Истинный для «беты»

Ким Сону ненавидел зеркала. Точнее, он ненавидел то, что видел в них каждое утро. Себя. Чёрные вьющиеся волосы вечно лезли в глаза, сколько ни откидывай. Белая кожа — слишком бледная, с вечным румянцем на скулах, будто он только что с мороза. Пухлые губы, лисьи глаза. И фигура — издевательство природы: тонкая талия, которую можно обхватить ладонями, длинные стройные ноги, которые он упорно прятал под джинсами, потому что шорты сразу выдавали слишком много. Природа будто специально вылепила идеального омегу, а потом в последний момент передумала — и сунула его под маску беты. Назло. Насмех. — Ненавижу, — пробормотал Сону, откидывая чёлку. Через секунду она упала обратно. Он перевёл взгляд ниже. Руки — красивые, с длинными пальцами, которые Рики называл «пианистическими». Тонкие запястья, где всегда звенели браслеты — несколько штук, потёртых, любимых. Он никогда их не снимал. Они были единственным, что он позволял себе носить без оглядки на чужое мнение. Он стоял перед огромным зеркалом в своей спальне на втором этаже особняка Ким. Комната была слишком большой для одного — но Ким Сокджин, глава строительной империи, считал, что у сыновей должно быть всё лучшее. Даже если один из них не родной ему по крови. Кровать с балдахином — слишком омежья, Сону её терпеть не мог. Отдельная гардеробная, где на вешалках теснились рваные джинсы и элегантные костюмы. Огромное окно с видом на сад — по утрам там всегда пели птицы, будто в их мире вообще не было проблем. Особняк Ким стоял в элитном районе Сеула, за высоким забором, с собственной системой безопасности и прислугой, которая знала всех поимённо. Сокджин отстроил этот дом как крепость — для себя, для своего мужа Ким Джиёна и двоих сыновей. Чонвон был его родным омегой от первого брака. Сону — сыном Джиёна, которого Сокджин усыновил и любил как своего. Никто в доме никогда не делил их на родных и неродных. Кроме самого Сону. Он провёл пальцами по браслетам — тонкая цепочка звякнула о металл — и снова посмотрел в глаза своему отражению. «И всё-таки, — мелькнуло в голове. — Если природа хотела пошутить, у неё получилось слишком хорошо». Он ненавидел зеркала. Но не мог отвести взгляд. Он смотрел в зеркало и видел только то, что спрятал. Сону провёл рукой по волосам, убирая их со лба, но они снова упали. — Почему ты не подстрижёшься? — спросил бы любой нормальный человек. Потому что нравится, — мысленно ответил Сону. Потому что это единственное, что я могу выбирать. Он посмотрел на тумбочку, где стояла маленькая коробочка. Подавители. Две таблетки утром — и можно делать вид, что ты нормальный. Сону взял коробочку, открыл, высыпал две таблетки на ладонь. Белые, маленькие, безликие. Как и он сам для этого мира. «Может, сегодня не буду? — подумал он, чувствуя, как привычная горечь уже подступает к горлу. — Всё равно от них толку...» Он вспомнил тот день. Тринадцать лет. Маленькая ванная комната. Папа Джиён с красными глазами. И его голос — твёрдый, почти чужой: «Я больше не хочу быть омегой. Я буду бетой». Папа тогда плакал. Умолял не принимать поспешных решений. Говорил, что запах может вернуться, что организм восстанавливается. «Подожди, Сону-я, просто подожди...» Но Сону уже всё решил. Он смотрел в глаза человека, который родил его, и чувствовал только пустоту. Потому что внутри уже давно ничего не осталось. Лучше быть бетой, чем бракованным омегой. Лучше вообще не пахнуть, чем чувствовать на себе эти взгляды — жалостливые, брезгливые, любопытные. Лучше быть никем, чем жалким кем-то. Он сунул таблетки обратно в коробочку, закинул в рюкзак — на всякий случай. Выпью в универе. И забыл. «А вдруг когда-нибудь я смогу быть нормальным? — мелькнула шальная мысль, когда он снова посмотрел в зеркало. — Полноценным омегой. С запахом. С правом быть собой». Он закрыл глаза на секунду и представил. Утро. Он просыпается не от будильника, а от собственного запаха — сладкого, тёплого, клубничного латте. Пахнет так, что даже сквозь закрытую дверь слышно. Люди на улице оборачиваются. Не с жалостью — с интересом. С желанием. С уважением. Никто, как в детстве, не шепчет за спиной: «Бедный, он когда-то был омегой, а теперь...» Никто. Сону открыл глаза. В зеркале снова был он — бледный, с тёмными кругами под глазами и браслетами на тонких запястьях. Сказки. Он не верил в сказки. Он натянул сегодняшний наряд — свободную футболку с принтом рок-группы, которую почти