Три причины не доверять Фуго

Запах Неаполя — запах работы. Не тот аромат тирренскоро бриза, который банками продают в аэропорту. Запах города рабочих и мигрантов: смесь ржавой воды из каналов, прогорклого жира из круглосуточных пиццерий и сладковатой прели перезревших лимонов, падающих с веток в тесных дворах. Для постороннего это вонь. Миста сидит на корточках на парапете крыши, ровно в трехстах метрах от виллы дона Джованны, и механика его тела давно перешла в режим ожидания, доступный только профессиональным телохранителям и диким животным. Мышцы бедер напряжены достаточно, чтобы мгновенно вскочить, но при этом не дрожать от усталости. Пальцы правой руки перебирают патроны, высыпанные в ладонь. Прикосновение к холодному свинцу успокаивает нервы лучше молитвы. Каждый патрон Миста изучает наощупь: где след от заводского брака, где царапина от гильзы, что обязательно засядет в затворе. Сегодня Миста ждет не врага. Он ждет того, кого однажды уже мысленно приговорил. Паннакотта Фуго. Он появился в арке внутреннего двора в 19:03. А ведь Джорно требовал точности. С тех пор как мальчик с золотыми кудрями занял трон Пассионе, его приказы, как законы природы, исполнять следует неуклонно. Миста не торопится спускаться. Он надвигает шапку на лоб и смотрит на Фуго сверху. Тот изменился. Это не бросается в глаза сразу, но Миста — снайпер, он замечает движение, пока другие видят статику. Походка Фуго стала жестче. Пропала та нервная, кроличья легкость, с которой он раньше суетился по штабу, словно всегда был готов ускользнуть от удара. Теперь он ступает тяжело, с четкой фиксацией пятки. Свет фонарей по обе стороны от арки двора падает на его лицо, и Миста невольно сжимает челюсть. Во всех рапортах, что ложились на стол Джорно, говорилось о «косметических последствиях применения Purple Haze в бою против Массимо Вольпе». Косметические последствия выглядят, как кислотный ожог. Миста спрыгивает с парапета бесшумно, точно кошка, которой некуда спешить. Он спускается во двор, пока Фуго останавливается у фонтана и разглядывает мутную воду. — Ты опоздал на три минуты, — голос Мисты звучит в пяти метрах позади и чуть слева. Сектор обстрела. Мертвая зона. — Сомневался, стоит ли приходить? Фуго оборачивается. Движение выходит скупым, плечи не вздрагивают. Миста замечает это и мысленно ставит галочку. Фуго смотрит прямо, не опуская глаз. Его правая щека от уголка рта до изгиба челюсти заклеена аптечной марлевой повязкой. — Хотел взять с собой Шилу И. Потому и задержался. Из-под края повязки виднеется и ветвится вдоль шеи шрам — неровный, с перламутровым отливом. Как старый глубокий ожог, что уже никогда не посветлеет. И губы. Губы — страшнее всего. Нижняя словно разорвана наискось: розовая, влажная внутренняя ткань срослась с внешней в хаотичном шве, оставив зияющую «засечку», которая при разговоре обнажает десну и зубы. — Боишься говорить со мной наедине? — Миста делает шаг. Ему любопытно. — Если бы я хотел тебя пришить, Фуго, ты бы уже лежал мордой в фонтане. — Я не боюсь, — говорит Фуго. — Я тебя знаю. Голос севший, будто ожог прошел не только по коже, но и по голосовым связкам. Сипотца придает речи Фуго тягучую, опасную медлительность. Каждое слово выходит будто бы через силу. — Джорно требует встречи. — Миста кивает в сторону виллы, в окнах которой горит теплый медовый свет. — Ты присягнул. Ты снова один из нас. По бумагам. — Он делает паузу. — По бумагам, Фуго. Но я тебя не ждал. Я просто выполнял приказ. Фуго опускает взгляд. Ресницы у него длиннее, чем Миста запомнил. Он смотрит на свои руки. — Я вообще-то не прошу прощения. Я прошу работу. Миста усмехается без веселья и убирает за пояс