Цианид

Тишина. Она поселилась в доме, как незваный гость, как плесень на стенах, как холод, проникающий сквозь щели в оконных рамах. Аластор просыпался и засыпал в тишине. Ел в тишине. Сидел у камина в тишине. Звал — и слышал только эхо собственного голоса. Люцифер не отвечал. Первый день Аластор думал, что призрак снова восстанавливает силы. Такое уже бывало — после той ночи в ванной, после их близости, он исчезал на время, чтобы вернуться, когда боль утихнет. Аластор ждал. Терпеливо, как умел ждать только он. Второй день принёс беспокойство. Он обошёл весь дом, заглядывая в каждый угол, в каждую тень. Звал по имени — сначала тихо, потом громче. Прислушивался к звукам. Вдыхал воздух, пытаясь уловить запах горького миндаля. Ничего. Третий день он провёл в библиотеке, перебирая книги, которые трогал Люцифер, надеясь найти какой-то знак, какую-то подсказку. Страницы пахли пылью и старым клеем. Не миндалём. На четвёртый день Аластор перестал есть. На пятый — перестал спать. Он сидел в кресле у окна, глядя на серое небо, и прокручивал в голове их последний разговор. Тот, что случился во сне. Под дубом. В лете, которого никогда не было. «Я люблю тебя». Он сказал это. Впервые в жизни. Впервые за все годы, наполненные кровью и смертью, он произнёс слова, которые не имели ничего общего с голодом. И Люцифер услышал их. И Люцифер улыбнулся. И Люцифер исчез. Предсмертное желание. Найти того, кто полюбит его. Аластор выполнил его. И теперь Люцифер упокоился. Ушёл. Оставил его одного в пустом доме, где каждая тень напоминала о нём, где каждый скрип половицы звучал как упрёк. — Ты обещал ждать, — прошептал Аластор в пустоту. — Ты обещал вернуться. Пустота молчала.

***

На седьмой день он пошёл на кладбище. Дождь моросил, как всегда. Серые облака висели низко, цепляясь за верхушки голых деревьев. Аластор брёл между могилами, сам похожий на призрака — осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами. Его шоколадные кудри намокли и прилипли ко лбу, но он не замечал. Он искал что-то. Сам не зная что. Может быть, знак. Может быть, ответ. Может быть, просто место, где можно было бы лечь и не вставать. У старого мраморного ангела он остановился. Ангел смотрел на него пустыми глазницами, протягивая руку, в которой когда-то был крест. Теперь крест валялся у подножия, расколотый надвое. — Ты тоже его потерял? — спросил Аластор. Ангел молчал. Он опустился на холодную землю, прислонившись спиной к надгробию. Закрыл глаза. Попытался представить Люцифера — живого, тёплого, с румянцем на щеках и солнцем в волосах. Но образ ускользал, таял, как утренний туман. — Я люблю тебя, — сказал он вслух. — Где бы ты ни был. Если ты слышишь. Я люблю тебя. Ветер прошелестел в голых ветвях. Где-то каркнула ворона. И всё. Аластор просидел на кладбище до темноты. А когда вернулся домой, впервые за долгое время достал из ящика стола нож. Не для охоты. Не для готовки. Просто... посмотреть. Лезвие блестело в свете лампы. Острое. Чистое. Он провёл пальцем по кромке и почувствовал, как кожа расходится, выпуская каплю крови. Боль была острой, отрезвляющей. На мгновение. «Или пока ты не умрёшь». Слова Люцифера звучали в голове, как колокольный звон. Если он умрёт, они будут вместе. Не во сне. Не в иллюзии. По-настоящему. В аду, в раю, в чистилище — неважно где. Главное — вместе. Аластор смотрел на нож и думал о том, что смерть никогда не пугала его. Он держал её в руках сотни раз. Он дарил её другим, как подарок. Почему бы не подарить её себе? Потому что Люцифер не хотел этого, — сказал внутренний голос. Он говорил, что не станет убивать тебя. Что хочет, чтобы твоя жизнь была долгой. Но Люцифера больше нет. Он упокоился. Ушёл. Оставил его. Аластор сжал рукоять ножа сильнее. Лезвие дрожало в руке, отражая свет лампы, манило, обещало покой. Он закатал рукав. Вены на запястье проступали отчётливо — синие дорожки под смуглой кожей. Он провёл по ним пальцем, чувствуя биение пульса. Жизнь. Такая хрупкая. Такая ненужная без того, ради кого стоило жить. Он поднёс лезвие к коже. И в этот момент раздался звонок в дверь.