не слушал, но рисунок нравился. Рваные джинсы, мягкие от времени. Кеды. Волосы просто взлохматил — и так сойдёт. У него сегодня первая пара — маркетинговая стратегия. Профессор, который повторяет одно и то же из семестра в семестр. Ровный голос, скучные слайды, запах кофе из автомата в коридоре. Обычный день. Обычная жизнь. В которой он — бета. И никто никогда не узнает правду. — Сону-я! — раздался голос снизу. Папа. — Ты не опоздаешь! — Иду! Он схватил рюкзак — чёрный, с потёртостями — и выбежал из комнаты. Спускаться по лестнице особняка Ким было отдельным искусством. Широкая мраморная лестница с коваными перилами вела в холл с огромной люстрой, которая сверкала по утрам как тысяча солнц. Стены были увешаны картинами — настоящими, не репродукциями. Сокджин собирал искусство. На первом этаже пахло кофе и выпечкой — тепло, уютно, по-домашнему. Так пахло всегда, сколько Сону себя помнил. Этот запах был единственной константой в его жизни, которая не менялась. Папа Джиён стоял на кухне — маленький омега с вечно обеспокоенным лицом и лисьим разрезом глаз, такой же Сону получил от него. Он смотрел, как горничная упаковывает Сону ланч, и перебирал пальцами край фартука. Волновался. Всегда волновался. — Ты бы хоть поел? — спросил Джиён, не отрывая глаз от контейнера с рисом. — Пап, мне двадцать, — Сону чмокнул его в щёку, чувствуя под губами гладкую, чуть пахнущую кремом кожу. — Я сам могу решить, когда есть. — Ты сам решаешь, когда пить эту гадость, — тихо сказал Джиён. Голос дрогнул. Сону сделал вид, что не услышал. Он взял с подноса яблоко — красное, блестящее, почти идеальное — и уже хотел выйти, но папа остановил его. — Сону-я... Сону обернулся. Джиён смотрел на него с такой болью, что на секунду стало трудно дышать. Эта боль была всегда — где-то в глубине, на дне глаз. Столько лет, сколько Сону себя помнил. — Ты знаешь, я горжусь тобой, — тихо сказал Джиён. — Тем, что ты открыл своё агентство. Что не хочешь сидеть на шее у отца. Но иногда мне кажется, что ты слишком много на себя берёшь. — Пап, я в порядке, — Сону улыбнулся. Улыбка вышла кривой. Он чувствовал это — как уголки губ не слушаются, как лицо каменеет. «Я в порядке», — повторил он про себя. В который раз. Он не был в порядке. Он не был в порядке уже много лет. Он хотел быть независимым. От отчима. От его денег. От его планов выдать «бету» замуж. Даже от Сонхуна — Сону ненавидел чувствовать себя слабым, ненавидел, когда его защищали. Он хотел сам стоять на ногах, даже если ноги трясутся. Сам принимать решения, даже если каждое из них — ошибка. Сам отвечать за свою жизнь, даже если она — сплошная ложь. Но как это сделать, если ты «бета» без запаха? Если на тебя никто не смотрит всерьёз? Если за твоей спиной всегда шёпот: «Красивый, конечно, но…» Сону вышел на улицу. Утренний воздух обдал лицо — прохладный, прозрачный, с лёгкой горчинкой позднего апреля. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, но внутри ничего не отзывалось. Ни радости, ни спокойствия. Просто пустота. Двор особняка Ким был образцовым. Идеально подстриженные кусты самшита выстроились вдоль гравийных дорожек, как солдаты на параде. Газон — изумрудный, плотный, без единой травинки не того оттенка — тянулся к кованой ограде, за которой начинался город. Декоративные ёлки в кадках, выкрашенных в чёрный, добавляли двору налёт северной строгости. Фонтан в центре — мраморный, с тремя водными струями — наполнял воздух едва слышным шумом. Вода переливалась на солнце мелкими брызгами, рассыпая радугу по стриженым кустам. Всё здесь дышало деньгами и вкусом. Но не любовью. Сону пошёл к своей машине. Красный «Мерседес» стоял на отдельной парковочной площадке, выложенной серой брусчаткой. Отчим подарил его на восемнадцатилетие — с улыбкой и похлопыванием по плечу. «Ты у нас взрослый». Сону тогда кивнул и поблагодарил. Красиво. Дорого. Чужое. Он положил руку на дверцу, но не открыл. Оглянулся. Высокий забор, обвитый диким виноградом. Камеры на столбах. Прислуга в белых перчатках. Цветы в огромных вазонах по бокам от входной двери. Всё чинно, благородно, богато. Двор, который создавался не для жизни, а для статуса. Сону усмехнулся своим мыслям, сел в машину и завёл двигатель. Красный «Мерседес» тихо заурчал. — Ещё один день, — сказал Сону своему отражению в зеркале заднего вида. — Ещё одна ложь. Особняк Ким медленно исчезал из виду, растворяясь в зелени и тени высоких деревьев.

