«Цепочка нелепых совпадений»

Ангелина ненавидела себя за то, что плачет из-за мужика, который её не уважает, который считает, что расстаться по смс это нормально.  Слёзы падали в кружку с остывшим чаем, одна за одной, тяжёлые, солёные, совсем не такие красивые, как в кино. В кино героини плачут крупными бриллиантовыми каплями, шмыгают носиком и выглядят трогательно. Геля плакала как ребёнок: с покрасневшим носом, размазанной тушью (хотя клялась себе больше не краситься дома), с противным всхлипом, от которого сжималось горло. На экране телефона застыло сообщение. Белое поле, серые буквы. Такие бездушные, что хотелось разбить экран. «Ты слишком сложная, Гель. Мне нужна попроще.» Она перечитала это уже раз двадцать. Сначала с тупой болью. Потом с удивлением как так можно написать человеку, с которым спал? Потом с холодной яростью. А теперь снова с болью, потому что ярость иссякла, оставив после себя пустоту. – Иди нахуй, – сказала она вслух, выключая экран телефона. Голос прозвучал хрипло от слёз и от того, что она давно не разговаривала с людьми. Вчера был единственный звонок от мастера маникюра, которая перенесла запись. Позавчера – сообщение от Вадима с вопросом «ты чего такая кислая». И вот сегодня – это. Вадим. Парень, с которым она встречалась три месяца. Три месяца смешной срок для обычных людей. Для Гели почти рекорд. Она вообще редко подпускала к себе мужчин после всего, что случилось. Но Вадим казался другим. Спокойным. Не навязчивым. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не требовал рассказывать о прошлом. Геля подумала: «Может, на этот раз получится». Получилось? Получилось вот это сообщение. «Сложная». Что это вообще значит? Слишком много думаешь? Слишком много чувствуешь? Слишком много хочешь? Она никогда не просила у него денег (хотя он зарабатывал неплохо, работая менеджером в автосалоне). Она не устраивала сцен ревности. Она не требовала внимания 24/7. Чего же такого сложного? Она сидела на кухне в пижаме с единорогом. Дурацкая пижама, мягкая, розовая, с капюшоном, на котором вышиты уши и золотой рог. Геля купила её в прошлом году на распродаже, когда было особенно паршиво. Ей тогда казалось, что если надеть что-то смешное и детское, то и на душе станет легче. Не стало. Но пижама осталась. И сейчас, глядя на своё отражение в тёмном окне, она видела странное существо: маленькую, хрупкую фигурку, почти подростка, с огромными глазами на бледном лице. Она поджала ноги под себя, они всё равно не доставали до пола, барный стул был слишком высоким для неё, как и весь этот мир. Ангелине часто говорили, что она выглядит на пятнадцать, именно в пятнадцать с ней случилось то, о чём она старалась не думать по ночам. Но сейчас, когда горло сжималось от обиды, мысли сами полезли наружу. Воспоминание пришло не картинкой, а ощущением, липким страхом, который невозможно стряхнуть. Ей пятнадцать, она идёт по тёмной улице после школы. Осень, слякоть. Один поворот не туда, один неправильный выбор и вот уже чужие руки на её теле, чужой запах перегара, чужой голос, который говорит: «Молчи, и всё будет хорошо». Она молчала. Долго. Год, наверное. Не рассказывала ни матери (которой не было), ни отцу (которого не было). А потом в семнадцать она решила, что раз её тело уже украли один раз, то она хотя бы будет получать за это деньги. Эскорт. Дорогой, сняла квартиру в центре, клиенты с хорошими машинами. Она думала, что контролирует ситуацию. Что она сама выбирает, с кем и когда. Что это её месть тому миру, который её не защитил. Глупость. Как же это было глупо. Геля мотнула головой, отгоняя прошлое. Не сейчас. Сегодня она плачет из-за Вадима, а не из-за того, что было. Вадим просто мудак. Обычный мужик, который испугался её прямоты. «Ты слишком прямая, Гель», говорил он. «Ты не умеешь притворяться». А зачем притворяться? Она и так в жизни такая же, как на экране, если бы её снимали скрытой камерой. Не умеет льстить, не умеет терпеть скряжничество (а Вадим однажды предложил разделить счёт за кофе на двоих – шестьдесят рублей, серьёзно?), не умеет молчать, когда что-то не так. Может, это и есть «сложная»? Она посмотрела на кружку. Чай давно остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Кружка была с надписью «Лучшая бабушка», единственное, что осталось от бабушки, кроме старой шкатулки и чувства, что кто-то в этом мире её действительно