивала себя, а профессионал ли я, и боялась отрицательного ответа, что это вылетело с подкорки, как говорят, по Фрейду. Но не я одна умею в психоанализ. — Понятно, — Кудряшка поджимает губы, — тебя заставили сомневаться в себе, и теперь ты не можешь решить, что делать с моим пальцем. — Угу. — Как же ты людей режешь? Я морщусь от ненавистного выражения, которым почему-то так легко разбрасываются обыватели, но никогда не позволит себе хирург. — Оперирую. — Оперируешь, — у меня возникает чувство, что Кудряшка все поняла, настолько легко она позволяет себя исправить. — Я не оперирую уже три месяца. С тех пор, как меня уволили. — Из этой прекрасной клиники? — Из нее самой. — За что уволили? Я ловлю взгляд Кудряшки – не сочувственный и не любопытный, а, скорее, деловой, и мне становится ужасно тоскливо. За все три месяца никто не задал мне подобный вопрос. Родителям я так и не решилась сообщить об увольнении, мужа у меня нет и быть не может с таким графиком, а друзья... друзья, Алина в первую очередь, остались в The Клинике. Поделиться хочется ужасно, и я отвожу взгляд от смущения, но начинаю негромко рассказывать. — На самом деле – за конфликт с новым главврачом. Он пришел в том году и начал проворачивать странные денежные схемы. Навязал нам определенных поставщиков лекарств, чтобы мы направляли пациентов в "свои" аптеки. Вносил в документы данные об операциях, которые не проводились, чтобы получить страховку за ОМС... Да не смотри так! Мы глупые, что ли, по-твоему? Конечно, у коллег появились вопросы, но он обставил все так, будто это необходимое зло ради улучшения условий нашей работы, ради того, чтобы помочь еще большему количеству больных... Только мне все равно было тяжело на душе, потому что помогать одним за счет давления на других – это... — Это коррупция и вымогательство, — жестко чеканит Кудряшка. — Ты заявила на него, да? Я горько усмехаюсь: куда там! — Нет, конечно. Я просто отказывалась участвовать в некоторых его предложениях, вот он на меня зуб и заточил. Но повода меня уволить не было, а потом я сама подставилась... ко мне поступил пациент, и я прооперировала ему кисть. Операция прошла успешно, а вот от наркоза он отходил неправильно, случился скачок давления. В таких случаях есть риск, что тонкие сосуды в зоне операции порвутся. Чтобы это проверить, я направила пациента на УЗИ к своей подруге... но она его завернула. — Как это? — удивляется Кудряшка, все больше заинтересовываясь моей историей и постепенно склоняя голову набок. — Посчитала нецелесообразным, — говорю и на миг сжимаю зубы от злости, вспоминая, какое недоумение у меня вызвала запись Алины в карте пациента. — Каждое обследование в больнице изнашивает оборудование и стоит денег, поэтому формально диагност может отказать пациенту под предлогом "нецелесообразности". — Допустим. А ты? — А я не поняла тогда, что Алина, это наш врач ультразвуковой диагностики, уже давно участвует в схемах главврача. Я как идиотка... при осмотре пациента увидела, что кисть начала нездорово распухать. Отек был не таким, какой должен остаться после операции... уверена, там развивалась скрытая гематома. В общем, я сделала фотографию кисти и отправила Алине в мессенджере вместе с картой пациента и просьбой провести все-таки обследование, — на этих словах я прикрываю глаза, в который раз мысленно костеря себя за глупость. Надо же было так попасться! Вот тебе и десять лет в The Клинике. — Я думала, что Алина увидит серьезность ситуации и изменит свое решение. Жаль, что нельзя закрыть лицо руками – вдруг они еще понадобятся. — А она? — недоуменно спрашивает Кудряшка. Я горько усмехаюсь. — А она ответила, что у нее особое распоряжение от главврача на счет этого пациента. Я заподозрила неладное и начала копать. Оказалось, что это его тесть, с которым главврач в контрах. Пациенту не провели полноценного обследования, не установили проблемы с сосудами, не предупредили меня и анестезиолога о том, что есть дополнительные факторы риска. А когда я догадалась до этого сама, мне было велено заткнуться, мол, операцию провела, а дальше не лезь не в свое дело. — Вот мрази, — от души говорит Кудряшка. Я чувствую, что в уголках глаз начинают закипать слезы. — Это еще не все. Я там же, в чате, написала Алине, что никогда не стану рисковать здоровьем пациента, кем бы он ни был, и что в шоке от того, как она могла так продаться! А она мне отвечает: "Я заскринила твои сообщения, готовь вещи на выход." Одна слеза стекает-таки по щеке, и я раздраженно вытираю ее плечом. — Не поняла, — Кудряшка не начинает причитать, а говорит довольно спокойно, — почему? — Потому что пересылка личных данных пациентов, истории болезней и фотографий подобного рода считаются раскрытием врачебной тайны, — глухо произношу я, запрокидывая голову, чтобы не капать слезами на ногу Кудряшке. — И наказывается по закону. Мы замолкаем. Девушка, я вижу краем глаза, снова очень внимательно меня разглядывает и как будто прикидывает что-то в уме. Я обвожу взглядом пеленальную комнату, неожиданно осознавая сюрреалистичность ситуации: мы сидим, можно сказать, в туалете аэропорта, ее босая стопа все еще стоит у меня на колене, и вместо того, чтобы что-то сделать и дать ей уже обуться, я реву о своем увольнении, которое и произошло-то исключительно по моей глупости. — Она тебя сдала? — Да. Наскринила весь наш диалог и отнесла главврачу, а тот только рад был поводу от меня избавиться. Мне передали от него предложение уволиться по собственному желанию, чтобы не делать отметку о нарушении закона. Я написала по собственному. — Надо аккуратнее обращаться со словом "закон", — неожиданно резко говорит Кудряшка, и я вздрагиваю от тона, которым меня, кажется, сейчас будут отчитывать. — Он не имел права тебя увольнять! На каком основании? Скриншотиков, которые подделать – задача на пять минут? Ни один суд не принял бы подобную ерунду! А вот ты могла бы на него заявить, и за коррупцию, и за игры с жизнью пациента! Я киваю, вытирая еще несколько слезинок плечом, отчего белая хлопковая ткань намокает до прозрачности. — Знаю. Вернее... теперь знаю. Я сходила к юристу, и он объяснил, что меня развели. Даже сказал, что можно подать на них в суд и восстановиться в The Клинике. Но я решила этого не делать. — Правильно. Зачем тебе нужны эти мудаки, — Кудряшка извлекает из кармана джинсов пачку бумажных платочков, достает один и подносит к моей щеке, промакивая слезы. От этого физического проявления сочувствия я громко всхлипываю и даю волю слезам, которые в момент затапливают салфетку. Кудряшка, я вижу, теряется, но быстро заменяет салфетку и теперь уже полностью вытирает мне слезы, насколько это возможно, сидя напротив с согнутой ногой. Я в это время глубоко дышу, стараясь унять внезапную истерику. — Спасибо, — бормочу я, когда она отстраняется, — Прости. — Ничего. Я