🍓

До университета на машине было двадцать минут. Но Сону иногда любил зайти в свою любимую кофейню — маленькое место с венскими стульями, мраморными столиками и кофе, который варили так, будто перенёсся в Вену. Она была по пути, в пяти минутах ходьбы от дома, но Сону почти бежал — сегодня ему хотелось этой маленькой кражи времени у большого, шумного дня. — Один айс-латте с клубничным сиропом, — бросил он бариста, даже не глядя на меню. — Как обычно? — спросил тот, уже доставая стакан. — Как обычно. Сону встал у стойки, опёрся локтем о столешницу и забарабанил пальцами по гладкому камню. Длинные, тонкие — Рики иногда говорил, что у него руки художника. «Пианист-неудачник», — подшучивал он. «Идиот», — отвечал Сону, но браслеты на запястьях при этом довольно позвякивали. Он не был музыкантом и не рисовал. Но руки у него и правда были красивые — это он знал. Как и то, что красивое в его мире часто оказывалось ловушкой. Ждать пришлось недолго. Бариста протянул высокий стакан, покрытый испариной. Сону взял — холодный, тяжёлый. Через стекло просвечивала бледно-розовая жидкость, смешанная с молоком и льдом. Клубничный сироп. Его ритуал. Его маленькая ложь самому себе, что сегодня будет хороший день. Он отпил — сладко, с прохладной кислинкой. Язык обожгло не жаром, а вкусом. Клубника. Лето. Что-то, чего в его жизни становилось всё меньше. — Удачного дня, — сказал бариста. — И вам, — кивнул Сону. Ли Хисын любил кофе. Особенно клубничный латте — сладкий, с густой молочной пенкой, почти десерт. Чонсон, его лучший друг, вечно ржал: «Ты альфа или маленький омежка?» Но Хисыну было плевать. Ему нравилось. И пусть кто-то считает это не альфа-напитком — в этом городе было мало вещей, которые он выбирал сам, и кофе в их число входил. Он зашёл в кофейню, сделал заказ и встал у стойки, уткнувшись в телефон. Отец писал коротко, как всегда: «Сегодня будь в офисе к девяти. Обсудим проект с Kim Construction». Хисын тихо вздохнул. Строители. Опять эти строители. — Ваш клубничный латте, господин Ли, — раздалось над ухом. Хисын протянул руку к высокому стакану, ещё не отрывая взгляда от экрана. И в этот момент его сбили с ног. Не буквально, конечно, но плечо — чужое, острое — врезалось в его плечо с такой силой, что телефон чуть не вылетел из пальцев. Холодная жидкость плеснула на грудь, пропитывая рубашку насквозь. И чей-то голос — резкий, недовольный — выругался: — Ай, чёрт! Хисын поднял глаза. Перед ним стоял парень. Молодой, красивый. Чёрные вьющиеся волосы падали на лицо, почти закрывая глаза. Глаза — огромные, чёрные, с каким-то дерзким, почти вызывающим огнём. Пухлые губы были сжаты в недовольную линию. Рваные джинсы, футболка с дурацким принтом — кажется, там был фак или что-то похожее. Бета? Кажется, да — запаха не было. Ни тяжести альфы, ни мягкости омеги. Пусто. А потом Хисын вдохнул. Клубничный латте. Сладкий, тёплый, почти осязаемый. Запах был слабым, едва уловимым, будто шёл из другого измерения, но Хисын почувствовал — и на секунду замер. Внутри что-то дрогнуло. — Смотри куда прёшь, — сказал парень, и голос его был колючим, как ёж, которого не гладят. — Футболку мне залил. Хисын опустил взгляд. На футболке парня и правда расплывалось мокрое пятно. Но и его собственная рубашка выглядела так, будто участвовала в кофейной катастрофе. — Я? — переспросил Хисын, выпрямляясь. — Это ты в меня врезался. Моя рубашка тоже пострадала. — Неважно, — парень отряхнулся, даже не глядя на пятно. — Глаза разуй и смотри по сторонам. Идиот. Он развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Хисын стоял с открытым ртом. Бариста за стойкой деликатно кашлянул. — Ваш клубничный латте, не забудьте. Хисын взял стаканчик. Отпил. И замер. Клубничный латте. Такой же сладкий, как запах от того парня. «Странно, — подумал Хисын, чувствуя, как где-то под рёбрами разливается странное, непонятное тепло. — Наверное, в кофейне просто сильно пахнет кофе». Но внутри что-то ёкнуло. Тихо. Настойчиво. Будто кто-то постучал в закрытую дверь. Дедушка говорил: «Ты узнаешь истинного по запаху. Это как глоток любимого напитка в жаркий день». Хисын отогнал мысль. Мало ли, совпадение. Мало ли, у кого какая косметика или духи. Парень — бета. У бет нет запаха. Значит, просто показалось. Он вышел на улицу. Парня уже не было. А зря. Хисын хотел сказать ему пару ласковых.

