никаких поцелуев, никаких признаний

никаких поцелуев, признаний, обещаний, соитий душ и тел. у них — касания, недомолвки, намёки. взгляды.  случайности.       шасту привычно утыкаться макушкой — кудрявой или остриженной — в грудную клетку арса, цепляясь за плечи, сотрясаясь и сотрясая хохотом. арсению совсем не внутриёкающе от каждого из таких неожиданных прикосновений, совсем не необходимо после приступообразного акта веселья мелькать взглядом в волю/поза/сережу/стаса/оксану/дрона/воображаемые небеса.       совсем не. он делает это из привычки к привычке.        по той же привычке антон иногда приносит ему кофе — без сахара и без причины.       это тактильное смеховство настолько обыдено, что делает любую из возможностей определения «их» равношрёдингеровской.       у арса щемит внутренности — да и внешности — почти каждый, когда слышит об ире, раз.  он жадно-пьяно рассказывает оксане, позу, полуспящему серёже и шасту абстрактное много — фактическое ничего. многословно, не скромно на лирические отступления, водит их по карте своего прошедшего — прошедшего, потому что “прошлое” слишком пошло. о девушках, драках, родителях и актёрстве.        а потом совсем по-мэрисьюшному остаётся со стереотипно курящим на балконе антоном дышать свежим дымом, оперевшись на оконную раму, ловить шастунские поглядки, выборочно улыбаясь.       — хм? — шаст предлагает ему обёрнутую в бумагу смерть, если верить буквам на пачке. свою, уже омикробленную и облапанную палочку смерти. конечно арс соглашается. почему бы и нет.       — мх, — и магнитно тянут/ся никотином. неощутимое скольжение мгновения по пальцам. арсений затягивается, углом зрения замечая то ли ухмылку, то ли прикус. заглатывает дым не закашливаясь, вторую затяжку пускает совсем невежливо в сейчас кудряво мальчишеское лицо, перед тем как передать и уже открыто наблюдать за охотным, спешным вдохом. опережая повторный вопрос или жест, сам оказывается ближе к сокомедианту, перенимая дым в обёртке с такого минимального расстояния. локти соприкасаются на вдохах, сердце стучит на выдохах.       вот так смотреть на него неудобно, слишком очевидно, крупномазочно. а вот антон, такой же средневыпивший, мозолит взглядом открыто, пытаясь поймать прозрачно-голубые, хотя в двенадцать-час-сколько-там они такие только наминально. ну или только для него.        колеблющаяся струйка дыма между передачами.       — а.. что там с тем кастингом последним? в комедию который?       — да ничего. уже не перезвонят.       — м, — тачки, машины и вёдра метрах в пятидесяти вниз. рёв и писк моторов, биты помещеннического музла, — чё-то я уже и трезвый какой-то, может ещё?        арс согласительно жмёт плечами, ветер безразлично треплет чёлку и джинсовку, антона сдувает за дверь, сигарета холодно горит в трогательных пальцах.         шастун, он вроде и бытейский до невозможности, а всё равно ровно до той же невозможности и изюмчатый. изюмчатый, наверное этой же бытовушностью, которая слишком тёплая и домашняя, чтобы хоть кому-то не хотеть её себе. по крайней мере арсению сейчас кажется что должно быть именно так.  в этом его тепле хочется раствориться, и не как обычно — кислотой или кислотой; или кислой бренностью, или кислящим сексом, или кислющей ненавистью — а раствориться сахарозаменителем в чае, солнцем сквозь шторы утром и пальцами в отросших у обоих прядях.             хочется, чтобы обнимал крепко и улыбался так принимающе, так восхищённо. хочется шутить, чтобы он смеялся и говорить, чтобы он знал, и слушать, чтобы знать. попова так кроет этой необходимостью тепла, которую шастун заполняет так легко, по-детски честно и полно. арсению бессознательно хочется шастуна себе. только арсений понятия не имеет, что такое долгосрочные отношения — с мужчиной да и вообще. с мужчиной? он принципиально-глобально не ищет «любови», знает что у антона есть ира, не знает привлекают ли антона мужики и иногда, до раздражённых желваков на скулах, не понимает антоновой простоты, наивности, безалаберности — в сущности, тоже детских. в конце концов у антона всё слишком просто, арсений не хочет опускаться до уровня «просто», тянущего за собой «обычно». даже ради тепла.  тусерские звуки вносят шаста и бутылки под скрип двери.       — будешь, — заминка на закрывальный поворот ручки, — докуривать?       попов отрицательно поводит головой и, пропуская такт, тянет догорающую сигарету, минуя руки. антон затягивается, мимолётно касаясь только что облизанными губами подушечек арсеньевых пальцев. тление жжёт кожу, шастов едва-поцелуй — тоже.  арс с необходимым смешком вдавливает окурок в пепельницу.       — слышал про новую часть ласт оф ас? там короче девчонок двух сделали главными персонажами и у нас многие их типа отменяют теперь. да. ну а я поиграл, вроде прикольно, ничего такого. игрушка всё ещё пиздатая. ну теперь ещё пиздатее только.       коньяк пить неприятно. сейчас — нет. но вливать его как топливо внутренней пустоты — идея на четвёрочку с минусом. потому что новая сигарета на двоих передаваемая пьяной резвостью — это приятненько так. лениво опуститься прямо на балконный пол, касаясь плечами — прям то самое «пиздатенько». а потом коленочка арсюши как-то правильно так оказывается под ладонью, и “минус“ случается уже с антошкой.           ленивые «там художники про макеты рассказывают» и «сейчас бы во францию к багетам» точечно добивают все оставшиеся незаданными невопросы.          горячая рука антона антитезит ощущения арса, и нервируя, и возбуждая (любопытство и приязнь, естественно), хотя где тут антитеза зарыта, спрашивается. оба намеренно игнорируют факт касания, или это правда намеренный коньяк?        арс борется с соблазном ляпнуть что-то вроде «если бы «меняй» было универсально рабочей магией, что бы ты поменял» и «я тебе нравлюсь? ведь ты же понимаешь, что нравлюсь?». в итоге размещает свою ладонь на его ладони, которая на его — которая его, а не его — коленке.       — это прям для фанфиков, — усмехается и удерживает руку антона, когда та, возможно непроизвольно, принимает попытку бегства, — успокойся, шаст, нет в этом ничего гейского, — и улыбается так голубо-небесно, что просто готовьте верёвку антоше — для шибари, конечно. арсеньева ладонь холодная на его собственной и от нее кроет. от всего попова кроет нелегально. щёки покрывает огнём.       — а я ничего — шастун моргает завеселенно пару раз и этой своей засэндвиченной рукой спускается по джинсе, по бедру — проверяя, никакой экстравагантщины, — арс, а вот так? и прям глазками в глазки, отвлекаясь на колебания тёмно-реснитчатые.       — а почему ты у меня это спрашиваешь, антошка? — и вот он вроде смеётся так над ним, а вроде это всё так тихо и с придыханием принадежды, что путает до звёздочек-веснушек перед глазами — а хочется, чтоб под пальцами-губами.       ”антошка” всё что может — это пьяно плечами пожать и ладонь убрать, перед тем как рассмеяться легко так, заразительно даже, и произнести это привычно побеждённое, как будто бы журящее, «арс» — и уйти за гремящую весельем дверь.