любил. Бабушка умерла, когда Геля училась в седьмом классе. Сердце. Скорая приехала быстро, но не успела. Геля тогда впервые в жизни закричала так, что соседи вызвали полицию, решив, что кого-то убивают. Убивали часть её самой. Она поставила кружку на стол, обхватила колени руками и уставилась в стену. На стене висела единственная картина, репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога, которую она купила в Икее за четыреста рублей. Вихри неба, яркие пятна. Геля любила эту картину, потому что в ней было движение. Даже когда всё замирало, на холсте продолжал кружиться ветер. – Так, – сказала она себе вслух. – Хватит ныть. Она решила: надо сделать что-то хорошее для себя. То, чего никто не сделает. Цветы. Да, цветы. Она достала телефон, снова включила, игнорируя сообщение от Вадима, открыла приложение доставки и заказала букет. Пионы? Нет. Она не любила пионы. Их дарил бывший, который оказался козлом. Тот дарил пионы на каждый день рождения, на каждое Восьмое марта, на каждое Четырнадцатое февраля. Геля говорила: «Я люблю лилии». Он кивал и на следующий праздник снова приносил пионы. Потому что ему было удобно. Потому что он не слышал. Геля выбрала лилии. Белые, длинные, с тонким запахом, который напоминал ей о чём-то чистом. В открытке написала: «Ты достойна лучшего». Потому что никто другой не скажет. Потому что она действительно достойна. Даже если сама в это не верит. Заказ оформили быстро. Доставка через час. Геля вздохнула, встала с табурета, подошла к зеркалу в прихожей. На себя смотреть не хотелось. Красные глаза, распухший нос, волосы торчат в разные стороны. Она давно не красилась, зачем, если никуда не выходить? Но сейчас, ради цветов, которые принесёт незнакомый курьер, можно было бы хотя бы умыться. Она умылась холодной водой. Стало легче. Потом налила новый чай, горячий, с бергамотом. Села ждать. Звонок в дверь раздался ровно через пятьдесят три минуты. Геля отметила это краем сознания, она всегда замечала цифры, время, мелочи. Это осталось с тех пор, когда нужно было точно знать, сколько минут осталось до конца встречи с клиентом. Она открыла дверь и застыла. На пороге стояла девушка. Высокая. Спортивное, поджарое тело, которое угадывалось даже под свободной курткой-Аляской. Короткие светлые волосы, стянутые в тугой хвостик на затылке. Лицо с мягкими чертами, тонкие губы, скулы высокие, но всё портил (или дополнял?) взгляд. Серые глаза, холодные как зимнее небо. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только усталость и какая-то скрытая сила, как у человека, который привык смотреть в лицо опасности. Татуировки. Геля заметила их сразу: на пальцах какие-то символы, на запястье тонкая вязь. А из-под штанины джинсов выглядывал кусочек каких-то линий. И ещё пирсинг: несколько на ушах, в ноздре, и язык… Господи, у неё раздвоенный язык. Геля заметила это, когда девушка нервно облизнула губы, машинально. В руках у высокой был букет. Пышный, яркий. Пионы. Пионы. Блядь. Геля не любила пионы. Но сейчас не это было важно. Сейчас в её голове щёлкнуло что-то. Обида, усталость, желание сделать больно хоть кому-то, потому что ей было больно. Вадим не получит её слёз. Но этот курьер, случайный человек, получит всё. – Передай этому уебану, – выпалила она, выхватывая букет из рук опешившей девушки, – что я сплю с его братом! И швырнула цветы в стену. Пионы ударились о бетон с глухим стуком, разлетелись по полу. Лепестки посыпались на линолеум, словно розовый снег. Один стебель переломился пополам. Геля тяжело дышала, чувствуя, как внутри поднимается что-то ещё, не только злость, но и дикий стыд за то, что она только что сделала. Этот человек не виноват. Курьер просто принёс заказ. Высокая девушка не двигалась. Она стояла на пороге, опустив руки по швам, и смотрела на Гелю. Не испуганно. Не зло. А с каким-то странным выражением, будто оценивала, взвешивала. Её серые глаза скользнули по лицу Гели, по красным глазам, по распухшему носу, по дрожащим губам. И в них мелькнуло что-то тёплое. Совсем чуть-чуть. На секунду. – Он очень переживает, – сказала девушка ровным, спокойным голосом. – И просил передать ключи от квартиры. Геля замерла. – Ключи? Какие ключи? Девушка полезла в карман куртки и вытащила связку. Обычные ключи — два дверных, один от почтового ящика, и брелок в виде гири. Железная гиря, маленькая, забавная. – От