револьвер. — Я не сбежал тогда, — добавляет Фуго, и каждое движение его изуродованных губ заставляет мышцы лица сокращаться асимметрично, создавая гримасу, которую можно принять за боль или презрение. — Я выбрал выживание. Это не предательство. — Ты решил, что Буччеллати проиграет, — Миста хмурит густые брови. — Ты считал, что мы все сдохнем. И поэтому переобулся в воздухе, присягнул тем ублюдкам, которые травили детей порошком. — Я считал, что у нас нет шансов, — Фуго не двигается с места. Только поднимает руку, медленно, показывая пустую ладонь. Жест, который может означать как капитуляцию, так и предупреждение. — И я был неправ. Джорно доказал это. Но тогда, в тот момент, я не располагал информацией, которой располагаю сейчас. Я принимал решение в условиях дефицита времени и данных. Ты иногда играешь, ты должен это понимать. Ты не ставишь все на одну карту, когда не знаешь, крапленая колода или нет… — Это не покер, придурок. Это была наша семья. — Семья, — Фуго почти выплевывает это слово, и оно вспенивается слюной на рассеченных губах. Он смущенно вытирает их тыльной стороной ладони, и этот жест — такой обыденный, такой человеческий — вдребезги разбивает образ бездушного интеллектуала, которым Миста привык его наделять. — Знаешь, семья сама дала мне выбор. Буччеллати дал. Джорно дал, отправляя на задание против Вольпе, хоть и думал, что я не вернусь. А ты, Миста, готов был собственноручно застрелить меня тогда, на стадионе… Миста молчит. Внутри него все кипит, как ртуть в термометре, который вот-вот лопнет. Он ненавидит эту манеру Фуго — переворачивать факты себе на пользу. Предатель легким движением руки превращается в блудного сына, в мученика. И все-таки, глядя на некогда красивое, но обезображенное теперь лицо старого приятеля, Миста не может не чувствовать что-то, похожее на… уважение? Примешанное к подозрительности. И к страху, чего уж таить. — Почему ты вернулся? В смысле… — Миста опускает плечи, встает ровно и трет переносицу. — Ты бы нашел другую работу, если бы постарался. Даже… даже с этим… — Миста прикладывает руку к щеке. Жест может быть жестоким. А может быть просто неловким. Фуго не реагирует. — Джорно не говорил, что ты чем-то обязан нам. — «Вам?» — голос Фуго теряет привычную торопливость и становится на полтона ниже. Он пробует вопрос на вкус и находит его горьким. — Это странная формулировка, Миста. «Обязан вам». Будто все вы — единое целое. Он отходит от фонтана, делая несколько шагов по периметру двора, и Миста автоматически смещается, сохраняя дистанцию. Фуго замечает это. И говорит: — Хорошо. — Он все понимает. — Ты знаешь, что Пассионе под руководством Джорно — единственная структура в этой стране, где интеллект ценится не меньше, чем умение стрелять с обеих рук. Я могу здесь работать. Польза от меня перевешивает мое прошлое. Миста не перебивает. Он сцепляет руки на груди и ждет. Внутри него все еще кипит, но теперь кипение это переместилось из солнечного сплетения в лоб, в ту область, где зреют решения, а не эмоции. Он смотрит на Фуго и видит, как тот подбирает слова. — Я присягнул Джорно, потому что в нем я вижу… — Фуго проводит языком по рассеченной губе, и Миста замечает, как вздрагивают его плечи — то ли от боли, то ли от напряжения. — Олицетворение. Тех, с кем я не был рядом, когда был нужен им. Где-то за пределами двора проезжает машина: шелест шин по мокрому асфальту, хлопок двери, чужие разговоры. Ничего из этого не проникает в пространство между двумя странными парнями у фонтана. — Я не считаю, что ошибся, — продолжает Фуго. — Я не последовал за Буччеллати, потому что это было неразумно. Это было самоубийство. И я не хотел умирать. Не