только понять не могу, чего ты плачешь. Потеряла плохое место. Найдешь хорошее. Я опускаю голову, чувствуя внутри тотальное опустошение. — Не уверена. — Почему? Я неопределенно пожимаю плечами, не ощущая в себе достаточно сил, чтобы сейчас объяснять новой знакомой всю логическую цепочку, которая и сводит меня с ума на протяжении последних месяцев. Возможно, где-то в глубине души я даже сама догадываюсь, что "логическая" не значит "логичная", но что поделать, если эти мысли стали уже частью меня. Но новая знакомая решает поддавить: — Так почему? И я сдаюсь, не в силах защищаться еще и от нее. — Потому что, будь я хорошим врачом, меня бы не уволили. Да, я знаю, что у нас с начальством уже давно к этому шло, но все равно... у нас есть, например, Яков Моисеевич, который тоже не исполняет никаких поганых поручений главврача. И его никто не трогает! Он очень крутой хирург, к нему едут со всей страны, понятно, что для клиники он ценен, и главврач не захочет его потерять. А меня – можно, я, видимо... ничего не значу, как профессионал. В этот раз слез уже нет, есть только глухая покорность судьбе и почти-смирение с мыслью, что я и впрямь ничего не стою. — Сколько лет Якову Моисеевичу? — Шестьдесят с чем-то. — Вдвое больше, чем тебе, — констатирует Кудряшка. — Откуда ты знаешь, как он оперировал в твоем возрасте. Эта мысль мне в голову не приходила, и меня слегка выдергивает из ежедневно сплетаемого кокона тоски и презрения к себе. А ведь действительно, все мои профессиональные кумиры старше пятидесяти... может, дело в опыте? — Мне холодно, — внезапно произносит Кудряшка и шевелит пальцами на ноге, одновременно слегка морщась от этого движения. — Что? Больно, когда так делаешь? — из головы привычно вылетают все посторонние мысли. — Не то, что бы больно... пульсировать начинает сильнее. Неприятно. Молодец, Марин. Ушла в свои страдания, забыв про пациента! Сидишь плачешься вместо того, чтобы помочь человеку! — Может, ты все-таки посмотришь ноготь? Я замерзаю, — Кудряшка передергивает плечами, и я понимаю, почему: хоть за стенами аэропорта и май, но в кондиционируемом помещении прохладно. — М-м-м... я думаю, тебе лучше вызвать скорую, потому что, если я попробую отодвинуть кожу, могу задеть... — Слушай, — резко обрубает Кудряшка, как будто ее достали мои истерики и топтания на месте, — я все понимаю, у тебя кризис, самобичевание и все остальное. Но мне скоро надо быть на рабочем месте, а ты – единственная, кто сейчас может помочь. Если умеешь и хочешь – помогай, а если нет – давай расходиться. — Я не понимаю, почему ты мне так доверяешь! — почти в отчаянии говорю я. — Потому что ты сильнее, чем о себе думаешь. Светло-карие глаза Кудряшки смотрят строго, даже сурово, и я цепляюсь за ее взгляд, как за соломинку надежды в океане. Ладно. Опускаю глаза и прикасаюсь к больной в первый раз. Все просто: большим пальцем легко-легко надавливаю на более здоровый участок кожи, чтобы посмотреть, в какую точку пойдет реакция. Кудряшка отзывается шипением, а я вижу наливающееся еще большей краснотой пространство у основания ногтя – гнойник скрыт там. Но кожа выдерживает, значит, можно рискнуть. Бросаю отрывистое: "Терпим!" и захватываю большим пальцем правой руки валик рядом с ногтем, очень аккуратно оттягивая его вбок. Гнойник сидит довольно глубоко. Ноготь сбоку ровный, и причиной проблемы стал явно не он. Тогда что? И что это за бугорочек под кожей, на котором еле видна засохшая кровавая точка – как будто место входа инородного тела? — Ничего не понимаю, ты что, вогнала себе занозу? — поднимаю глаза на лицо Кудряшки – она сжала губы и не пискнула, но видно, что ей очень больно. Девушка лишь пожимает плечами. — Ты была в обуви, когда ударилась? — Нет. Босиком. — Черт! Ты мне когда собиралась об этом сказать?! Я злюсь не столько на нее, сколько на себя, хотя и внимательно слежу за тем, чтобы отпустить валик на место как можно аккуратнее. Молодец, Марин, собрала анамнез! Человек сказал, что приехал с дачи, неужели так трудно было догадаться, что удар об крыльцо будет настолько болезненным, только если на ноге нет обуви?! Погрязла в своих соплях, и вот, пропустила важный... — Это очень плохо, да? Я не смогу бегать? Я поднимаю глаза, вижу ее потерянное лицо, и сердце сжимается от узнавания ситуации. Ох уж эти фанаты своих работ и хобби! "Я не смогу играть?" – спрашивают музыканты с точно такими же тоскливыми глазами. "Я не смогу танцевать?" – спрашивают балерины, игнорируя боль, но беспокоясь только о продолжении карьеры. — Ты бегаешь? — мягко интересуюсь я. Кудряшка кивает. — Много? Снова кивок. — Я тебя понимаю. Сама бегала когда-то. Сейчас же самый сезон... не волнуйся. У тебя заноза, это осложняет дело, но, если сегодня соперировать, скоро побежишь, как новенькая. — Как скоро? К пятнадцатому июня успею? — Думаю, да. Она облегченно выдыхает, а я улыбаюсь. — Мы закончили. Дай мне встать и пока не обувайся. Она поднимает ногу, позволяя мне стащить майку, послужившую нам пеленкой, и оставить ее на стуле, чтобы Кудряшка могла не опускать ногу на пол. Быстро встаю, иду к своему чемодану и открываю его: вот пляжные шлепки, слава богу, безо всяких перемычек между пальцами, а только с одной широкой полосой. Конечно, первый палец ноги все равно уткнется в резину, но хотя бы сверху на него не будет ничего давить. Захватываю из чемодана еще и пару чистых белых носков и возвращаюсь, чтобы отдать это все Кудряшке. — Надевай носок очень аккуратно, сначала на больной палец, потом на остальную часть стопы. Она выглядит так, будто не хочет брать мои вещи, но, видимо, выбирает не спорить и слушается, неохотно отвечая: — Спасибо. — Не за что, — пока пациентка обувается, я споласкиваю руки и кратко поднимаю взгляд на зеркало. Взгляд сосредоточенный, осмысленный – давненько не видела у себя такого. При движении свет падает на медальон в виде конвертика на шее, создавая солнечного зайчика и отсвечивая мне в глаз. "Ты сильнее, чем думаешь" — забавно, что именно это сказала мне только что Кудряшка. Может, это послание от Вселенной? Может, это не аутотренинг, а ... чистая правда? — Ты собралась? — спрашиваю я, увидев, что девушка уже затягивает рюкзак, в который утрамбовала свои кроссовки. — Да. Давно ты перестала бегать? Вопрос застает меня врасплох, пока я возвращаюсь к чемодану, чтобы надеть толстовку. — Лет, наверное... восемь-девять назад. Довольно скоро после устройства в The Клинику. — А чем занимаешься вместо бега? — Ничем. — Почему? С одной стороны, мне приятен интерес новой знакомой: у нее даже голос стал чуть помягче, как будто импровизированный осмотр нас сблизил. С другой стороны, ей с такой мускулатурой легко говорить: девушка явно на спорте, а значит, и меня будет оценивать по этому же параметру. Только я, увы, зачет не сдам. — Я очень много работаю! — огрызаюсь, и