квартиры, – повторила блондинка. – Которая в ипотеке, но это неважно. Держи. И протянула связку. Геля машинально взяла. Металл приятно охладил ладонь. Она посмотрела на ключи, потом на курьера, потом на разбросанные цветы. В голове был полный хаос. Она не заказывала ключи. У неё нет квартиры в ипотеке. И у Вадима нет брата. Вообще никакого брата, она проверяла, в соцсетях, через общих знакомых. Он единственный сын у мамы-пенсионерки. – Его брата зовут… – начала Геля, пытаясь придумать имя на ходу, но высокая её перебила: – Саша. Саша работает ветеринаром. Лечит хомяков. Очень эмоциональный. – Понятно, – протянула Геля. Она смотрела на эту странную девушку с раздвоенным языком и бритыми висками, которая с невозмутимостью профессионального игрока в покер врала про брата-ветеринара. И впервые за последние несколько часов Геля почувствовала не боль и не злость. Она почувствовала что-то другое. Любопытство. Чистое, незамутнённое любопытство. Кто эта женщина? Почему она врёт так убедительно? И главное зачем? – Заходи, – сказала Геля. – Раз уж ты принесла ключи. Будешь чай? Гостья замялась. Её плечи чуть напряглись, видимо, она не ожидала такого поворота. Она обвела взглядом прихожую: дешёвый коврик, сломанную вешалку, старые кроссовки. Потом посмотрела на Гелю, на её пижаму с единорогом, на её босые ноги с фиолетовыми ногтями (лак облупился неделю назад), на её хрупкую фигуру. И, видимо, приняла какое-то решение. – Ладно, – сказала она и перешагнула порог. – Но чай я сама заварю. Не доверяю чужим людям кипяток. Она стянула куртку. Под ней оказалась простая чёрная футболка, обтягивающая спортивные плечи и рельефные руки. Татуировки стали видны лучше, они выглядели не как украшение, а как броня. Каждая линия говорила: «Не подходи. Я кусаюсь». Но что-то в этой девушке было не так. Геля, которая за свою жизнь повидала сотни людей (клиентов, сутенёров, случайных попутчиков) умела читать защитные механизмы. И она видела: под этой бронёй прячется кто-то очень ранимый. Такой же, как она сама. Только упакованный в другие мышцы. – Меня зовут Кира, – бросила высокая, проходя на кухню. Она двигалась бесшумно, по-кошачьи, хотя в её теле чувствовалась огромная сила. – А ты, получается, та самая… – Геля, – ответила та. – Ангелина. Но не называй меня полностью, а то почувствую себя на собеседовании. Кира хмыкнула. Она нашла чайник (он стоял на видном месте, красный, с облезшей краской), налила воды, включила. Достала из шкафа две кружки, не спрашивая, где что лежит, просто открыла первый ящик. Геля заметила, что движения у неё чёткие, отточенные. Спортсменка. Точно. – Ты не похожа на курьера, – сказала Геля, садясь на табурет и наблюдая за гостьей. – А ты не похожа на ту, кто спит с братом своего бывшего, – парировала Кира, засыпая заварку в кружки. – Чай какой? Бергамот, чувствую запах. – Чайный сноб, да? – усмехнулась Геля. – Да, бергамот. А ещё есть мята, но она прошлогодняя. – Бергамот нормально. Они замолчали. Кира ждала, пока закипит чайник. Геля рассматривала её. Серые глаза, короткие волосы, пирсинг. И язык раздвоенный, как у змеи. Геля никогда не видела такого вживую. Ей стало жутковато и одновременно интересно. Она вспомнила, что такие языки делают для оральных утех, слышала от девчонок в эскорте. Но сейчас, глядя на Киру, она поняла, что это не про секс. Это про защиту. Про желание быть другим. Страшным. Таким, кого не тронут. – Я не курьер, – вдруг сказала Кира, не оборачиваясь. Чайник закипел, она залила кипяток в кружки. – Я дизайнер интерьеров. Просто помогала подруге сделать сюрприз её новой девушке. Перепутала этаж. Геля моргнула. – Ты перепутала этаж? – Случайно. Кнопку не ту нажала в лифте. Двадцать четвёртый вместо сорок второго. И фамилия на бланке твоя. Но цветы не тебе. Точнее, не только тебе. Они были для… – Кира запнулась. – Ладно, это потом. – А ключи? – От квартиры моей подруги. Она просила передать соседу. Я вообще не должна была их доставать. Но когда ты швырнула цветы и заорала про брата… – Кира пожала плечами. – Я решила подыграть. Не знаю зачем. Импульс. – Импульс, – повторила Геля. Она взяла кружку, поднесла к губам. Горячо. – Ты странная. – Я знаю. – И пиздишь безбожно. – Только когда это безопасно. Геля посмотрела на неё поверх кружки. Пар от чая поднимался к лицу, щекотал ресницы. Она вдруг подумала: «А ведь она могла просто уйти. Сказать «извините, ошиблась» и уйти. Но она осталась. И начала врать. Почему?» – А ты, – спросила Геля, – почему не ушла? Когда я цветы швырнула. Любой нормальный человек развернулся бы и съебался. Кира помолчала. Она села напротив, положив локти на стол. – Потому что ты плакала, – сказала она наконец. – У тебя глаза красные.  