***

В углу комнаты, невидимый для всех, Люцифер улыбался. Он был здесь всё это время. Стоял в тени, прислонившись к стене, и наблюдал. Его голубые глаза не отрывались от ножа в руке Аластора, от синих вен на смуглом запястье, от капли крови, выступившей там, где лезвие коснулось кожи. Он подался вперёд, бесшумно скользя по воздуху, и остановился прямо за спиной Аластора. Его призрачные пальцы легли поверх пальцев живого человека, сжимающих рукоять. Аластор не почувствовал ничего — ни холода, ни давления. Но Люцифер чувствовал. Чувствовал тепло его кожи, биение пульса, дрожь неуверенности. «Давай», — прошептал он беззвучно. — «Ещё немного. Просто надави». Его лицо исказилось в улыбке — не той нежной улыбке, которую он дарил Аластору во снах, а другой. Жуткой. Голодной. Улыбке существа, которое сто лет ждало этого момента. Он надавил на лезвие, словно помогая, направляя, подталкивая. Аластор не почувствовал дополнительной силы — только свою собственную, но нож вдруг показался тяжелее, а желание надавить — сильнее. «Мы будем вместе», — шептал Люцифер ему в ухо, зная, что Аластор не слышит. — «Навсегда. В аду. В вечности. Ты и я». Лезвие коснулось кожи. Выступила вторая капля крови — яркая, рубиновая, живая. Люцифер смотрел на неё заворожённо, как на самое прекрасное зрелище в своей посмертной жизни. «Ещё мгновение...» Звонок в дверь разрезал тишину. Люцифер дёрнулся, как от удара. Его лицо исказилось — сначала удивление, потом раздражение, потом злость. Он отдёрнул свою призрачную руку и отступил в тень, растворяясь в ней. «Рози», — подумал он с досадой. — «Конечно. Кто же ещё». Он видел, как Аластор вздрогнул, опустил нож, одёрнул рукав. Видел, как он пошёл к двери, опираясь о стены. Видел, как на пороге появилась женщина с пепельными волосами и корзинкой, полной выпечки. Люцифер закатил глаза и фыркнул — беззвучно, но выразительно. «Вечно ты вмешиваешься», — подумал он, глядя на Рози. — «Вечно спасаешь его. От меня». Он парил в углу гостиной, пока они разговаривали. Слушал, как Рози уговаривает Аластора поесть, как берёт с него обещание дожить до завтра. Смотрел, как она обнимает его, и чувствовал укол чего-то похожего на ревность. «Он мой», — подумал он. — «Ты можешь печь ему печенье, можешь обнимать его, можешь брать обещания. Но он мой. И однажды он придёт ко мне». Когда Рози ушла, Люцифер остался. Он смотрел, как Аластор ест миндальное печенье, как сидит за столом, глядя на нож. И принимал решение. «Сегодня», — подумал он. — «Я появлюсь сегодня. Хватит ждать». Он мог бы появиться раньше. Сны не отнимали у него столько сил, сколько он говорил. Он лгал Аластору — легко, привычно, как лгал всем живым уже сто лет. Его исчезновение было не восстановлением. Это была игра. Проверка. Он хотел посмотреть, как далеко зайдёт Аластор в своём отчаянии. Хотел, чтобы тот сам, без просьб и уговоров, взял нож и перерезал вены. Хотел, чтобы Аластор выбрал его. Не жизнь. Не Рози. Не этот серый, дождливый мир. Его. Вечность с ним. И Аластор почти выбрал. Почти. Если бы не эта женщина с её корзинкой и тревожными зелёными глазами... Люцифер тряхнул головой, отгоняя раздражение. Ничего. У него есть время. У него есть вечность. И Аластор уже на краю — он видел это по его глазам, по дрожи в руках, по тому, как он смотрел на нож. Осталось немного.

***

Ночь пришла, как всегда, — тихо, незаметно, серой пеленой дождя. Аластор лежал в постели, глядя в потолок. Сон не шёл. Мысли кружились по кругу: Люцифер, нож, Рози, Люцифер, нож, обещание, Люцифер. Он уже почти задремал, когда почувствовал это. Запах. Горький миндаль. Тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый. Аластор резко сел в постели, сердце забилось где-то в горле. В углу комнаты, у окна, стоял Люцифер. Он был в своём старомодном костюме-тройке, золотые волосы аккуратно зачёсаны, лицо бледное, но не прозрачное. Настоящее. Здесь. Его голубые глаза смотрели на Аластора, и в них стояло... беспокойство. Тревога. Страх. — Ты вернулся, — выдохнул Аластор. — Я никогда не уходил, — ответил Люцифер дрожащим голосом. — Я был здесь. Просто... невидимым. Восстанавливал силы. Сны отнимают их. Он шагнул ближе — не поплыл, а именно шагнул, почти по-человечески. Его лицо выражало такую боль, такую муку, что Аластор забыл обо всём. — Я видел, что ты хотел сделать, — сказал Люцифер, и его голос сорвался. — Я видел нож. Видел, как ты смотрел на свои вены. Я... я не мог пошевелиться, не мог вмешаться, я был слишком слаб после сна... Он закрыл лицо руками. Его плечи задрожали. — Мне так страшно, Аластор, — прошептал он. — Я не хочу, что бы ты умер так рано из-за м-меня.. Он отнял руки от лица, и Аластор увидел слезу. Настоящую, живую, она катилась по бледной щеке, оставляя влажный след. Люцифер смотрел на него глазами, полными отчаяния и любви. — Пожалуйста, — сказал он. — Пообещай мне. Пообещай, что больше никогда не будешь думать об этом. Я не вынесу, если ты умрёшь из-за меня. Я не вынесу.. Аластор смотрел на него, и его собственное сердце разрывалось от боли. Люцифер плакал. Люцифер боялся за него. Люцифер любил его так сильно, что даже мысль о его смерти причиняла ему невыносимые страдания. — Прости, — сказал он. — Прости меня. Я не хотел пугать тебя. — Просто... живи, — прошептал Люцифер. — Живи ради меня. Пожалуйста. Он протянул руку, но не коснулся — остановился в дюйме от щеки Аластора. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты был жив. Даже если мы не можем касаться друг друга. Даже если это больно. Живи. Аластор кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я буду жить, — пообещал он. — Ради тебя. Люцифер улыбнулся сквозь слёзы — такой нежной, беззащитной улыбкой, что Аластор почти забыл, кто перед ним. Почти поверил. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жил холодный рассудок убийцы, шевельнулось сомнение. Слабое, едва заметное. И исчезло, задавленное волной облегчения и любви. Люцифер смотрел на него и улыбался. И никто, кроме него самого, не знал, что эта слеза была такой же иллюзией, как румянец на его щеках. Что он выдавил её из себя с тем же усилием, с каким делал осязаемыми свои пальцы. Что его голос дрожал не от страха, а от предвкушения — предвкушения того момента, когда Аластор снова возьмёт в руки нож. И в этот раз никто не помешает.