тогда и не за то. — Он делает паузу, и Миста видит, как под марлевой повязкой дергается мышца в том месте, где шрам переходит на шею. — Я повел себя разумно. Я выжил. Я пережил их всех. Буччеллати. Аббаккио. Наранчу. Миста сжимает в ладони пару патронов. — И я не чувствую вины. Я не сделал ничего плохого. Это было мое право — уйти. Но есть другое чувство, Миста. Сожаление. О том, что я не узнал, каково это — идти с ними до конца. Сожаление о том, что я никогда не смогу проверить, изменил бы мой стенд что-нибудь. Сожаление о том, что я остался один в своей правоте. Фуго говорит, а Миста вспоминает. Вспоминает Аббаккио. Того, кто никогда не говорил о сожалении, но носил его в себе, как пулю, которую нельзя извлечь. Вспоминает, как Аббаккио смотрел на Буччеллати — со смесью обожания и обреченности больного человека, уже подписавшего себе смертный приговор, но откладывающего исполнение. Вспоминает его голос — хриплый, прокуренный, злой. И то, как этот голос сорвался однажды ночью, когда Аббаккио напился в стельку и зачем-то рассказал Мисте о своем погибшем напарнике. — Сожаление, — повторяет Миста медленно, пробуя слово по слогам, как пробуют вино, в которое кто-то мог подсыпать яд. — Знаешь, это сожаление — оно убило Аббаккио. Миста делает шаг вперед. Приближается к Фуго. — Ты не чувствуешь вины. Может, и так. Может, ты действительно не виноват. — Миста пожимает плечами — движение, грубое, почти раздраженное. — Но я тебе вот что скажу. Джорно говорит, что ты нужен ему. Джорно — босс. Я не спорю с боссом. Я делаю, что он скажет. Но если ты, Фуго, станешь таким же отчаянным, как Аббаккио… Если ты пришел сюда не работать, а умирать, потому что сожаление жрет тебя заживо… Я не собираюсь быть твоим телохранителем. Не собираюсь вытаскивать тебя из дерьма, в которое ты сам решишь нырнуть. Фуго кивает. Один раз, коротко. И выходит в арку, направляясь к вилле. Идет к Мисте спиной, не оборачиваясь.

***

Воздух здесь имеет вес и вкус. Он оседает на коже сладкой лимонной пленкой, которую Мисте не смыть дешевым гелем из супермаркета. Джорно растит на вилле цитрусовые деревья. Фуго сглатывает чаще, чем нужно. Новый запах работы душит его. Он привык к запаху свободы — к пыльному амбре старых театральных декораций в том кабаре, где он полгода играл на пианино. Лимоны, апельсины, померанцы, бергамоты — деревья растут везде: в кадках вдоль дорожек, в оранжереях из стекла и кованого железа, в патио, где плитка выложена мозаикой с изображением солнечных фруктов. Джорно не тратит на это даже половины сил Gold Experience. Основные силы стенда уходят на другое. На создание органов для продажи. Печени, почки, легкие, сердца, роговицы — идеальные, без гистологического несоответствия, без риска отторжения. Этим бизнесом почти заменили наркотрафик в Пассионе. Миста заводит Фуго в кабинет. Двери дубовые, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Львы скалятся одинаково с обеих сторон — и тем, кто входит, и тем, кто выходит. Кабинет утопает в золотистом свете. Торшеры с шелковыми абажурами, картины в тяжелых рамах. Караваджо? Копия. Джорно не настолько богат. Или настолько, но не такой глупый, чтобы вешать оригиналы туда, куда могут ворваться с обыском. Джорно сидит за столом и ждет. Черный костюм от Версаче — Миста узнает крой, потому что Джорно заставлял его мерить такой же. Пиджак расшит позолоченной нитью. Почти невидимой, но когда свет падает под правильным углом, на ткани проступает узор: виноградные лозы. Золотые манжеты, золотые броши, золотые волосы струятся по плечам. — Фуго, — Джорно не встает. — Проходи, садись. Он не приветствует Мисту. Они сегодня уже виделись. Фуго садится в кресло