тут же исправляюсь, невольно сбавляя накал, — Работала... Слушай, давай уже выйдем отсюда, не в туалете же беседы вести. Мы выходим в общий зал, и суета аэропорта наваливается на нас, как океанская волна, оглушая после тишины и уединения пеленальной комнаты. За время нашего отсутствия людей прибавилось в разы, и вот уже аэропорт живет своей привычной жизнью, перенаправляя потоки сотен и тысяч человек. Я внезапно ловлю ощущение пустоты на душе. Мне не хочется расставаться с Кудряшкой и погружаться в людскую пучину, встав в очередь на регистрацию – ведь ей я только что была нужна, а в толпе людей опять останусь одна, принадлежащая только сама себе... — Ты сможешь написать моему начальнику бумагу? Обрисовать ситуацию? — спрашивает Кудряшка, и я снова замечаю, что она будто бы сильнее расположилась ко мне, потому что теперь общение инициирует она, а не я. — Конечно. — Тогда давай сядем куда-нибудь в кафе. У меня с тобой нет ни ручки, ни бумаги. — Давай. Кудряшка снова задает направление, уводя нас в другую сторону от стоек регистрации, но я радуюсь этому. А еще больше – тому, что в этот раз она не молчит. — Это, конечно, не мое дело, — говорит она, ухватившись за лямки рюкзака и глядя не на меня, а строго вперед, — но, по-моему, тебе пора перелистнуть страницу с этой клиникой. — В каком смысле? — я настораживаюсь. Каким бы моральным уродом ни был новый главврач, я не позволю едва знакомой девчонке мазать черной краской все мои десять лет в The Клинике! — Ты хороший врач, — пожимает она плечами, как будто не комплимент делает, а сообщает мне нечто само собой разумеющееся. — А выглядишь так, как будто у тебя депрессия. Люди обычно так ходят после развода или, не знаю, если у них умер кто. А ты – из-за какого-то увольнения! Так же нельзя. Работы кругом завались. Была бы шея – хомут найдется. — С чего ты взяла, что я хороший врач? — выпаливаю я, глядя себе под ноги и стесняясь встретиться с Кудряшкой взглядом. — Я же ничего не сделала, даже простейшую манипуляцию не выполнила. — Если бы качество твоей работы не устраивало нового главврача, он бы тебя сразу убрал. А раз держал до последнего, даже не смотря на конфликты, значит, было за что. Нет, конечно, я в медицине ни бум-бум. Но мне всегда казалось, что врач, помимо прочего, должен быть... неравнодушным, что ли. У тебя это точно есть. Я все же поднимаю глаза на Кудряшку, не понимая, издевается она или говорит серьезно. Да-да, неравнодушие, оно же желание лезть не в свои дела – она про это? Девушка останавливается: мы подошли к зонам с кафешками. Она, чуть прищурившись, окидывает взглядом заведения, а я замечаю рядом стенд навигации по аэропорту, и мой взгляд падает на эмблему, которая первой привлекает внимание всегда и везде: маленький красный крест. — Медпункт?! — не могу сдержаться я, резко разворачиваясь к Кудряшке. — Тут есть медпункт?! — Конечно. Несколько, — буднично кивает она. Я на пару секунд даже теряю дар речи. Хотя, с другой стороны, даже странно, как мне самой не пришло в голову, что в аэропорту должен быть штатный врач! — И мы смотрелись в грязном туалете, когда здесь есть медпункт?! — Да ладно тебе, — девушка, казалось, развеселилась от моей экспрессии. — Там немногим лучше, поверь. У меня невольно сжимаются кулаки. Она просто сумасшедшая! — Я должна тебе что-то за прием или за шлепки? — Кудряшка продолжает разговаривать бесяче-спокойным тоном, пока я все еще стараюсь остыть. — Разумеется, нет! — Тогда пойдем вон туда, хотя бы кофе тебя угощу. Она указывает направление, и я чувствую, что злость испаряется в один миг. Остается только радость, что мы побудем вместе еще какое-то время. Я разглядываю Кудряшку уже во все глаза, не стесняясь своего интереса. Почему она вызывает у меня такие сильные эмоциональные качели? Сама же девушка с абсолютно невозмутимым видом заводит меня за высокую деревянную стену, отгораживающую одно из кафе от остального аэропорта, и мы оказываемся в очень интересном пространстве. Похоже, здесь хотели создать нечто большее, чем просто перевалочный пункт между рейсами – островок уюта посреди океана хаоса. Кофейня стилизована под квартиру в коричнево-бежевых тонах, повсюду мягкие диваны, много дерева, а пол даже устлан коврами. Пока мы протискиваемся к едва ли не единственному свободному столику в углу, я разглядываю массивные полки с книгами и пейзажи в массивных рамах, развешанные по стенам. О том, что мы находимся в месте, связанном с путешествиями, напоминают только глобусы на полках и обилие старинных чемоданов, украшающих интерьер. Даже свет здесь иной – приглушенный, мягкий. Кудряшка занимает столик рядом с книжным стеллажом, и я плюхаюсь на один с ней диванчик. Интересно, что она не пытается снять бейсболку в кафе, как не стремилась это сделать и на осмотре в пеленальной комнате. Я, как хирург, с сомнением думаю, насколько удобно носить ограничивающие обзор головные уборы и такие длинные распущенные кудрявые волосы – сама-то я вечно с пучками, как и сейчас. — Я буду капучино, а ты? — И я. — Два капучино, — командует Кудряшка официантке, — и еще, у вас есть бумага и ручка? — Сейчас принесу. Меня что-то неуловимо беспокоит, и, только когда мы остаемся без сиюминутных задач, требующих решения, я вдруг понимаю, что именно: она сказала, что я хороший врач. Пожалуй, это слова, которые нужны мне сейчас больше всего, но насколько можно доверять мнению неспециалиста? — Спасибо тебе, — бормочу я, уставившись в стол, потому что разглядывать деревянную поверхность с ее царапинками и впадинками куда проще, чем смотреть новой знакомой в глаза, — за все, что сказала по дороге. Если честно, я... тоже в глубине души себя считаю неплохим хирургом. Но... ужасно в себе сомневаюсь. — Удивительно, что ты хирург. Я думала, вы все более крепкие, — задумчиво говорит Кудряшка, но так, что это не звучит обидно. — Мы все разные, — усмехаюсь я. — Знаю кардиохирурга, который работает двадцать лет, а до сих пор плачет, если теряет пациента. — Теряет – то есть... — То есть тот умирает. — У тебя часто умирают? — Крайне редко. Кисть и стопа – это все-таки не сердце. Я все же поднимаю глаза, как раз вовремя, ведь нам принесли кофе в высоких стаканчиках, ручку и блокнот из коричневой бумаги, так подходящей обстановке кафе. Улыбаюсь рисунку самолета на пенке капучино и перевожу взгляд на Кудряшку, которая пристально смотрит мне в глаза. Я внутренне съеживаюсь. — Ты меняешься, когда говоришь о работе. И сильно меняешься, когда работаешь. Тебе обязательно надо возвращаться. Только не в ту клинику, пошли ее к черту! У меня теплеет на сердце. Атмосфера квартиры потихоньку заставляет забыть, где мы находимся на самом деле, и мне начинает казаться, что я дома у Кудряшки, которая поддерживает меня после увольнения. Так, как всех нормальных людей поддерживают их друзья. — Сколько