🍓

Ким Сону влетел в аудиторию, как ураган — так, что рюкзак чуть не слетел с плеча, а пряди чёрных волос взметнулись и снова упали на глаза. — Опоздал, — лениво протянул Рики, развалившись на соседнем стуле с видом человека, который уже отбыл свой срок на этой лекции. Крашеный блондин с пухлыми губами и родинкой на подбородке выглядел так, будто его только что выдернули из сна — хотя лекция шла уже пятнадцать минут, и профессор успел исписать половину доски. — Профессор уже спрашивал, где ты, — добавил Рики, не поднимая головы от телефона. — И что ты сказал? — Сону плюхнулся на соседний стул, вытащил из рюкзака тетрадь на пружинке и для вида открыл, водя ручкой по пустому листу. — Сказал, что ты срочно побежал кормить бездомных котят. — Рики усмехнулся, повернув голову. — Он не поверил. — Потому что ты плохо врёшь. — А ты хорошо скрываешься, — Рики ткнул друга локтем в бок и понизил голос почти до шёпота. — Ладно, колись. Что случилось? Ты какой-то дерганый с утра. Сону помолчал. Профессор что-то вещал у доски про сегментацию рынка, но Сону не слушал. В голове всё ещё стоял тот альфа из кофейни. Его удивлённое лицо, когда кофе пролился на рубашку. Этот странный взгляд — как будто он увидел что-то, чего не ожидал. Как будто знал Сону. Или хотел узнать. «Идиот, — подумал Сону, крутя ручку. — Мажор с высокомерной рожей». Но почему-то мысль не злила. Она застревала где-то под рёбрами, мешала дышать ровно. Он перехватил взгляд Рики — тот уже смотрел на него с лёгким прищуром, явно ожидая подробностей. — Ничего не случилось, — соврал Сону, поудобнее перехватывая ручку. — Всё нормально. — Ага. И поэтому ты покраснел? — Я не краснею. — Ты только что покраснел. — Это от бега. — Ты бежал от машины, — Рики закатил глаза. — Там пять метров. Ты не мог запыхаться. Сону закатил глаза в ответ и уставился в доску, делая вид, что конспектирует. Но пальцы не слушались. Вместо маркетинговых терминов на бумаге вырисовывались бессмысленные завитки. «Клубничный латте», — мелькнула дурацкая мысль, от которой стало ещё жарче. Рики наклонился ближе и протянул под столом мятную конфету. — На, съешь. У тебя вид, как у цыплёнка, который только что узнал, что его пожарят. — Ты невыносим, — Сону взял конфету, но улыбнулся краем губ. Он сунул конфету в рот, и холодный вкус мяты на секунду перебил навязчивый аромат клубники, который всё ещё прятался где-то в глубине памяти. — В кофейню заходил, — буркнул Сону, отворачиваясь к окну, будто там было что-то важное. — Там какой-то альфа в меня врезался. Рики мигом оживился, как собака, учуявшая мясо. — Альфа? — он подался вперёд, глаза загорелись азартом. — Красивый? Богатый? С машиной? Ты номер взял? — Ты идиот, — Сону толкнул его локтем в бок, но без злости. — Он меня кофе облил. Между прочим, моим же! Представляешь? Стою, такой, жду свой клубничный латте, и тут... — В рожу альфе? — Рики присвистнул, приподняв бровь. — Сону, ты самоубийца. Они же нарциссы. Поцарапаешь такого — он тебя по судам затаскает. — Он первый начал, — Сону откинулся на спинку стула и уставился в потолок, делая вид, что ему всё равно. — Встал как вкопанный, уставился, как на привидение. Ещё и фыркнул что-то. Будто я ему рубашку залил, а не он мне. — Может, ты ему понравился? — Рики прищурился, и на его губах заиграла хитрая улыбка. — Мне плевать, — отрезал Сону, но в голосе не было прежней уверенности. Рики не унимался. Он знал Сону слишком хорошо — каждое его враньё, каждое смущение, каждый взгляд, который длится на секунду дольше положенного. — Запах его почувствовал? — спросил он, наклоняясь ближе и почти переходя на шёпот. — Альфы пахнут сильно. Если бы тебе понравилось... — Ничего я не почувствовал, — выпалил Сону. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком неубедительно. Его любимый торт. Тирамису. Сладкий, нежный, обволакивающий. Запах застрял в носу и никак не выветривался, даже спустя полчаса. Сону ненавидел этот запах. Потому что он ему понравился. Потому что он хотел вдохнуть его ещё раз, как наркоман, который никак не слезет с иглы. Потому что у него есть Сонхун, который ничего плохого ему не сделал, а какой-то альфа из кофейни с высокомерной рожей не должен занимать его мысли. — Ладно, ври дальше, — Рики махнул рукой, но взгляд его стал серьёзнее. — Но подавители, блин, Сону. Ты обещал хотя бы на выходные их не трогать. Помнишь? Ровно семь дней назад. Я сидел на твоём диване и слушал твои клятвы. — Я забыл сегодня, — тихо признался Сону, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Рики резко повернулся к нему всем корпусом. — Забыл? — он почти шипел, хотя вокруг никого не было. — Ты серьёзно? Твой запах и так еле живой, а без подавителей он хоть немного проявится. А если кто-то почует? Ты подумал об этом? — Кто почует? — Сону усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Альфы из нашей группы? Они только на омег смотрят, а я для них — пустое место. — А тот парень из кофейни? — Рики не отступал. — Он не из нашей группы. — Но он альфа, — Рики настаивал, сверля друга взглядом. — И он тебя заметил. Ты видел, как он на тебя смотрел? Я не видел, но ты говоришь — встал как вкопанный. Вкопанный, Сону! Альфы так не встают просто так. Сону закатил глаза, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая боль. — Ты слишком много думаешь, Рики. Со мной всё в порядке. И запах мой никому не нужен. Правда. Мир не рухнет, если один бета забудет принять таблетку. Он достал из рюкзака коробочку, высыпал на ладонь две белые таблетки и проглотил, запивая водой из бутылки. Горечь привычно обожгла горло. Рики смотрел на это с болью во взгляде — той самой, которую Сону видел уже сто раз и каждый раз делал вид, что не замечает. — Ты когда-нибудь перестанешь их пить? — тихо спросил Рики. — Когда запах вернётся сам, — Сону улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — А теперь дай конспект. Я вчера забил. — Ты всегда забиваешь, — вздохнул Рики, но тетрадь уже доставал. Сону взял листок, повертел в руках и уставился в строчки, не видя ни слова. Торт. Типамису. Он зажмурился и постарался забыть. Не получилось.