напротив стола, и кожаная обивка съедает его фигуру. Джорно протягивает руки через стол. Обе. Ладонями вверх. И Фуго медленно отвечает на этот жест. Кладет свои ладони в ладони Джорно. Его пальцы — длинные, узкие, с оборванными ногтями. Фуго никогда не следил за руками. Джорно перебирает пальцы Фуго. Ласково. Ногтем проводит по костяшкам, по межпальцевым перепонкам, по запястью, где стучит пульс. Джорно улыбается. Не уголками губ — глазами. Золотые ресницы отбрасывают тени на скулы. — Ты похудел, — говорит Джорно. — И спишь плохо. — Я всегда плохо спал, — отвечает Фуго. Голос сипит, как старая пластинка. — Это не новость. Миста смотрит на их сплетенные ладони. Миста хмурится. Миста думает: целовал ли Фуго руку Джорно, когда клялся в верности? Может ли он вообще целовать, если от губ ничего не осталось? Представляет: Фуго наклоняется, губы — рассеченные, влажные — касаются перстня Джорно. Кровь остается на золоте. Джорно не вытирает. — Ты будешь работать здесь, — говорит Джорно, наконец отпуская Фуго. — Будешь консультировать моих юристов. Твой офис — в соседней комнате. Я приказал переставить мебель. Стол у окна, чтобы ты видел сад. Ты любишь цветы, Фуго? — Да. Сад лучше тюремного двора. Джорно беззвучно смеется. — Я подготовил для тебя бумаги, — он достает из ящика стола толстую кожаную папку. Темно-синюю, с золотым тиснением. Герб Пассионе — стилизованная роза с шипами. — Здесь все, что нужно для начала. Досье на наших легальных партнеров. Копии контрактов. Список кое-чьих судимостей, которые я надеюсь убрать. Финансовые потоки отелей, казино и клубов, которые нужно отмыть. Через строительство и экобизнес. Фуго берет папку. Пальцы дрожат. Чуть-чуть. Миста замечает, потому что Миста — снайпер. Он и не собирается вникать, что это за документы. Джорно, наверняка, тоже не вникал. Джорно платит людям, чтобы они вникали. Фуго — один из таких людей. Он открывает папку, листает медленно. Его глаза бегают. Миста замечает и это. Отвык от пыток бюрократией за полгода? Миста разваливается в кресле у стены. Достает журнал по ландшафтному дизайну с кроссвордами на последней странице. Он не разгадывает кроссворды. Он просто смотрит на клетки и думает о том, сколько слов можно составить из букв его имени. «Г В И Д О М И С Т А». «Аист — Вода — Мост» Фуго закрывает папку. Кладет на стол. Поправляет край — ровно параллельно краю столешницы. Симптом ОКР. Не вылечил. — Чего ты хочешь на самом деле, Джорно? Джорно откидывается на спинку кресла. Складывает руки на груди. Золотые пуговицы на пиджаке поблескивают — шесть штук, три на каждой стороне. Шесть. Любимое число Мисты. Миста замечает и это. — Перейти в легальное поле, — говорит Джорно. — Или полулегальное. «Мотив — Догма — Стигма» Фуго кивает. Открывает папку снова. Делает пометки на полях карандашом. — Для этого понадобится… — начинает он, и дальше Миста не слушает. Он замечает, что наследил на белой плитке. Грязные подошвы сапогов оставляют отпечатки — полумесяцы, похожие на улыбки. Миста смотрит на них и думает: пусть Джорно позлится. «Итог» — Фуго, — Джорно подается вперед. Локти на стол, подбородок на сложенные пальцы. Поза босса, который собирается сказать что-то, что не понравится никому. — Я же вылечил тебя. Фуго закрывает папку. Тишина. Неаполитанская тишина с жужжанием цикад. Звук работы. — Сними ее, — говорит Джорно. Фуго не двигается. Только снова сглатывает. — Нет, — говорит. — Я настаиваю, — Джорно не повышает тона. Ему не нужно давить, нужно просто прикоснуться. — Ты должен иметь уважение к самому себе, Фуго. К моим способностям. И ко всем, кто видит твое лицо. Ты больше не прячешься. Ты работаешь на меня. Миста думает