вакансий ты сейчас рассматриваешь? — Э-м-м... нисколько. — Как так? Ты что, три месяца не ищешь работу? — Ну да. — А... чем ты занимаешься? — Ничем. Вижу в глазах Кудряшки неподдельное непонимание, которое хуже осуждения: человек искренне не знает, как можно проваляться без дела столько времени. Ну да, у нее же вон дача, спорт, работа... ей не объяснишь, что можно днями лежать на диване, закидываясь чипсами под сериал и уговаривая себя хотя бы разочек выйти из дома. Наверное, у нее и друзей много, может, даже муж есть. Ей не объяснить, что мои некогда любимые люди остались на прошлом месте работы, и теперь даже на день рождения позвать некого. — И долго ты планируешь депрессовать? Пока деньги не кончатся? — продолжает допытываться Кудряшка, попадая в очередную больную точку. Мне снова хочется спрятаться. — Ну... вообще-то, они давно кончились. У меня не было особых сбережений. Я хорошо зарабатывала, но, знаешь, не особенно-то копила. — На что ты живешь? Мужчина помогает? — У меня нет мужчины. Взяла кредит. Выражение ужаса, которое появляется на лице Кудряшки, я не видела, даже когда описывала ей вариации на тему заражения крови. — Ты идиотка? — спрашивает она без обиняков, и часть меня хочет вскочить и убежать, а другая моментально соглашается: конечно, идиотка. — Я... подумала, что заслужила отдых, — мямлю, отпивая кофе, чтобы иметь законный повод отвлечься. — Отдых? — Кудряшка быстро складывает два и два. — Не говори, что ты и в отпуск летишь на кредитные! — Хорошо, — защищающаяся часть побеждает, и я отгораживаюсь от Кудряшки внутренней стеной. — Не скажу. Она словно чувствует перемену в моем настроении и замолкает. Какое-то время мы молча попиваем кофе, который оказался не настолько же вкусным, насколько симпатичным, пока Кудряшка не нарушает тишину. — У каждого человека должен быть кто-то, кто будет на его стороне. — У меня в данный момент нет таких людей, — перебиваю я. — Я уже догадалась. Поэтому сейчас я стану таким человеком и скажу тебе: ты загоняешь себя в яму, хотя для этого нет ни одного повода. Очнись! У тебя есть профессия! Прекращай обожествлять ту клинику и называть ее с "the". Срочно найди работу. Верни кредиты. Это не шутки, сначала тебе кажется, что ты взяла смешные десять тысяч, а потом ты просрочишь платеж и будешь торчать банку все сорок. — Я уже, — снова перебиваю ее, только на сей раз тихим виноватым голосом. — И теперь должна... сотку. — Атас! — Даже не уверена, что меня выпустят из страны, — бормочу я. Слова о том, что она на моей стороне, пробили мое желание отгораживаться и защищаться, и теперь я открываюсь, чувствуя и стыд, и освобождение одновременно. — Как это? — Ну, сейчас же неплательщиков по кредитам стали задерживать на границе, — объясняю я то, что слышала в новостях. — А у меня... в общем... просрочен платеж. Кудряшка раздраженно вдыхает, как учитель, в пятнадцатый раз объясняющий тему нерадивому ученику. — За просроченный платеж никого не остановят, задерживают тех, у кого есть решение суда. Банк с тобой судился? — Что ты, нет, конечно! — ужасаюсь от такой перспективы. — Ну и как тогда, по-твоему, на паспортном контроле узнают, что у тебя задолженность? — Не знаю, — пожимая я плечами, — мы же показываем паспорта, и они видят всю информацию о человеке. Кудряшка качает головой, как будто не верит в мою тупость. — Тебе надо посерьезнее относиться к закону, — повторяет она мысль, которую уже высказывала сегодня. — Посмотри, как ты пострадала от своего незнания. И пострадаешь еще, если не изучишь, как работают кредиты. С такими вещами шутить нельзя. Возвращайся из отпуска, находи работу и закрывай кредиты как можно скорее. Слышишь меня? Я неохотно киваю. Не то, что бы я сама не знала, что мне нужно делать, просто... каждый день я откладываю подобный разговор с собой на завтра, а Кудряшка заставила меня обрисовать ситуацию по фактам и столкнуться с неприятной правдой. — И еще, — она чуть наклоняется ко мне, и ее строгий голос теплеет, — если у тебя нет человека, кто всегда на твоей стороне, то ты должна сама стать для себя таким человеком. — Да, поэтому я и решила съездить в отпуск... — Нет, — качает она головой, — ты же занималась бегом, значит, прекрасно знаешь: жалеть себя и поддерживать себя – не одно и то же. Кредит ты взяла из жалости к себе. Теперь скорее возвращай ради заботы о себе. Я снова киваю, на этот раз гораздо тверже. Она права. Я же веду себя, как типичный больной, откладывающий поход к врачу из-за страха боли! Кудряшка возвращается к своему напитку и меняет тему. — Как тебе кофе? — Даже не знаю, — кручу в руках ополовиненный стакан, — ни в жопу куушинчик. Привычные слова вылетают прежде, чем я вспоминаю, насколько это редкая фраза. — Что? — у Кудряшки такое озадаченное лицо, что я невольно хихикаю. — Это очень старое выражение, так говорила моя прабабка. Означает... что-то вроде "никуда не годится". Кофе такой себе, в общем. — Кувшинчик? — прищуривается девушка, но я поправляю: — Бабуля говорила именно "куушинчик". — Интере-е-е-сно, — тянет девушка, внимательно меня разглядывая, словно увидела впервые, а я вспоминаю ее многочисленные брелоки с прикольными фразочками. Наверное, она любит подобные афоризмы. — Мне кофе, кстати, тоже не очень. — Хочешь, я закажу нам чай с десертом? — Да нет. Мне скоро надо уже бежать на работу. У меня внутри все обрывается. Отпускать Кудряшку не хочется сейчас еще больше, несмотря на то, что ее слова про кредиты меня сначала обидели. Хочется продолжать сидеть на уютном диване в желтом свете домашних ламп, неспешно болтать о жизни и говорить друг другу что-то поддерживающее. — Давай напишем бумагу моему начальнику? — Кудряшка явно не замечает моего расстройства и тянется к блокноту, вырывая из него коричневый лист. — Конечно, — прихожу я в себя, — мне лучше это оформить как заявление? Говори компанию и должность начальника. — Э-э-э... нет, не обязательно так формально. Лучше напиши просто: я, такой-то врач такой-то больницы, увидела такие-то симптомы и провела осмотр прямо в аэропорту... Я на середине отключаюсь от того, что говорит Кудряшка, и крепко задумываюсь. Заявлений, объяснительных записок, пояснений, диагнозов и прочих бумаг для самых разных фирм и самых разных ведомств своих пациентов я написала бесчисленное количество. Каждый раз они пишутся по одному шаблону, и не указать название и имя руководителя – просто немыслимо. — Где ты работаешь? — перебиваю я ее. Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. — Да неважно. — Твой начальник не удивится, когда получит писульку даже без попытки нормально ее оформить? — Нет. Это же не служебная записка, а просто личная информация. — Хорошо. Как тебя зовут? — А тебя? — Марина Тихомирова. — Очень приятно. Я смотрю на безэмоциональную Кудряшку, и ничего не понимаю. Она не собирается мне представляться? — Мне надо вписать твое имя, — стучу я ручкой по бумаге. — Не обязательно. Пиши "пациентка". Я чувствую себя, как героиня сюрреалистического кино. Серьезно, ей так трудно назвать свое имя?! — Вообще мы провели вместе столько времени, что можно и познакомиться. — Мы сейчас все равно разойдемся. Я хватаю ручку и начинаю спешно выводить всю ту чепуху, которую Кудряшка предложила написать для ее начальника, и параллельно пытаюсь справиться с бурей в душе. Вот, значит, как?! Ну и правильно, а кто я для нее? Просто мимопроходящий человек, знакомство на двадцать минут и один стакан невкусного кофе! Зато я вывалила ей, можно сказать, всю свою жизнь! Это она оказалась для меня единственным человеком, который выслушал и поддержал после увольнения из The Клиники... то есть... просто Клиники... Если подумать, кто виноват в том, что у меня нет друзей не коллег? Нет мужчины? Кто организовал мою жизнь так, что у меня вообще ничего нет, кроме долга банку на сто тысяч рублей?.. — Спасибо, — Кудряшка забирает у меня из рук готовое письмо. — Что мне теперь нужно сделать, когда поговорю с начальником? Вызвать скорую? — Нет. — Я беру другой лист и начинаю писать до боли знакомый адрес. — Езжай сегодня же вот сюда, надо успеть до двух часов дня. В регистратуре скажешь... я тебе пишу... что ты от меня в сорок третий кабинет. Возьми с собой полис, и прием будет бесплатным. — У меня сразу будет операция? — Да. В сорок третьем тоже сообщи, что от меня, расскажи все про крыльцо и занозу. Недельку походишь в шлепках, но ходить не бойся, главное, меняй компресс, как врач объяснит. — Спасибо. Кудряшка берет из моей руки лист и неожиданно снимает с пальца одно из своих колец – серебряный перстенек с тремя зелеными камнями. Между камнями вьются вырезанные по металлу узоры, делая украшение фантазийным, как будто из сказок Бажова. — Ты мне очень помогла, — говорит Кудряшка, держа кольцо в руке, словно награду для вручения. — И я тоже хочу помочь тебе. Это одно из моих любимых колец. Я тебе его подарю в обмен на обещание, что ты, не откладывая, начнешь искать новую работу. А это кольцо станет символом твоего обещания и начала новой, лучшей жизни. Я в изумлении смотрю на эту картину. Разумеется, мне не нужно кольцо, я не ношу их... да и тот факт, что оно одно из любимых, не позволяет его взять... но... Мне так отчаянно хочется оставить у себя хотя бы что-то от этого знакомства. Кудряшка не называет мне своего имени и места работы – очевидно, не горит желанием продолжать общение. Но мне так безумно нужна та частичка неравнодушия и заботы, которую она мне подарила, что я и впрямь хочу забрать себе ее кольцо как символ того, что в этом мире есть человек на моей стороне. Поэтому я, приказав своему внутреннему критику заткнуться, просто молча протягиваю руку ладонью вверх. Кудряшка широко улыбается, как будто прочитала в моей голове все сомнения и одобрила решение их не слушать. Я зачарованно смотрю, как мне на ладонь опускается тяжелый серебряный ободок с крупными зелеными каплями, тускло поблескивающими в деликатном свете ламп. — Спасибо, — бормочу я, сглатывая неожиданно возникший комок в горле. — Я обещаю. Все дальнейшее происходит слишком быстро. Кудряшка расплачивается за кофе, собирает исписанные мною листы; мы, подхватив вещи, выходим в шумные залы аэропорта, и под ослепительно-белыми лампами, отражающимися в начищенных полах, добираемся до стоек регистрации. Я передумываю взвешивать багаж и тупо подхожу к нужной очереди. — Мне сюда, — говорю я, обернувшись к девушке. Пытаюсь подобрать слова, чтобы попросить у нее номер телефона или хотя бы оставить свой, а еще лучше – объяснить, как много для меня значит ее поддержка, но она кивает, произносит: "Отлично. Спасибо за помощь. Хорошо тебе слетать!", – и разворачивается, направляясь в противоположную сторону. Я потерянно смотрю ей в спину, пока шумная группа китайцев, замявшихся у табло рейсов, не перекрывает обзор, а когда они уходят, длинная светлая шевелюра уже пропадает из поля моего зрения. Прежде чем впасть в полнейшее уныние, я решаю доделать дело – достаю телефон и нахожу в мессенджере контакт Аллы Сергеевны из регистратуры. У женщины, чью дочку я прооперировала в прошлом году, еще остался передо мной должок. "Алла Сергеевна, доброе утро! Простите, что рано, очень нужна ваша помощь! Сегодня придет пациентка от меня, вросший ноготь на первом пальце правой ноги. Можно ее направить в 43-й к Якову Моисеевичу?" Быстро получаю положительный ответ, многочисленные благодарности за старую услугу и привет от дочери. Улыбаясь, убираю телефон, успокоенная, что стопа Кудряшки окажется в надежных руках. И... все. Вот я и осталась наедине со своей тоской, покинутая и одинокая. Уход Кудряшки ощущается, как мини-версия увольнения из The... из Клиники. Конечно, я не сажусь на пол и не начинаю причитать, нет, я спокойно отстаиваю очередь, сдаю багаж и получаю посадочный талон. На эскалаторе поднимаюсь на второй этаж аэропорта, подхожу к зонам предполетного досмотра и готовлюсь в очередной раз разуваться и сдавать на проверку ручную кладь. Так и после увольнения – какое-то время я изображала обычную жизнь, ходила в магазин и выбиралась в парк, намывала квартиру и планировала отпуск. А потом... потом забросила это все и залегла на диван, потому что чувства оставленности, ненужности и горечи победили. Наверное, когда складываешь все яйца в одну корзину, не стоит удивляться расстройству от потери корзины. Кудряшка права... если бы у меня был бег... или друзья вне клиники... или еще хоть что-то, равнозначное по важности, мне было бы куда проще. Внезапно в голове будто щелкает тумблер, открывающий доступ к старым воспоминаниям, и перед глазами встают образы из жизни до Клиники. Вот я бегу марафон вместе с однокурсниками, запинаясь и смеясь, потому что Мишка Кононов постоянно шутит и заставляет всех окружающих тормозить от смеха. Вот моя первая самостоятельная поездка за границу – танцую в баре где-то в Черногории с симпатичным футболистом. Вот мы с одногруппницами в спортивном лагере вписываемся не в свой день участвовать в соревнованиях за чужую команду и выигрываем, разделяя радость с едва знакомыми девчонками. Как много было в моей жизни смеха, улыбок, счастья, не связанного с медициной! Куда все это делось? Воображение начинает рисовать картины альтернативной реальности прежде, чем я успеваю его остановить. Я могла бы выйти на новую работу, но относиться к ней поспокойнее, не набирая ночных дежурств и не пытаясь искать друзей среди коллег. Могла бы вернуться к бегу. Найти новых знакомых в спортивной среде... А там, кто знает, вдруг встретятся классные ребята, которых и на день рождения можно позвать? Невольно улыбаюсь, представляя свою квартиру в день рождения, забитую нарядными людьми с размытыми лицами. Понятия не имею, как