А потом швырнула цветы, хотя они твои. Ты хотела сделать больно не мне. Ты хотела сделать больно себе. Геля замерла. Никто никогда так прямо не говорил ей правду. Никто не смотрел в самую суть. Клиентам было плевать, сутенёры врали, бывшие мужчины не замечали. А эта незнакомка за пять минут раскусила её. Они смотрели друг на друга. Чай остывал. Где-то за окном шумел город, далёкий, равнодушный. А здесь, на двадцать четвёртом этаже, в маленькой студии с обоями в цветочек (Геля не выбирала, просто не переклеивала), пахло бергамотом и одиночеством. И вдруг это одиночество перестало быть таким густым. Геля открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, может быть, спасибо, может быть, как тебя на самом деле зовут, но не успела. В дверь забарабанили. Три резких удара, от которых задребезжала посуда в шкафу. Потом голос, низкий, с хрипотцой, который Геля узнала бы из тысячи. – Геля! Открой, сука! Я знаю, ты там! Я видел в окно, как к тебе кто-то зашёл! Вадим. Геля побелела. Кровь отхлынула от лица так быстро, что закружилась голова. Она посмотрела на дверь, хлипкую, межкомнатную, с дешёвым замком. У Вадима был ключ. Она забыла поменять замок после расставания. Глупая, беспечная дура. – Он вернулся, – прошептала она. – У него есть ключи. Кира уже не сидела. Она вскочила, и в её движениях появилась та самая животная готовность, которую Геля видела только у спортсменов высокого уровня. Плечи распрямились, подбородок вздёрнулся, кулаки сжались. Но глаза остались холодными, такими холодными, что Геле стало легче. Рядом с этой девушкой не страшно. – Иди на балкон, – скомандовала Кира. – Что? Это мой дом! – Пиздуй на балкон, еб твою мать! – рявкнула Кира, и в её голосе было столько силы, что Геля подчинилась без спора. Она соскочила с табурета и метнулась к балконной двери. Пальцы дрожали, когда она отодвигала защёлку. Стеклянная дверь открылась с тихим скрипом. Геля выскочила на балкон и захлопнула её за собой. Осталась снаружи, прижавшись спиной к холодной стене, и замерла. Сквозь стекло она видела, что происходит в квартире. Входная дверь распахнулась. Вадим влетел внутрь, красный, потный, с вздувшейся веной на лбу. Он был крупным мужчиной, под метр девяносто, с широкими плечами, бывший ММАшник, не вышел в профи, но руки ставил серьёзно. Сейчас он был опасен. Не потому что хотел ударить (хотя и это возможно), а потому что не контролировал себя. В его глазах горело что-то дикое – смесь ревности, обиды и алкоголя. Геля уловила запах перегара даже через стекло. – Где она? – заорал Вадим. Кира стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. Она была ниже его на полголовы, но смотрела сверху вниз. Буквально. Она так запрокинула подбородок, будто он был букашкой. Её поза, расслабленная, почти скучающая, говорила: «Ты мне не страшен». – Вы к кому? – спросила она ледяным тоном. Никакого страха. Никакой дрожи. – К той, что живёт здесь! К Ангелине! – Вадим дышал тяжело, его кулаки сжимались и разжимались. – Ты кто? – Двоюродная сестра. Приехала из Тюмени. А вы, простите, кто? – Я… я её парень. – Парень? – Кира изогнула бровь. – Интересно. Потому что она мне рассказывала, что парня у неё нет. Есть только один бывший, который её заёбывает. Это не вы, случайно? Вадим замялся. На секунду в его глазах мелькнула растерянность, он явно не ожидал, что наткнётся на кого-то, кто не испугается. Обычно женщины боялись его размера, его голоса, его кулаков. А эта стояла и улыбалась. Не улыбалась даже. Скалилась. – Это…, – начал он и вдруг перешёл на родной язык, видимо, от волнения. – Я просто хочу поговорить. – Не говорите на языках, которых я не знаю, – отрезала Кира. – И уходите. Пока я не вызвала полицию. – Да кто ты такая, чтобы мне указывать? – взорвался Вадим и сделал шаг вперёд. Кира не отступила. Она даже не моргнула. Только чуть сместила центр тяжести, профессиональная стойка, готовая к удару. – Я тот человек, который в двенадцать лет поставил на место взрослую женщину с кочергой, – тихо сказала она. – И с тех пор никому