о Буччеллати. О том, как Sticky Fingers застегивал молнии на ранах, и швов не оставалось. Запястье Аббаккио, отрубленное начисто, Буччеллати приделал на место за секунду. Кожа срослась идеально. Ни рубца, ни шрама. Только тонкая белая линия, которая исчезла через пару часов. У самого Мисты после лечения стендом Джорно на погоду реагируют и чешутся бесчисленные шрамы от пуль. Джорно умеет лечить раны, но не умеет лечить боль. Или умеет, но не считает нужным. Фуго поднимает руку к повязке. Пальцы дрожат. Если измерить дрожь: 3.2 герца. Частота страха. — Я не хочу, чтобы люди смотрели. «Люди» — это, прежде всего, Миста и Джорно. Это Пассионе. Все, кто считал Фуго предателем и хотел, чтобы он искупил вину. — Я смотрю на тебя каждый день, — Джорно улыбается. Глаза не улыбаются. — И ничего. Фуго отклеивает пластырь. Медленно, как будто под повязкой заложено взрывчатое вещество. Как будто если отклеить слишком быстро — взорвется не только его лицо, но и весь этот кабинет, и вилла, и Неаполь. Звук, с которым марля отходит от кожи — точно разрывают ткань. Наверное, больно. Миста смотрит. На эту непрерывную бесформенную рытвину от уголка губ до изгиба челюсти и вниз, вдоль шеи. Поверхность бугристая, с мелкими кратерами там, где вирус пожирал клетки слой за слоем, а Gold Experience восстанавливал их в неправильном порядке. Наверняка на месте такого шрама была сквозная дыра. Виднелись все зубы. Хотя, и зубов тоже, наверняка, не было. Джорно восстанавливал их. Новая изжеванная кожа багровеет и блестит. Воск. Пластик. Рыбья чешуя. Фуго выглядит как чучело. Чучело самого себя. Как будто кто-то снял с него кожу, выпотрошил, набил опилками и зашил обратно, но забыл, где какой шов должен быть. Симметрия сломалась. Гармония распалась. Остался только дизайн. Джорно смотрит на лицо Фуго. Миста смотрит на лицо Фуго. Фуго смотрит в стол. На свои руки. На папку. На что угодно, только не на них. — Спасибо, — говорит ему Джорно. Миста отводит взгляд.

***

Фуго работает. Не просто сидит в офисе с видом на сад и перекладывает бумажки. Работает. Миста видит, как тот выходит из кабинета Джорно в час ночи, с красными глазами и папкой, которую не выпускает из рук даже в туалете. Видит, как Фуго пьет кофе — черный, без сахара, по шесть чашек в день, — и ручка дрожит в пальцах, когда он подписывает очередной документ. Миста не хвалит его. Миста вообще не говорит с Фуго. Через неделю Джорно вызывает Мисту. — Завтра ты едешь в суд, — говорит он. Смотрит в окно на лимонные деревья. На листьях блестит роса. — Подняли твое старое дело об убийстве трех человек. Фуго подготовил адвоката. Ты придешь, выслушаешь приговор и уйдешь. Никакой тюрьмы. — Никакой тюрьмы? — Миста стоит у двери. Сапоги грязные. На белой плитке снова следы. Полумесяцы. Улыбки. — Никакой, — Джорно поворачивается. Золотые волосы скользят по плечам. В ушах у него изумрудные серьги блестят, как глаза мертвой рыбы. — Но каким бы ни было решение, веди себя спокойно. Фуго все контролирует. Миста кивает. Спокойно — это он умеет. Спокойно — это когда замираешь под обстрелом. Сердце — сорок ударов в минуту. Дыхание — поверхностное, почти незаметное. Глаза — открытые, даже когда ветер дует в лицо. А в суде душно. Пахнет потом, дешевым одеколоном и страхом. Страх здесь главный запах — его одинаково выделяют скамьи подсудимых и потерпевших. Судья — женщина. Седые волосы убраны в пучок. Очки в золотой оправе. На мантии пятно от кофе. Маленькое, коричневое, у самого ворота. Миста смотрит на это пятно, и в голове у него вакуум. Его адвокат — тощий мужчина в дешевом костюме. Вчерашний студент, которого Фуго нанял за три дня до слушания. Он сидит рядом. Пахнет