они могут выглядеть, но то, что дом будет наполнен теплом и радостной суетой, вижу явно. Хотя нет, пожалуй, одно лицо я могу представить себе отчетливо: это Кудряшка. Ощущение потери снова бьет по сердцу. Очнись, Марин. Она даже имя тебе не сказала, чтобы ты ее, не дай бог, не нашла. — Ноутбуки, планшеты, иная электроника – в контейнеры! Верхнюю одежду, часы, ремни, украшения снимаем! Разуваемся, обувь – в контейнеры! — врывается в мои уши громкий женский голос, возвращая в реальность. Вот блин, зазевалась! Вздрогнув, я начинаю ускоренно расшнуровывать кроссовки, подталкиваемая следующими за мной пассажирами. Сотрудник в форме жестом просит меня зайти в кабину-сканер, и я, подняв руки, захожу во что-то, напоминающее вертикальный солярий из двухтысячных годов. Створки начинают вращаться, создавая на долю секунды некомфортное клаустрофобное ощущение. — Выходите, — зовет меня все тот же мужчина в форме и перчатках с какой-то очередной сканирующей дрыной в руках. — Что у вас тут? Он указывает на зону живота, и я удивленно опускаю глаза на карман толстовки. Секунду не понимаю, что его может интересовать, а потом догадываюсь и достаю из кармана подаренное Кудряшкой кольцо. Сотрудник службы безопасности кратко кивает и теряет ко мне интерес. Я хватаю контейнер со своими вещами и пока забрасываю кольцо на четвертый палец, чтобы быстро обуться и уйти из загруженной зоны. В конце концов, четвертый палец – самый ненужный, если уж оторвет, то из всей пятерни пусть лучше его. Направляюсь к следующему пункту квеста – таможенному контролю – но непривычное ощущение металлического ободка на пальце забирает на себя слишком много внимания. А может дело не в кольце, а в том, что мне хочется ощущать заботу Кудряшки? Как она сказала – "Пусть это кольцо станет символом начала новой, лучшей жизни". Очень трогательное пожелание, только ведь мне уже не пятнадцать, чтобы ждать, когда лучшая жизнь сама упадет на голову. На таможенном контроле гигантская очередь: чем ближе к зоне вылета, тем больше ручейков из пассажиров собираются со всего здания аэровокзала, чтобы превратиться в полноводную реку. Я прикидываю, что простою здесь минут двадцать как минимум, и обреченно вздыхаю, крутя головой по сторонам. Тут даже нет красивых видов, на которые можно позалипать! Достаю телефон от нечего делать, и в голове всплывают собственная фраза: "Я обещаю". Я дала Кудряшке слово, что начну искать работу, "не откладывая". Но она же имела в виду после отпуска, правда? "Давай, Марин, все равно нечем заняться", — подначивает внутренний голос, и я, преодолевая огромное сопротивление, открываю страницу давно забытого сайта с вакансиями. — "В конце концов, для начала можно просто посмотреть." У меня уходит пять минут на то, чтобы восстановить пароль, еще пять – на обновление резюме и еще пять – на медленное перелистывание предложений от больниц и клиник всех мастей. Внутри проигрывается весь спектр эмоций от раздраженности низкими зарплатами одних учреждений до страха, что меня не возьмут в другие, которые выглядят солидно. Закрыть сайт хотелось уже сто раз, но каждый раз взгляд падал на ярко-зеленые камни в серебряном ободке, и я уговаривала себя открыть еще хотя бы одну вакансию. "Если сейчас нет человека на твоей стороне, ты сама должна стать для себя таким человеком!" Таможенный контроль, на котором наконец настает моя очередь, я прохожу механически, будто в полусне, прокручивая в голове слова Кудряшки. Надо бы выбить их себе еще на одном медальончике. Повешу как замену "золотым рукам" от Алины. А может, "Ты сильнее, чем думаешь" вообще снять? Сколько уже лет этой фразе? Как будто бы она перестала меня мотивировать. Тащусь в сторону последнего форпоста – паспортного контроля. Толпа людей сама несет меня, благо, я уже давно избавилась от чемодана, и могу легко поддаться гудящему на разных языках потоку, мыслями продолжая витать где-то вдалеке. "Ты сильнее, чем думаешь" было сказано мне в спортивном лагере как раз в тот день, когда мы с однокурсницами выиграли не нашу гонку. У соседней команды случился форс-мажор, сразу несколько участниц отравились, и их некем было заменить. Организаторы повзолили объединить усилия, правда, я долго не соглашалась участвовать, ведь мне предложили куда более трудный этап, чем тот, к которому я готовилась для своей гонки: не ровная дорога, а пробег через лес. Тогда я упиралась, не веря в собственные силы, и Женя из соседней команды как раз и сказала мне эти слова. А когда мы выиграли, стоя на награждении, она крепко сжала мою руку и шепнула мне на ухо, что именно моя вера в себя и рывок стал для команды решающим. Конечно, это было неправдой, а просто изящной формой благодарности, но я была безмерно счастлива в тот день. Мне было... лет семнадцать-восемнадцать. Время стерло из памяти и внешность Жени, и другие обстоятельства нашего недолгого общения, но ее слова и та победа с тех пор поддерживали меня в самые трудные времена. Не справившись, впрочем, с нынешним кризисом. И впрямь стоит заменить их на "...ты сама должна стать для себя таким человеком!" Представляю себе, как набью эти слова на медальоне, и чувствую жуткий диссонанс. Ведь если я сама себе главная опора, то зачем мне нужны чужие цитатки? Марин, может, пришла пора самой себе сказать что-то целительное, а не очередное: "Ты недостаточно хороша"? Чувствую, что сейчас начнет болеть голова, и переключаюсь на окружающую обстановку, чтобы не дать лишним мыслям себя душить. Мы стоим в помещении с серыми стенами, разбитые на линии перед кабинками паспортного контроля. Кабинки, хоть и стеклянные, но стекло в них матовое, а потому пассажирам не видна зона, которая находится за паспортным контролем. А жаль, ведь там сосредоточена вся красота аэропорта, которая и делает его столь по-особенному романтическим местом. Яркий белый свет и женщина-клинер в серой униформе, которая собирает шваброй разлитую жидкость недалеко от меня, до жути напоминают об операционной, которую приводят в порядок после рабочего дня. Вспоминаю резкий медицинский запах операционных, и мне внезапно так сильно хочется снова оказаться в одной из них, что руки сами собой лезут к телефону. Открываю сайт с вакансиями и, глубоко вздохнув, нажимаю "Откликнуться" на предложение солидной больницы с известным гнойным отделением. Затем для баланса откликаюсь на вакансию простенькой поликлиники с зарплатой в два раза меньше, чем была у меня в прошлой клинике. Хоть куда-то, да возьмут. — Простите, — ко мне обращается женщина-клинер, — вы не могли бы встать в ту очередь? — Конечно! — привычка не доставлять неудобств не позволяет спрашивать, в чем дело, и я меняю линию, переходя туда, куда она показала. Она кивает и отходит в другую сторону. Через некоторое время я начинаю озадаченно крутить головой по сторонам: уборка на месте, где я