🍓

Ли Хисын вошёл в здание «Джисон Моторс» ровно в девять утра — ни секундой раньше, ни секундой позже. Как всегда. Офис встречал его стеклом и бетоном — холодным, стерильным, современным. Высокий потолок, белые стены, чёрный пол. Всё здесь дышало деньгами и властью. И всё здесь напоминало ему об отце — такой же холодный, такой же неприступный, такой же чужой. На первом этаже секретари-омеги вытянулись по струнке, когда он проходил мимо. Спины прямые, взгляды в пол. Хисын кивнул, даже не замедляясь. Он привык к этому — к вытянутым спинам, к шёпоту за спиной, к тому, что одно его имя открывает любые двери. Иногда ему казалось, что он живёт не в реальном мире, а в огромном стеклянном аквариуме, где все смотрят, но никто не видит. Но внутри он ненавидел это. Каждое утро, входя в эти двери, он чувствовал, как что-то внутри сжимается в тугой узел. Он вспомнил, как в старшей школе говорил Чонсону, уплетая лапшу быстрого приготовления на перемене: «Я буду актёром. Как ты. Мы вместе поступим в театральный». Чонсон тогда смеялся — громко, заразительно — и хлопал его по плечу: «Ты? Актёр? Твой отец тебя убьёт». Отец не убил. Он не кричал, не угрожал, не ставил ультиматумов. Он просто посмотрел на Хисына своим тяжёлым, ледяным взглядом и сказал: «Ты наследник. Твоё дело — компания. Актёром будет твой друг». Хисын не спорил. Он никогда не спорил с отцом. Всю жизнь за него выбирали: какую школу посещать, каких друзей иметь, каким спортом заниматься, какие книги читать, какие фильмы смотреть. Даже Джеюна он выбрал не сам. Они встретились на мероприятии, Джеюн сам подошёл, сам начал флиртовать, сам всё сделал — улыбался, касался плеча, шептал комплименты. А Хисын просто не оттолкнул. Потому что это было проще, чем объяснять, что он вообще ничего не чувствует. — Доброе утро, господин Ли, — пропел кто-то из секретарей. Хисын кивнул, не глядя. Вошёл в лифт, нажал на кнопку последнего этажа. Двери закрылись, отрезая шум — и вместе с ним, кажется, весь настоящий мир. «Отец не убил, — подумал он, глядя, как цифры на панели ползут вверх. — Он просто сделал из меня то, что хотел». Кукла в идеальном костюме. Хисын усмехнулся своим мыслям и поправил галстук. Лифт звякнул, двери открылись. Ещё один день. В коридоре его встречал помощник — молодой бета в идеально выглаженном костюме. Он вежливо поклонился, не поднимая глаз. — Доброе утро, господин Ли. Ваш отец ждёт. «Всегда ждёт», — подумал Хисын, кивая. Он толкнул тяжёлую дверь — массивную, из тёмного дуба, как дверь в банковское хранилище. Или в тюремную камеру. Ли Тэмин сидел за огромным столом из красного дерева — блестящим, начищенным до зеркального блеска, как и всё в этом кабинете. Он пил зелёный чай из крошечной фарфоровой чашки, делая маленькие, размеренные глотки. Высокий, седеющий, с лицом, которое не умело улыбаться. Рядом, на кожаном диване, листал журнал Ли Енбок — папа Хисына, омега с вечно обеспокоенными глазами и мягкими, успокаивающими движениями. Он всегда был здесь, всегда рядом, как тень. Как буфер между Хисыном и ледяным величием отца. — Ты опоздал, — сказал Тэмин, даже не подняв головы. — На три минуты, — ответил Хисын, садясь напротив. Кресло скрипнуло под его весом — знакомый звук, как приветствие старого врага. — Опоздание есть опоздание. Хисын промолчал. Спорить с отцом было бесполезно, как спорить с бетонной стеной. Он просто сидел и ждал, пока тот соизволит перейти к делу. Тэмин отставил чашку, и фарфор звякнул о блюдце. — Я смотрел отчёт по второму кварталу. — Он наконец поднял глаза — острые, цепкие, серые, как зимнее небо. — Продажи упали. — Упали на полпроцента, — уточнил Хисын, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это в пределах нормы. Рынок сейчас нестабильный, но я уже веду переговоры с партнёрами в Китае… — Партнёры в Китае не решат проблему. — Тэмин перебил, даже не дослушав. — Нам нужен сильный союзник внутри страны. Строительный сектор. Kim Construction. Хисын напрягся. Kim Construction. Семья Ким. Строительная империя. Если отец заговорил о них, значит, уже что-то задумал. Что-то, что изменит правила игры. Что-то, что Хисыну, скорее всего, не понравится. — Я встречусь с их представителями на следующей неделе, — сказал Хисын, стараясь выглядеть уверенным. — Встретишься. — Тэмин кивнул в сторону журнала, который листал Енбок. — А пока — работай над имиджем компании. Твоя личная жизнь влияет на репутацию. — Моя личная жизнь никого не касается, — выпалил Хисын, и в голосе проскользнуло раздражение. — Касается, — отрезал Тэмин, и в кабинете стало на пару градусов холоднее. — Когда ты наследник Джисон Моторс. Этот твой модель... Джеюн. Жёлтая пресса уже написала о нём три скандальные