Пудра

      — Алло?       У Энджина постоянство в непостоянстве. В кричащей ответственности моментов исключительных.       Пуховка, пудра, локон пышного парика. Постоянство в похмелье и отсутствии в памяти хотя бы какого-то конкретного имени. Эта напудренная — последние три месяца, вроде? Всего пару раз. В промежутках была зеленая татуировка, родинка, один раз клыкастая и с ирокезом.       Голова немного болела, а за ржавыми жалюзи еще темно. Энджину не темно. Пудра включила ночник, лежала тонкой подушкой на его груди. Не смотрела —       выжигала на радужке. Без охотников, и слово фазан исчезло вместе с означаемым предметом. Кривой орнамент ждал зарницу, готовя сотканную филигрань. Накинуть и поймать, припудрить, целовать.       Вот только Энджин на сегодня уже нацеловался. С ней — тем более. Может, захочет немного пудры через месяц, два, но эта белая хватка мертвой руки начинала его раздражать. Моментами было даже больно, а боль это не удовольствие, боль не в его вкусе. Он мог иногда, да, бывало. Но обычно всем нравилось. Пудре — тоже.       Она в целом стала его напрягать. Ладно бы просто смотрела, он привык, он красивый и видный. Слово павлин исчезло вместе с означаемым предметом, вместо него появилось слово Энджин с несколькими значениями. Но она уже не просто смотрела.       Она присматривала. Вглядывалась. Ловила. И обожала поля, точнее, конкретное поле — поле его зрения.       А он, признаться, хотел смотреть на вещи, интереснее напудренной шлюхи из борделя-кабаре. Мысленно безвинно добавлял: «Ничего личного».       — Ты так давно не выбирал меня.       (Остальные отказались: «Ничего личного, Энджин». Он уточнял)       (— Я сказала, что оболью им лица кислотой, если согласятся)       — Ты не навещал… я звонила. Алло, алло. Слышал? Я звонила.       — Вот именно, — бросил он слова и ее руки с себя, садясь на кровати. Уже раздражает. Он платил не за разговоры, и хотя обычно был не против светской беседы вне света, в пудре его начинало раздражать то, что обычно не трогало и других не касалось. Ее рыбьи глаза городской идиотки.       — Не сердись… — его бесили трубчатые руки, окольцованные его зубами. Окольцевали его, она прижималась к его спине, накрахмаленная голова на мускулистом плече.       — Это реально было дико, — он взял стакан с прикроватной тумбочки. Холодная вода обожгла горло.       А в прошлый раз: проснулся, блеск от лезвия ножа ударил по глазам. Она над ним, ее кровь — его кровь. Кровавые ожерелья — так интимно. Никаких задних мыслей, просто для удобства. Он не знал, почему не оставил жалобу хозяйке. Пудру бы сразу уволили. Но он просто посмотрел тогда в эти влажные белые глаза и молча ушел. Раздражение, граничащее с отвратительной жалостью, а для нее боль, граничащая с самоубийством.       Улыбка натерта мастикой.       — Ты слышал, раньше был секс по телефону? Могли бы обсудить такую услугу.       — Нет.       — Или, — продолжала она, прижимаясь крепче. — Кто знает, может, ты захотел бы услышать мой голос. Ты ведь говорил, тебе приятно его слышать.       Говорил. Серьезно, он говорил это абсолютно всем, чьего имени не помнил уже спустя пять минут, но только она почему-то считала, что каждое слово Энджина не продиктовано его повышенным желанием приятно провести время.       Она была самой обыкновенной жительницей бездны. Мерзость, ставшая нормой, понятия «рано повзрослела» вымерло точно так же, как фазан и павлин. Не было ничего особенного. но он был для нее особенным. Внимательным.       Ей не нужно было, чтобы ее понимали с полуслова — ей дали договорить. И неважно, что на самом деле Энджин ее даже не слушал.       Она явно была не совсем в порядке, но все же демонстрировала наличие вкуса, раз полностью помешалась на нем. И он ласкал свое эго ее руками и приходил. Непостоянство игриво, непостоянство безопасно. Она обожала его так сильно, и он слепло обожал ее обожание, доходящее до одержимости.       У нее глаза постоянно блестели, и улыбка широкая-широкая, жемчужная, неадекватно-притягательная. Парик как сахарная вата и прелестные слезы — рассыпанная бижутерия. Она признавалась ему в чем-то, наверное, сокровенном. возможно, назвала имя. Как во все предыдущие разы, Энджин ушел. Не расслышал имени.       И в баре, между делом, однажды сказали:       «Спрыгнула»       На пуховку?..       «Насмерть»       Энджин не скучает. По кому? Одной проституткой меньше, одной больше, разницы нет. На руках слишком много грязи, и тень от грехов длинная, как ночь.       Но он касается чокера. Насильная кровь, отныне единственная, подтверждающая ее существование. Его значимость в чьей-то жизни и в чьей-то смерти.       Он тихо спрашивает в пустоту:       «Алло?»