стояла, не началась; мое прошлое место заполнилось другими людьми, а женщина так и стоит без дела, окидывая взглядом зону перед паспортным контролем. Очень странно. Впрочем, менять еще и эту очередь я точно не буду, благо, она двигается достаточно быстро. Я провожу перед матовой кабинкой еще какое-то время, изредка поглядывая на экран телефона. На сайте вакансий пока тишина, да оно и понятно – вряд ли кадровики начинают рабочий день раньше девяти. Из кабинки уходит предыдущий пассажир, табло над дверью загорается зеленым светом, и я, сосредоточившись, иду вперед, стискивая паспорт. Вот вроде я законопослушная гражданка, но на этом этапе, оказываясь перед человеком в форме, всегда нервничаю так, будто провожу под одеждой килограмм наркотиков. А уж если учесть мой неотданный кредит... Оказавшись в тесном пространстве, поворачиваюсь лицом к стеклянной перегородке, и стандартное приветствие застревает у меня в горле. Передо мной сидит "моя" Кудряшка, одетая в синюю форму с погонами; глаза подведены черным карандашом, а волосы убраны назад в низкий хвост. От копны кудрей осталось только облачко светлого мелкого беса вокруг лица. — Здравствуйте, — равнодушно говорит Кудряшка так, будто видит меня впервые в жизни. — Паспорт без обложки и посадочный талон. — Ой!! — верещу я, улыбаясь во все оставшиеся от походов к коллегам-стоматологам двадцать восемь зубов. — Это ты!! — Ваш паспорт, — повторяет Кудряшка тем самым "асфальтоукладочным" голосом, и я чувствую, как с лица пропадет улыбка. Отдаю ей паспорт и посадочный талон, и она, уткнувшись в полученные бумаги, принимается что-то в них разбирать. На меня нападает жесточайшее разочарование. Значит, она пограничник. Теперь ясно, почему она укоряла меня в легкомысленном отношении к закону. И понятно, почему не хотела называть место службы и имя – наверное, им запрещено трепаться с пассажирами. Вот только... она, наверное, легко может меня найти в соцсетях? Но не захотела этого делать, и сейчас разговаривает совсем уж... жестко. Я окидывая взглядом то немногое, что можно увидеть из-за высокой стойки, и замечаю крохотную камеру в углу кабины. Ясно, их снимают, может, поэтому ей надо держать лицо, а на самом деле она и рада бы оставить мне свой номер? Злость на то, что ни попросила ее контакт, ни оставила свой, заставляет снова попытать удачу. — А я отправила резюме в новую больницу, — негромко сообщаю новость. Кудряшка поднимает глаза и смотрит на меня с каким-то выражением лица, которое я не могу расшифровать. — Я на службе, — наконец отвечает она уже не так агрессивно, но все еще не доброжелательно. — Встаньте ровно и смотрите на меня. Она поднимает мой паспорт на уровень глаз и начинает перебегать глазами с документа на лицо и обратно. Я чувствую, что к глазам подступают слезы. Равнодушие от человека, который час назад вселил в меня веру в себя, воспринимается, как удар в спину, пусть даже логика и твердит мне, что пограничник просто действует в соответствии с рабочим регламентом. Кудряшка опускает мой паспорт и начинает активно стучать по клавиатуре компьютера. На меня нападет апатия. В голове лениво крутятся вопросы о том, почему она не поехала в больницу, зачем отдала свое кольцо, если не хочет иметь со мной никаких дел, и почему мир так жесток и несправедлив. Оставшуюся минуту в кабинке мы проводим в молчании, пока наконец не раздается громкий звук проставляемого штампа. Кудряшка протягивает мне паспорт с вложенным внутрь посадочным и произносит прохладное: "Приятного полета." — Спасибо тебе. За все, — жалобно говорю я, в последний раз встречаясь с ней взглядом, и растерянно плетусь в зону вылета. Вот и мои любимые стеклянные стены, открывающие волшебные виды на аэродром. Но почему-то в этот раз они не радуют так, как обычно. Прохожу довольно большое пространство в поисках своего выхода на посадку. Время – девятый час, и солнце, еще не агрессивное, заливает мягким светом полупустые пока ряды кресел. Я разглядываю занимающих их людей, находя привычные аэропортовские типажи: бизнесмен в костюме, клацающий по клавиатуре ноутбука; пара тихо беседующих пенсионеров; молодые девчонки, фотографирующиеся на фоне гигантских окон... Мимо меня, оседлав чемоданы, с хохотом проносятся два парня лет пятнадцати, а следом на всех парах – их возмущенные родители. А вон девушка, закутанная в длинный кардиган, сидит прямо на низком широком подоконнике, упершись спиной в стекло, и не обращает на самолеты не малейшего внимания, погруженная в книгу. У всех есть свои дела, все кажутся занятыми, и только ты, Марин, шатаешься бесцельно, как брошенная собака. Тебя первая встречная почесала за ушком – и ты уже поскакала, готовая вместе бегать марафоны, праздновать дни рождения и вообще дружить вечно. Я подхожу к высоченным окнам и невидящим взглядом таращусь на самолеты. Стоп, что? Бегать? Это я серьезно? Ну а что? Конечно, у меня давно не было ничего, похожего на спорт, и мышцы обалдеют от непривычной нагрузки, но ведь не обязательно сразу подаваться на соревнования. Можно просто выйти на двадцать минут в соседний парк. К тому же, бег – это бесплатно, что в моей нынешней ситуации является большим плюсом. Да и потом, когда-то я показывала неплохие результаты и вообще была гибкая, выносливая. Участие в спортивных лагерях тому доказательство, чего мы там только не делали: от командного перетягивания каната до переходов вброд небольших рек! Память снова забрасывает меня в тот лагерь, откуда я привезла свой главный мотивационный лозунг. Ох, тамошние тренеры нас не жалели, устраивая марш-броски по пересеченной местности со всевозможными видами отягощений. Верхом абсурда стало, когда в разгар июня каждому частнику выдали по комплекту лыж и велели переместить их на другой конец леса раньше команды соперника. А лыжи длинные, неудобные, при беге их ни в руки нормально не возьмешь, ни под мышкой не утащишь. Положить на плечи было самой удобной опцией, но в лесу это обеспечивало мгновенное застревание между деревьями. Я хихикаю, в подробностях воскрешая в памяти ту гонку. Кажется, серьезно к ней не отнесся никто, и на финише у кромки леса народ просто падал на землю вповалку от усталости, не разбирая, где своя команда, где чужая, и ржал до колик. Тренер обходил полянку с колонкой, из которой играла "Утренняя зарядка" Высоцкого, добавляющая бредовости ситуации, и подпевал: "Кр-р-р-асота! Среди бегущих Первых нет и отстающих, Бег на месте общепримиря-ю-щий!" Эта песня вообще была гимном той смены. Стоп... Перед глазами всплывает виденная пару часов назад картинка: Кудряшка наклоняется, чтобы уложить рюкзак на ленту при входе в аэропорт, и из-под задравшейся тельняшки показывается потрепанная кожаная полоска с надписью: "Первых нет и отстающих". А разве нам всем не выдали такой брелок при заселении в лагерь? Я тихонько смеюсь от