статьи. До тебя у него были романы с половиной альф Сеула. — Это было до меня, — Хисын стиснул зубы. — Он мне не изменяет. — Я не про измены. — Тэмин откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал ещё тяжелее. — Я про репутацию. Твою. Компании. Семьи. Хисын открыл рот, чтобы ответить — резко, колко, но не успел. Рядом мягко зашевелился Енбок. Теплая ладонь коснулась плеча Хисына — привычно, успокаивающе. — Отец просто переживает, — тихо сказал омега, и в его голосе была та самая вечная мягкость, которая сглаживала острые углы. — Мы оба хотим, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив, — соврал Хисын. И сам не поверил. Он не счастлив. Джеюн был красивым, ярким, страстным — как фейерверк, который вспыхивает и гаснет, не оставляя тепла. Но он был слишком... податливым. Он стелился перед Хисыном, как дорогой ковёр, всегда соглашался, всегда пытался угодить. Заботливый, любящий, готовый на всё. Хисын ценил это. Правда ценил. Но внутри, где-то глубоко, под слоями статуса и долга, росла пустота. Как чёрная дыра, которая засасывала всё — эмоции, желания, надежды. Ему не хватало взрыва. Эмоций. Огня. Человека, который посмотрит ему в глаза и скажет: «Ты не прав», — даже если Хисын владеет миром. — Ладно, — Тэмин поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Работай. И не опаздывай больше. Хисын кивнул и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. — Счастлив, — прошептал он, пробуя слово на вкус. Дедушка, перед смертью, рассказывал ему об истинности. «Ты узнаешь, Хисын-а, — говорил старый альфа, поглаживая внука по голове. — Это как глоток любимого напитка в жаркий день. Ты просто знаешь. И ничего важнее этого в мире нет». Хисын вырос на этих историях. Он мечтал встретить своего истинного. Представлял, как однажды войдёт в комнату, вдохнёт — и мир перевернётся. Но шли годы. Он встретил Джеюна. И ничего не перевернулось. «Может, истинность — это просто сказки? — думал Хисын, глядя на отца. — Может, дедушка придумал?» Но он знал, что нет. В их компании работали люди, которые встретили своих истинных. Он видел, как они смотрели друг на друга. Как их запахи переплетались. Как они улыбались. Они были счастливы. А он — нет. В лифте он закрыл глаза и вдохнул. В голове всё ещё стоял тот запах из кофейни. Клубничный капучино. Сладкий, тёплый. «Показалось, — сказал он себе. — Просто совпадение». Но внутри что-то ёкнуло.

🍓

Кафе Чонвона называлось «Монополька» — маленькое, уютное, как коробочка с секретом. Венские стулья, мраморные столики, витрина, заставленная пирожными — румяными, посыпанными сахарной пудрой, с ягодами и взбитыми сливками. Здесь не было пафоса дорогих ресторанов, не было вымученных улыбок официантов. Здесь пахло корицей и ванилью, и от этого запаха почему-то всегда становилось легче дышать. Сону любил это место. Не из-за десертов — хотя брат готовил так, что пальчики оближешь. А из-за атмосферы. Тихая музыка, мягкий свет, ни одного лишнего звука. Здесь можно было спрятаться. От отчима, от обязательств, от мира, который смотрел на Сону и видел только «бету без запаха». Здесь он просто был Сону. Брат Чонвона. Клиент, который пьёт кофе и лениво болтает ногой под столом. Он толкнул дверь, и колокольчик над входом звякнул — тонко, почти нежно. — Сону-я! — Чонвон выглянул из-за стойки, и его лицо озарилось улыбкой, которая могла растопить даже самый холодный день. Крашеный блондин был сегодня в фартуке в мелкий цветочек — Чонвон утверждал, что это поднимает настроение гостям, — а длинные прямые волосы он убрал в пружинистый ободок, чтобы челка не лезла в глаза. — Ты рано сегодня. Лекции отменили? — Нет, просто сбежал, — Сону плюхнулся на стул у барной стойки, скидывая рюкзак на пол. — Дай чего-нибудь сладкого. И кофе. Много кофе. Чонвон засмеялся — тем самым своим смехом, от которого на душе становилось тепло и спокойно. — Ты такой же, как всегда, — он повернулся к витрине, выбирая самое аппетитное. Сону наблюдал, как брат ловко орудует щипцами, как аккуратно перекладывает пирожное на тарелку, как поправляет сбившуюся салфетку. Красивый. Уютный. С ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. И эти ямочки Сону обожал с детства, хотя никогда в этом не признавался. — Держи, — Чонвон поставил перед ним тарелку. — Новый рецепт. Скажешь, что думаешь. Пирожное было с клубникой — нежной, тающей во рту. Слой бисквита, слой крема, свежая ягода сверху. Сону откусил, и внутри разлилось такое блаженство, что он зажмурился. — Божественно, — выдохнул он. — Чонвон, ты гений. — Я знаю, — брат усмехнулся, но в глазах заплясали довольные искорки. Он принялся готовить кофе — заварник, свежемолотые зёрна, тонкая струйка