не позволял на себя орать. Ещё шаг и я забуду, что я воспитанная. Повисла тишина. Напряжение можно было резать ножом. Геля на балконе задержала дыхание. Она видела, как дрожит рука Вадима. Как сжимаются кулаки Киры. Как её серые глаза стали совсем белыми, нет, не белыми, а стальными. Как будто в них отразилась вся её жизнь: спорт, победы, травмы, мать, которую она остановила, депрессия, от которой она сбежала в татуировки и пирсинг. Вадим сдал первым. – Ладно, – бросил он, разворачиваясь. – Передай ей… передай, что она ещё пожалеет. Шлюха. Он вышел в коридор, громко хлопнул дверью. Шаги затихли вниз по лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда. Геля выдохнула, оказывается, она не дышала всё это время. Ноги подкосились, и она сползла по стене балкона. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли разноцветные круги. Кира открыла балконную дверь. – Всё, ушёл, – сказала она. Потом посмотрела на Гелю, на её дрожащие руки, на слёзы, которые снова потекли по щекам, на эту хрупкую фигурку в пижаме с единорогом. – Ты как? – Нормально, – прошептала Геля. – Я всегда нормально. – Пиздишь. – Да, – выдохнула Геля. – Пизжу. И вдруг она заплакала, по-настоящему, навзрыд, как плачут только очень одинокие люди, которые устали притворяться сильными. Геля не помнила, когда в последний раз плакала при ком-то. Наверное, никогда. Даже в самые тёмные времена, когда после клиента она отмывала ванну от чужой крови (его, не своей, но легче не становилось), когда ломка скручивала тело в узел, когда она лежала на кафельном полу в съёмной квартире и молилась непонятно кому, тогда она не плакала. Слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить. Слёзы означали слабость, а слабость в её мире стоила слишком дорого. Но сейчас слёзы лились сами. Горло сжималось от беззвучных рыданий, плечи тряслись, а из носа текло так отвратительно, что пришлось вытираться рукавом пижамы. Кира стояла рядом. Не уходила. Не говорила «всё будет хорошо», эту фразу Геля ненавидела больше всего. Кто обещает, что всё будет хорошо? Тот, кто не видел, как мир ломает людей. Вместо этого Кира опустилась на корточки, длинные ноги согнулись в коленях, татуировка на ноге напрягся вместе с мышцами, и просто положила руку на плечо Гели. Тяжёлую, мозолистую, горячую. Ладонь спортсменки, привыкшей к штанге и турнику. – Дыши, – сказала Кира. – Просто дыши. Я здесь. Геля попыталась вздохнуть, но воздух застревал в груди, превращаясь в новый всхлип. Она ненавидела себя за это. За то, что выглядит жалкой. За то, что эта незнакомка, красивая, сильная, собранная, видит её такой. – Уходи, – прохрипела Геля. – Не надо на это смотреть. – Нет, – спокойно ответила Кира. – Я сказала съеби! – Геля попыталась оттолкнуть её руку, но у неё не хватило сил. Её кулачок ударил Киру в плечо, и это было похоже на удар котёнка. Кира даже не шелохнулась. – Угомонись, – сказала она без злости. – Я не боюсь слёз. И не боюсь тебя. Плачь, сколько нужно. Я подожду. И она действительно ждала. Сидела на корточках, не двигаясь, не отводя взгляда. Её серые глаза смотрели на Гелю без жалости, жалость убивает, Геля знала это. В них было что-то другое. Понимание. Терпение. Минута. Другая. Третья. Постепенно рыдания стихли, перешли в редкие всхлипы, потом в дрожащее дыхание. Геля вытерла лицо, сначала рукавом, потом ладонями. Тушь размазалась ещё сильнее, она выглядела как панда после аварии. Кира, заметив это, едва заметно улыбнулась уголком губ. – У тебя под глазом чёрное пятно, – сказала она. – Похоже на синяк. – Это тушь, – буркнула Геля. – Знаю. Я шучу. – Не смешно. – Согласна. Повисла пауза. Ветер на балконе стал сильнее, двадцать четвёртый этаж, ветру здесь было раздолье. Он трепал короткие волосы Киры, забирался под футболку, заставлял ёжиться. Геля вдруг заметила, что на Кире только футболка и джинсы, на балконе, в середине октября, когда температура уже опустилась до плюс пяти. Но Кира, казалось, не чувствовала холода. Или привыкла не показывать, что чувствует. – Ты замёрзнешь, – сказала Геля, шмыгая носом. – Я из Нижнего Новгорода, – ответила Кира. – Там зимы жёстче. Это цветочки. – Ты поэтому такая… колючая? Из-за холода? – Хуй его знает. Может быть. А ты поэтому такая хрупкая? Из-за тепла? Геля не знала, что ответить. Она никогда не думала о себе как о «хрупкой», это слово казалось ей обидным, почти