изумления, и дыхание облачком оседает на чистейшем стекле аэропортного окна. Так мы с Кудряшкой были в одном лагере, бегали бок о бок и, возможно, отдыхали рядом на полянке, свалив в общую кучу принесенные лыжи! "Ты сильнее, чем о себе думаешь", — сказала мне Кудряшка на осмотре в пеленальной комнате. А какова вероятность, что именно она была Женей, подарившей мне эту фразу много лет назад? Я силюсь вспомнить хоть что-то о загадочной Жене, но память не сохранила ни голоса, ни внешности. Логика подсказывает, что Женя и Кудряшка – совсем не обязательно одно и то же лицо, но сердце уже хочет достроить этот миф и поверить в него, ведь будет слишком красиво, если мир дважды посылает мне одного и того же человека, чтобы вправить мозги. А может, она и вовсе – мой ангел-хранитель? Я снова улыбаюсь, и обида на Кудряшку, не пожелавшую продолжить со мной общение, испаряется. Независимо от того, была ли она Женей или нет, невозможно отрицать, что Вселенная посылает мне поддержку в виде таких людей. Даже потеряв всех друзей и работу, которая десять лет составляла центр моей жизни, я не осталась одна со своей бедой, а нашла заботу в случайном человеке. Поднимаю к глазам руку и смотрю на кольцо, так идеально севшее на мой четвертый палец. Уже даже не хочется его снимать. Пусть Кудряшка и не задержится в моей жизни, но ощущение того, что я не одна, останется со мной навсегда благодаря ее подарку. Опускаю руку и фокусируюсь, наконец, на картине за окном. Мимо медленно проезжает огромный синий самолет с мигающей лампочкой, сопровождаемый какими-то смешными машинками, похожими на обрубленные автобусы. Интересно, что в них? Для багажа они маловаты. Может, питание на борт? Слева припарковано несколько самолетов, вокруг которых не наблюдается признаков жизни. Зато справа виднеются полосы, и там происходит много активности. Я разворачиваюсь вправо и неспешно двигаюсь в ту сторону. Вдалеке тянется караван из нескольких самолетиков цвета лайма – они такие вырвиглазно-кислотные, что их видно с большого расстояния. То тут, то там попадаются отдельно катающиеся трапы, автобусы для пассажиров и разная аэродромная техника. А на взлетно-посадочную полосу выруливает белоснежный красавец-самолет, напоминающий альбатроса: гордый, уверенный, мощный. Какое-то время он держится на прежней скорости, а затем разгоняется, задирает нос и поднимается в воздух так плавно и грациозно, что я едва успеваю засечь момент, когда шасси отрываются от земли. Пара секунд, я только моргнула пару раз, а белый самолет уже парит в воздухе, поднимаясь все выше и выше, и довольно скоро исчезает из поля зрения, зарывшись в облака. Я растроганно улыбаюсь, чувствуя прилив воодушевления и надежды – эмоций, от которых в аэропорту все-таки не спрятаться! Медленным шагом прохожу дальше, выглядывая, не появится ли на полосе еще самолет, и внезапно замечаю небольшие буквы на оконном стекле. "Время взлетать", – гласит наклейка, и я достаю телефон, чтобы сфотографировать очередное подбадривающее послание от Вселенной. Правда, у телефона для меня свое послание: пришло оповещение с сайта по поиску работы. Забыв про наклейку, дрожащими пальцами открываю сайт и, не веря своим глазам, читаю, что больница с известным гнойным отделением приглашает меня на собеседование. Промаргиваюсь и заставляю себя перечитать сообщение, чтобы убедиться, что мне это не кажется. Но нет, видимо, 10 лет в клинике в моем резюме смотрятся неплохо, и меня и впрямь позвали на встречу. Быстро пишу в ответ, что вернусь из отпуска через неделю, и убираю телефон, не в силах стереть с лица глупую улыбку. Что, вот так просто? А почему, Марин, ты не могла это сделать три месяца назад?! Нет, останавливаю я своего вечно недовольного внутреннего критика. Иногда на то, чтобы совершить действие на десять минут, нужна подготовка длиною в месяцы. Значит, что-то внутри должно было созреть, а может, мне нужна была Кудряшка, которая помогла бы взглянуть на ситуацию со стороны и понять, что нельзя и дальше так тухнуть и губить себя. Я прохожу к рядам кресел, которые потихоньку заполняются пассажирами, и выбираю себе место. До посадки еще сорок минут, так что лучше проведу их в комфорте. Закидываю ногу на ногу, обхватываю себя руками, следя за тем чтобы не помять паспорт и посадочный в большом кармане толстовки, накидываю на голову капюшон и отрубаюсь, сама не понимая, как. Просыпаюсь я от того, что какой-то мужчина аккуратно похлопывает меня по плечу: — Простите, вы летите в Анталью? Посадка давно идет. Я разлепляю глаза, неловко благодарю его и суетливо поворачиваюсь в кресле, пытаясь достать посадочный из кармана толстовки и одновременно найти глазами часы где-нибудь на стене. Сколько времени?! Я пропустила рейс?! Не проснувшись до конца, достаю паспорт и второпях тяну из его середины посадочный талон. Паспорт падает на пол с громким шлепком, раскрываясь, но меня, прежде всего, волнует время в талоне: "Посадка до: 09.15". Перевожу взгляд на огромные часы под потолком – 9.00. Слава богу! Облегченно выдыхаю и поднимаюсь, подбирая паспорт, как вдруг кое-что заставляет меня замереть. На страницу с информацией о дате выдачи документа приклеен плотный стикер, исписанный мелким убористым почерком. "Спасибо за записку, начальник отпустил меня в больницу! Еду сейчас же, хотела только тебя благополучно оформить на рейс. xD "Ни в жопу куушинчик" – так говорил всего один человек, которого я встречала. Лагерь "Ветер", 2009 г., студентка медицинского. Мы выиграли забег. Это же была ты? =) Если ты, приходи 15 июня на гонку в Беговой парк. Я буду в команде "Погоны". Прости, соцсети / тел. дать пока не могу, запрещено по работе. Приходи в парк, угощу тебя кофе – на сей раз нормальным, обещаю! xD Классного отдыха! Женя." Я закрываю паспорт и медленно иду в сторону очереди к моему гейту, улыбаясь так широко, как еще ни разу за сегодняшний день. Болтовня пассажиров, высокие нотки детских голосов, звонки мобильных телефонов и даже перекрывающие все это аэропортовские объявления уходят на второй план. Глаз невольно выхватывает в окне еще один самолет, выруливающий на взлетно-посадочную, и сердце в груди начинает биться чаще, словно тоже готовясь воспарить от радости. Наверное, для кого-то аэропорт – банальность и часть ежедневной рутины. Например, для девушки, которая приходит сюда день за днем, переодевается в форму с погонами, подкрашивает глаза и садится штамповать паспорта бесконечного числа людей, на каждого из которых уйдет всего по несколько минут. Возможно, для нее более ярким впечатлением станет гонка, где придется переносить лыжи с одного конца леса на другой. Но для меня аэропорт снова подтвердил свой статус места рождения надежды, свободы и, кто знает, может, даже настоящей дружбы. Значит, Женя. Значит, пятнадцатого июня в Беговом парке. Я там буду, Жень.