воды. Сону наблюдал за его движениями и думал о том, как же ему повезло с братом. Чонвон был старше на три года, но выглядел младше — милый, аккуратный, с янтарными глазами, которые всегда светились теплом. Они не были родными по крови, но Сону никогда не вспоминал об этом. Чонвон был его братом. Его светлым ангелом, который всегда верил в него, даже когда сам Сону в себя не верил. — Ты сегодня какой-то... — Чонвон повернулся к нему с чашкой дымящегося кофе. Поставил её на стойку, пододвинул поближе. — Задумчивый. — Просто устал, — отмахнулся Сону, делая глоток. Кофе был идеальным — крепким, с нотками карамели. Он не сказал брату, что в голове всё ещё крутится тот альфа из кофейни. Не сказал, что его запах преследует его уже второй час. Не сказал, что внутри растёт странное, тревожное чувство, которое он не умеет называть. Он просто сидел и пил кофе, и смотрел на брата, и чувствовал, как боль потихоньку отпускает. «Здесь можно спрятаться», — подумал Сону. И в этот раз — почти поверил. Чонвон не поверил, но не стал давить. Он поставил чашку на стойку и вдруг резко наклонился, запихивая что-то под прилавок — быстро, почти панически, будто прятал улику с места преступления. Сону прищурился. — Что ты прячешь? — Ничего, — слишком быстро ответил Чонвон, и его щёки мгновенно порозовели. — Врёшь, — Сону наклонился вперёд, опираясь локтями на стойку, и заглянул за прилавок. — О, журнал. Дай посмотреть. — Сону, не надо... Но Сону уже выхватил глянцевый журнал из-под стопки салфеток, и сердце в его груди пропустило удар. На обложке был альфа. Красивый. С тёмными кофейными волосами, уложенными в маллет, и огромными карими глазами — такими глубокими, что, казалось, в них можно утонуть. Идеальный профиль, чёткая линия челюсти. Снимок был явно постановочным — дорогой костюм, приглушённый свет, статусная поза. Но взгляд... Взгляд был живым. Подпись внизу гласила: «Ли Хисын — наследник Джисон Моторс о планах на будущее». Сону уставился на фото, и внутри всё оборвалось. Это был он. Тот самый альфа из кофейни. Тот, кто врезался в него, облил кофе, а потом смотрел так, будто видел насквозь. Хисын. Его лицо, его глаза, его запах — тирамису, который до сих пор стоял в носу, хотя прошло уже несколько часов. — Ты фанатеешь от него? — спросил Сону, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. Внутри всё дрожало. Чонвон покраснел ещё сильнее — до самых ушей. — Нет... То есть... Он просто... — брат запнулся, нервно теребя край фартука. — Он красивый, — наконец выдохнул он и аккуратно забрал журнал из рук Сону, спрятав обратно под прилавок. — И умный. И из хорошей семьи. И... — И ты хочешь выйти за него замуж, — закончил Сону, поднимая бровь. Чонвон промолчал. Но его уши, покрасневшие окончательно, сказали всё. Сону вздохнул. В голове пронеслось: «Он козёл, он в меня врезался в кофейне, облил кофе, даже не извинился нормально, а потом ещё смотрел так, будто я ему должен». Но он посмотрел на брата — на его мечтательные глаза, на эту надежду, которую сам уже давно в себе убил — и промолчал. — Красивый, — сказал Сону вместо этого, делая глоток уже остывшего кофе. — Но смотрит высокомерно. Будто весь мир у его ног. — Он просто сосредоточенный, — тут же заступился Чонвон. — Управлять целой компанией — это огромная ответственность. Ты бы тоже не улыбался на каждом шагу. — Я управляю своим агентством, — фыркнул Сону. — И не смотрю на всех свысока. Хотя мог бы. — Ты лучший, — Чонвон улыбнулся, потрепал брата по голове, и от этого жеста внутри у Сону что-то сжалось. — Просто не лезь в мои мечты, ладно? А то сглазишь. — Ладно, — кивнул Сону и доел пирожное. Клубника была сладкой, крем — нежным, но вкус будто притупился. В голове всё ещё стояло лицо Ли Хисына. Его глаза. Его улыбка — та, которую он видел мельком, когда тот думал, что на него никто не смотрит. «Ничего особенного, — подумал Сону, уставившись в пустую тарелку. — Просто богатый мажор с высокомерным взглядом». Но внутри, где-то глубоко, под слоями «я в порядке» и «мне всё равно», шевельнулось что-то тёплое. И опасное. Ему захотелось врезать ему ещё раз. Только почему-то не кулаком. А, может, губами? Сону тряхнул головой, отгоняя глупую мысль. — Всё нормально? — спросил Чонвон, заметив его замешательство. — Да, — слишком быстро ответил Сону. — Просто кофе горячий. Кофе давно остыл. Но Чонвон ничего не сказал. Они сидели в «Монопольке», пили кофе, и каждый думал о своём. Чонвон — о красивой обложке и альфе, которого видел только на фото. Сону — о том же альфе, но уже вживую. Мир был маленьким. И тесным. И где-то за окном кафе, в другом конце города, Ли Хисын понятия не имел, что сегодняшнее утро перевернуло чью-то жизнь.