оскорбительным. Хрупкая – значит ломающаяся. А она не ломалась. Гнулась, трескалась, но не ломалась. Хотя, может быть, именно это и есть хрупкость, способность трескаться, но оставаться целой. – Я не хрупкая, – сказала она наконец. – Я просто маленькая. – Маленькие часто бывают самыми сильными, – заметила Кира. – Меньше площадь поражения. Геля не ожидала от этой суровой, татуированной девушки такой странной философии. Она хмыкнула, вышло похоже на всхлип, но уже ближе к смеху. – Ты всегда несёшь такую хуйню? – Всегда. Это защитный механизм. – От чего? – От серьёзности. Если слишком долго быть серьёзной, можно окончательно ебнуться. Геля подумала, что в этом есть правда. Она слишком долго была серьёзной. Слишком долго несла свой крест, не позволяя себе расслабиться. И куда это её привело? На балкон, в пижаме с единорогом, с размазанной тушью, рядом с девушкой, которую она впервые видит. Кира молчала. Её рука всё ещё лежала на плече Гели, тёплая, успокаивающая. – Меня изнасиловали в пятнадцать лет. Шла из школы, свернула не в тот двор. Двое. Я даже лиц не запомнила, было темно, и я смотрела в асфальт, чтобы не видеть. Хуесосы. После этого я год молчала. Думала, что сама виновата. Что не надо было надевать короткую юбку. Что не надо было улыбаться мальчику из параллельного класса. Что не надо было вообще рождаться такой… удобной для насилия. Кира сжала её плечо. Сильнее, чем нужно. Но Геля не возражала. – А в семнадцать я решила, – голос Гели стал тише, почти шёпотом, – что раз моё тело уже украли один раз, то я хотя бы буду получать за него деньги. Пошла в эскорт. Дорогой, с квартирой в центре, с клиентами на хороших машинах. Думала, что контролирую ситуацию. Глупо. Глупо, глупо, глупо. Долбоёбка.  Она зажмурилась. Перед глазами встали  мужские лица, разные, но одинаково равнодушные. Руки, которые трогали её там, где не просили. Голоса, которые говорили: «Ты же сама хотела». – Я проработала два года. Потом слезла с этого, но влезла в наркотики. Сначала лёгкие, травка, амфетамин. Потом тяжелее. Думала, если я буду под кайфом, то мне будет всё равно. Не стало всё равно. Стало только хуже. Я чуть не умерла два раза. Первый - передозировка, меня откачали в больнице. Второй - я сама хотела, но не хватило духу. Геля открыла глаза. Она смотрела прямо перед собой, на перила балкона, на город внизу. Огни казались далёкими и ненастоящими. – Потом я завязала. Сама. Легла в реабилитационный центр на три месяца. Вышла и началась новая жизнь. Без наркотиков, без эскорта, без мужчин. Работаю удалённо, контент-менейджер в маленькой компании. Мало платят, но хватает. И вот сейчас… решила попробовать снова. С Вадимом. Думала, может, нормальный. А он оказался таким же уебаном, как все. Она замолчала. Договорила. Ветер стих. Стало очень тихо, слышно было только далёкий гул машин и собственное дыхание. Кира долго не отвечала. Геля уже подумала, что она просто встанет и уйдёт, слишком много правды для одного вечера, слишком тяжело для незнакомки. Но Кира не ушла. Она убрала руку с плеча Гели, села рядом, прямо на бетон, не боясь испачкать джинсы, и заговорила. – Меня зовут Анастасия, – сказала она. –Но я сменила имя на Киру, когда мне было шестнадцать. Хотела стать кем-то другим. Кем-то, кто не боится. – А чего ты боялась? – Матери. Кира произнесла это слово так, будто оно было осколком стекла во рту. – Моя мать пила. Не просто пила, она уходила в запой на недели. И когда она была пьяная, она становилась злой. Очень злой. Она била меня. Била бабушку. Руками, ногами, чем попадя. Однажды она ударила бабушку кочергой, прямо по голове. Бабушка упала, и я подумала, что она умерла. Геля замерла. – Мне было двенадцать, – продолжила Кира. – Я схватила эту кочергу, она была ещё горячая, угли с неё сыпались, и замахнулась на мать. Сказала: «Ещё раз тронешь её - убью». И она… она испугалась. В первый раз в жизни я увидела страх в её глазах. Она отступила, ушла в свою комнату и не выходила три дня. Кира посмотрела на свои руки. На татуировки. На шрамы между пальцами, старые, белые, от порезов или ожогов. – После этого случая Наташа стала пить меньше. Но отношения у нас уже не было. Она меня боялась. А я… я возненавидела себя за то, что подняла руку на родителя. Даже если она это заслужила. В моей голове засело: ты монстр, ты способна на насилие, ты такая же, как она. – Ты не монстр! Ты защищала бабушку. – Я знаю. Но тогда я так не думала. Тогда я решила, что должна стать сильной настолько, чтобы меня никто не мог тронуть. Пошла в спорт. Лыжи,  там нужно терпение и выносливость. Потом тяжёлая атлетика, там нужно быть злой. Я стала злой. Срезала косы, сделала пирсинг, набила татуировки. Я хотела выглядеть страшно. Чтобы никто, ни Наташа, ни мужики, ни кто бы то ни было, не посмел подойти. – И как?  – Не помогло, – усмехнулась Кира. – Всё равно подходят. Всё равно трогают. Но теперь я хотя бы могу ответить. И не боюсь. Она помолчала. – А потом случилась депрессия. Где-то в двадцать лет. Я поняла, что всё, что я строила: спорт, карьера, этот образ «крепкого орешка», не приносит счастья. Я проснулась однажды утром и не захотела вставать. Лежала три дня, смотрела в потолок. Бабушка приносила еду, но я не ела. Думала: зачем? Зачем всё это, если внутри пустота? – И что помогло? – тихо спросила Геля. – Бабушка. Она сказала: «Настя, если ты не можешь жить для себя, живи для меня. Я старая, мне осталось недолго. Не заставляй меня хоронить тебя раньше себя». И я… я встала. Пошла к психиатру, пропила курс антидепрессантов. Не сразу, но стало легче. – А сейчас? – спросила Геля. – Сейчас? – Кира пожала плечами. – Сейчас я держусь. Бывают дни, когда всё валится из рук. Бывают дни, когда я ненавижу себя и весь мир. Но я больше не лежу в кровати по три дня. Я встаю. Иду на тренировку. Работаю. Живу. Она посмотрела на Гелю, прямо, открыто, без защиты. – Знаешь, что я поняла? Что нет никакой «брони». Ни татуировки, ни мышцы, ни пирса не защищают от боли. Защищает только одно - когда рядом есть кто-то, кому не всё равно. Даже если этот кто-то случайная знакомая, которая перепутала этаж. Геля смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Лёд, который она носила в груди много лет, начинал трескаться. – Ты ёбнутая, – повторила Геля, но теперь это прозвучало не как обвинение, а как признание. – Я знаю, – ответила Кира. – Я тоже ёбнутая. – Значит, мы друг друга стоим. Они сидели на балконе, две девушки с разбитыми судьбами, и ветер уже не казался таким холодным. Геля вдруг заметила, что перестала дрожать. Может быть, от того, что Кира всё ещё сидела рядом. Может быть, от того, что слова, сказанные вслух, потеряли свою страшную силу. А потом Геля посмотрела на связку ключей, которую всё ещё сжимала в руке, и расхохоталась. Сначала тихо, потом громче, заливисто, запрокидывая голову. – Что? – удивилась Кира. – Ключи! – выдохнула Геля сквозь смех. – Я держу ключи от чужой квартиры! И цветы, которые я швырнула в стену, вообще не мои! И ты не курьер! И никакого брата-ветеринара не существует! – Существует, – серьёзно сказала Кира. – Просто он не брат твоего бывшего. Он вообще не брат ничьего бывшего. Он просто Саша, ветеринар, которого я знаю. Лечит хомяков. Очень эмоциональный. Геля засмеялась ещё громче. Слёзы, которые были минуту назад, горькие, солёные, сменились другими. Слезами облегчения. Истерического, абсурдного счастья от того, что мир настолько нелеп, что в нём можно перепутать этаж, получить ключи от чужой квартиры и влюбиться (нет, не влюбиться, что ты, просто заинтересоваться) в девушку с раздвоенным языком. – Это самый абсурдный день в моей жизни, – сказала Геля, вытирая глаза. – А у меня, между прочим, был период, когда меня пытались продать в рабство в Дубае. – Что, прости? – Кира вытаращила глаза. – Серьёзно. Один клиент из эскорта предложил мне «работу мечты» в ОАЭ. Я согласилась, прилетела, а там… ну, короче, не работа мечты. Спряталась в туалете самолёта на шесть часов. Сказала стюардессе, что меня похитили. Прилетели, полиция, разбирательства. В итоге я вернулась, а клиент сел. Кира смотрела на неё с восхищением и ужасом одновременно. – Ты реально боец, – сказала она. – Я девочка, – поправила Геля, убирая волосы с лица. – Которая умеет выживать. Это разные вещи. Она встал, ноги затекли, пришлось опереться о перила. Протянула руку Кире. – Пошли внутрь. Тут холодно, а ты в одной футболке. Я не хочу, чтобы моя новая знакомая заболела пневмонией. Кира взяла её руку, маленькую, хрупкую, с короткими ногтями и старыми шрамами на запястьях. Пальцы Гели утонули в её ладони. Кира поднялась, и они вместе вошли в квартиру. Внутри было тепло. И пахло бергамотом, и разбросанными пионами, и ещё чем-то, надеждой, наверное. Геля