Сталью о сталь

Сталь сталкивается со сталью со звучным, горячащим кровь звоном, с азартом и трепетом битвы. Амброзиус усмехается и делает выпад — Баллистер блокирует и, фыркнув в ответ на немую насмешку, проводит контратаку, однако не успевает всего на долю секунды, и затупленный меч вместо того, чтобы проскользить по кольчуге, пронзает лишь воздух. Сделав шаг в сторону, Амброзиус меняет стойку и готовится к новой атаке — и Баллистер на лету подхватывает новую фигуру их танца клинков и тел. Иногда тренировки — это изнурительная, необходимая рутина, а иногда — захватывающее состязание двух одинаково сильных воинов, ни один из которых не намерен уступать — и ни один не стремится ранить противника. Лишь покрасоваться; лишь доказать мастерство и превзойти не столько партнёра по спаррингу, сколько себя самого. Баллистер бесконечно скучал по их поединкам, и теперь выкладывается на полную каждый раз — стараясь не вспоминать, каково было биться с Голденлойном по-настоящему. Блеск в глазах Амброзиуса, и улыбка на его устах, и движения не смертоносные, а почти что заигрывающие — всё это вытесняет воспоминания, которые Баллистер был бы рад похоронить так глубоко в памяти, как только возможно. И вновь поднимает меч, чтобы сразиться не столько с партнёром, сколько с самим собой. Однако ничто и никогда не исчезает бесследно — не из памяти, так из лишённого сантиментов реального мира уж точно. Маленькая неполадка в механизме — и вот он подводит всего на мгновение, всего на один удар сердца позже взмахивает клинком… …и сталь сталкивается со сталью. Оглушительно. Диссонансно. Больно. Глаза Амброзиуса распахиваются в неподдельном ужасе, как только до него доходит, что произошло. Он резко отступает, меч едва не летит из его рук в пыль тренировочной площадки. Баллистер тоже делает шаг назад, чтобы удержаться после неожиданного столкновения, хватается за руку… за металлический протез. Быстро проверяет, всё ли с ним в порядке, не вылетело ли ничего из пазов и крепко ли держатся все винты. Удостоверившись, что беспокоиться не о чем — и не такую нагрузку он выдерживал — поднимает взгляд на Амброзиуса. С щёк у того, и так бледных, схлынула совершенно вся краска; похоже, он испугался даже больше самого Болдхарта. Испугался, что это произошло снова. Что он это сделал. — Эй, эй, я в норме, — окликает его Баллистер, обращая на него тренировочный меч. Улыбается, стараясь шутливым тоном прорвать сгустившееся вокруг них видение из прошлого. — Тебе нужно постараться получше, чтобы вывести меня из строя. Защищайся, я не нападаю на безоружных. Он замахивается нарочито медленно, чтобы Амброзиус успел прийти в себя и на рефлексах выставить блок. Баллистер уводит клинок в сторону, больше следя не за танцем мечей, а за переменами на лице партнёра — и с облегчением видит, что щёки у того вновь розовеют, разогретые жаром битвы, а на место страха в глазах возвращается былой азарт. И всё равно Болдхарт чувствует, что с этого момента Голденлойн ведёт себя осторожнее, однако не говорит об этом вслух — разговаривает языком атак и уклонений, навязывая всё более и более ожесточённый бой. Под конец они оба, вымотанные и довольные, пожимают руки, прежде чем Амброзиус притягивает Баллистера в объятия. Об инциденте с рукой они больше не говорят. По крайней мере, до тех пор, пока не остаются одни. — Прости, — шепчет Амброзиус, сжимая механические пальцы и поднося их к губам, оставляя мягкие, почти стыдливые поцелуи. — Прости, я такой идиот, я снова… — Тише, — просит Баллистер, приобнимая его. — Не надо. Амброзиус моргает — глаза его блещут теперь от призрака давно пролитых слёз, — и извиняется снова и снова. Не вслух больше — прикосновениями губ к железу. Баллистер не ощущает их тактильно — зато так остро чувствует сердцем. — Всё, всё, — он гладит его по золотистым волосам, пропуская сквозь пальцы второй руки, которая ещё может наслаждаться их мягкостью. — Тебе не нужно извиняться. За то, что случилось тогда, ты уже достаточно извинился. За то, что было сегодня… — он хмыкнул, сам оставляя короткий поцелуй на чужой макушке. — Я уже говорил: этого недостаточно, чтобы вывести меня из строя. Теперь уж точно. Плечи Амброзиуса вздрагивают, как от всхлипа, однако вместо этого Баллистер слышит глубокий вздох и сдавленный смешок, отдающий горечью. Но лучше уж так — со смехом сквозь горечь, — чем растворяться в ней полностью. Однажды смех окончательно сменит горечь, оставив от неё лишь полузабытое, размытое эхо.