🍓

Вечер опустился на Сеул сиреневыми сумерками — теми самыми, когда город замирает между днём и ночью, когда огни ещё не зажглись, а тени стали длинными и тягучими. Небо над крышами выцветало, как старая фотография. Сону выехал из особняка, когда папа Джиён отвернулся к плите, а отчим Сокджин задержался на работе — очередное совещание, очередной контракт, очередная причина не замечать, что творится в собственной семье. Сону надел толстовку с капюшоном — чёрную, поношенную, любимую — надвинул кепку, низко, почти до бровей. В зеркале заднего вида он мельком увидел своё отражение: бледное лицо, напряжённые глаза. Никто не должен узнать. Никто. Окраина города. Пустырь за заброшенным складом. Место, где никто не задаёт вопросов — ни водители редких машин, ни случайные прохожие, ни ночные тени. Здесь они встречались уже много раз, и каждый раз Сону чувствовал, как страх отпускает ровно настолько, чтобы сделать шаг навстречу. Сонхун уже ждал, прислонившись к своему старенькому внедорожнику. Чёрные волосы уложены назад — строго, со вкусом, — накачанное тело обтягивала простая белая футболка, на плечо перекинута куртка. Он был красив той аристократичной красотой, которая не вяжется с его работой охранника. Фарфоровая кожа, большие чёрные глаза, пухлые губы — настоящий принц из забытой сказки. — Привет, — сказал Сону, выходя из машины. Голос дрогнул — от ветра или от волнения, он и сам не понял. Сонхун улыбнулся — мягко, тепло, так, как умел только с ним. Эта улыбка могла растопить лёд посреди зимы. — Привет, — он сделал шаг навстречу, и его руки привычно обхватили талию Сону. — Я так скучал. — Я тоже, — Сону уткнулся носом ему в плечо и вдохнул знакомый запах. Шоколадный торт. Сладкий, уютный, домашний. Единственный запах, который не вызывал у него тревоги. — У тебя выходной? — Да, — Сонхун поцеловал его в макушку, губы зарылись в чёрные вьющиеся пряди. — Весь вечер твой. Они сели в машину Сону — в его машине было теплее, уютнее, безопаснее. Сонхун включил музыку тихо-тихо, почти шёпотом, чтобы снаружи ничего не было слышно. Сону прижался к нему всем телом, чувствуя, как напряжение дня потихоньку стекает с плеч. — Как прошёл день? — спросил Сонхун, перебирая пальцами его волосы. Чёрные пряди скользили между пальцами, как шёлк. — Дурацкий, — признался Сону, не открывая глаз. — С утра какой-то альфа кофе на меня пролил. — Альфа? — Сонхун напрягся, и Сону почувствовал, как под его щекой затвердели мышцы. — Он тебя обидел? — Нет, просто облил, — Сону усмехнулся, вспоминая растерянное лицо того парня. — Я ему чуть в нос не дал. — И правильно, — серьёзно сказал Сонхун. Голос его был твёрдым, как сталь. — Никто не смеет тебя обижать. Сону посмотрел на него снизу вверх. В полумраке салона лицо Сонхуна казалось высеченным из мрамора — красивое, сильное, его защитник. Единственный человек, ради которого он был готов рискнуть всем. — Ты слишком серьёзный, — прошептал Сону и потянулся к его губам. Поцелуй был нежным. Медленным. Сонхун всегда целовал его так, будто боялся сломать — будто Сону был из тонкого стекла, которое может треснуть от одного неосторожного движения. В этом поцелуе не было торопливости, не было голода. Была только любовь. Тихая, глубокая, отчаянная. — Я люблю тебя, — сказал Сонхун, отстраняясь, и в его глазах отразились огни ночного города. — И я тебя, — ответил Сону. Но внутри, где-то глубоко, под слоем этого «я тебя люблю», рос страх. Не перед Сонхуном — перед будущим. Отчим Сокджин хотел выдать его замуж. За «достойного» альфу. За такого, у кого есть деньги, имя, влияние. Сонхун был из простой семьи. У него не было ничего, кроме любви. И Сону боялся, что любви будет недостаточно. «Я хочу быть независимым, — думал он, сильнее прижимаясь к Сонхуну. — Не от отчима, не от денег. Даже от тебя. Я хочу сам выбирать». Но вслух не сказал ничего. Просто сидел в его объятиях, слушал, как бьётся сердце, и пытался не думать о том, что этот вечер когда-нибудь кончится.