достала из холодильника бутылку вина. Дешёвого, кислого, купленного на распродаже. Но другого не было. – Из какой кружки будешь? – спросила она, показывая бутылку. – Я не пью. –  А я не спрашиваю пьешь ты или нет, я спрашиваю про кружку. Кира вздохнула и кивнула. Геля налила вино в две кружки - одну с надписью «Лучшая бабушка», другую с треснувшей ручкой. Подала Кире. Чокнулись. – За нелепые совпадения, – сказала Геля. – За то, чтобы они заканчивались хорошо, – добавила Кира. Выпили. Вино действительно оказалось ужасным, кислым, с привкусом спирта. Но Геля не жаловалась. В конце концов, она пила и хуже. Намного хуже. Они сели за стол. На полу всё ещё валялись пионы. Геля посмотрела на них, потом на Киру, потом снова на пионы. – Не люблю пионы. Хорошо , что цветы не мои. – Не твои. Они были для моей подруги. Её новая девушка твоя сводная сестра. – Что?! – Я же говорю, я перепутала всё, что можно. Цветы заказывала моя подруга Лена для своей девушки. А девушку Лены зовут… ну, неважно. Но фамилия у неё такая же, как у тебя. И адрес тот же дом, другой этаж. Я просто нажала не ту кнопку в лифте. – Это… это просто… я даже слов не подберу. Сегодня утром я проснулась с мыслью, что меня бросил мудак. А сейчас я сижу на кухне с девушкой, которая принесла мне ключи от квартиры моей сестры по фамилии, и пью дешёвое вино из кружки «Лучшая бабушка». – Жизнь странная штука, – философски заметила Кира. – Ты даже не представляешь насколько. Они допили вино. Кира налила себе и Геле ещё. Говорили о всякой ерунде: о фильмах, которые смотрели, о книгах, которые читали, о городе, который спал за окном. Геля узнала, что Кира обожает готовить и ненавидит фэнтези. Кира узнала, что Геля коллекционирует кружки и не умеет плавать. Их разговор перетекал легко, без напряжения. Будто они знали друг друга сто лет. Будто не было этого дурацкого знакомства через швыряние цветов и фальшивые ключи. Потом Геля, уже слегка пьяная вдруг сказала: – Твой бывший уебан. – Вадим не мой бывший, а твой, – поправила Кира. – Пусть, всё равно уебан. Но его брат существует. – Какой брат? – Ну, тот, с которым я сплю. Помнишь, я сказала тебе курьеру, что сплю с братом бывшего. Так вот, у Вадима нет брата. Но у меня есть знакомый таксист. Его зовут Серёжа. Он симпатичный, не скряга, и у него есть брат. Так что если ты хочешь… Кира поставила кружку на стол. Посмотрела на Гелю, на её хрупкие плечи, на огромные глаза, в которых застыла такая же боль, как у самой Киры, на шрамы на запястьях, на пижаму с единорогом. И сказала тихо, но твёрдо: – А если я не хочу знакомиться с братом? Тишина затянулась. Слышно было, как тикают часы с барахолки, всегда спешащие на десять минут. Как капает вода в раковине. Как бьётся сердце, чьё именно, непонятно. Геля покраснела. Сначала кончики ушей, потом щёки, потом шея, потом ключицы. Даже плечи стали розовыми. – А с кем ты хочешь знакомиться? – спросила она, и её голос вдруг стал совсем тонким, как у подростка. Кира молчала целую вечность. Она смотрела на Гелю, и в её серых глазах что-то менялось, лёд трескался, отступал, уступая место чему-то тёплому, живому, давно забытому. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Гели своей. – С тобой, – сказала Кира. – Я хочу познакомиться с тобой. Геля не заплакала. Нет. Она улыбнулась, той самой улыбкой, которую прятала годами, потому что некому было её дарить. – Приятно познакомиться, – сказала она. – Я Ангелина. Но лучше Геля. – А я Кира. Бывшая Настя. Спортсменка, дизайнер, профессиональный курьер по ошибке. – И выдумщица братьев-ветеринаров. – И это тоже. Их пальцы переплелись на столе. Горячая ладонь Киры, мозолистая, с татуировками, и холодная ладонь Гели, маленькая, с бледными шрамами. Они сидели так, не двигаясь, и смотрели друг на друга.  На полу всё ещё валялись пионы. Один, самый живучий, лежал на боку, придавленный стеблем. Но даже в таком положении он медленно раскрывал лепестки к вечернему солнцу, которое уже почти скрылось за горизонтом. За окном зажигались фонари. Кто-то внизу сигналил, кто-то смеялся, кто-то ругался. Мир продолжал быть абсурдным, жестоким и нелепым. Но сейчас, в этой маленькой студии на двадцать четвёртом этаже, пахло ванилью, вином, бергамотом и ещё чем-то. Надеждой. Кажется, это была она. Надеждой. Которая иногда приходит в самый неожиданный момент. Например, когда перепутаешь этаж.