от него детской арбузной жвачкой. Он перебирает пальцами запонки на рукавах. Миста узнает этот жест, ведь он сам так делает с патронами. — Гвидо Миста, — читает судья. — Рассмотрев материалы уголовного дела № 447/А-23, присяжные признают подсудимого виновным в совершении преступлений, предусмотренных частью 3 статьи 575 Уголовного кодекса Италии — убийство трех лиц при отягчающих обстоятельствах, совершенное с применением огнестрельного оружия. Она делает паузу. Снимает очки. Протирает их платком. Миста смотрит на ее руки — сухие, со вздутыми венами, с кольцом на безымянном пальце. Кольцо золотое, но грязное. Брак расторгнут. Или муж умер. Миста тренирует логическое мышление. — Учитывая отсутствие отягчающих обстоятельств, предусмотренных статьей 61, а также наличие смягчающих обстоятельств — активное сотрудничество со следствием на первоначальном этапе, — суд приговаривает подсудимого к лишению свободы сроком на ЧЕТЫРНАДЦАТЬ лет с отбыванием наказания в исправительном учреждении… Четырнадцать чего? Миста не верит своим ушам. — Что? — вырывается у него. Негромко. — Что значит четырнадцать лет? Адвокат сидит рядом и смотрит в стол. Не поднимает глаз. Руки дрожат. Пальцы сжимают край пиджака так, что ногти бледнеют. — Что за херня?! — Миста поворачивается к нему. Голос поднимается на октаву. Внутри ртуть закипает. Она поднимается из живота в грудь, из груди в горло. — Ты! Ты сказал, что не посадят! — Тише, — адвокат не поднимает головы. Только шепчет, глядя в столешницу. — Прошу Вас, тише. — Не затыкай меня, блять! Миста вскакивает. Стул опрокидывается на пол. Дерево ударяется о плитку — звук похож на выстрел. Зал замирает. Судья смотрит на него поверх очков. Конвоиры напрягаются. Один кладет руку на кобуру. Миста видит это. Миста видит все. Он хочет выхватить револьвер, который отобрали на входе и отдали в камеру хранения, положили в пластиковый конверт с биркой: «Личное дело № 447/А-23. Вещественное доказательство: револьвер калибра 38, шесть патронов». Миста хочет прострелить судье голову. Прямо сквозь очки в золотой оправе. — Вы не имеете права! — кричит Миста. Голос срывается на хрип. — Меня уже оправдали! Буччеллати… — Тишина в зале, — произносит судья, устало вздыхая. — Садитесь, подсудимый. Иначе я добавлю статью 337 — сопротивление представителю власти. Миста сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. Кровь выступает на коже — тонкими полумесяцами, похожими на улыбки. — Садитесь, — повторяет судья. Миста не садится. Конвоиры подходят. Двое. Берут его под локти. Пахнет от них табаком. Один из конвоиров — низкий, коренастый, с татуировкой на шее. Свой человек? Или нет? Миста уже не настроен тренировать логику. — Успокойтесь, — шепчет конвоир. Губы почти касаются уха Мисты. Дыхание горячее, с запахом чеснока. — Вспомните, как Вам сказали себя вести. Миста замирает. «Каким бы ни было решение, веди себя спокойно. Фуго все контролирует». Все контролирует. Миста выдыхает. Ртуть остывает и превращается в твердый металл, который давит на ребра изнутри. Но подозрение не уходит. Оно сверлит череп, как дрель. Как пуля, которая застряла в кости. Фуго. Ублюдок. Он меня убрал? Надолго? Навсегда? Джорно в курсе? Джорно сам это приказал?! Миста поднимает стул и садится. — Хорошо, — говорит он. Голос севший. Не как у Фуго, а от ярости, которую он пытается проглотить. — Я понял. Мне нужен только револьвер. Он идет за конвоирами. Сапоги оставляют следы на белой плитке. Тюрьма — это запах хлорки, мочи и вареной капусты. Он въедается в кожу, и Миста чувствует его, когда за ним закрывается дверь камеры. Камера маленькая. Койка, унитаз, раковина. Телевизор на стене — старый, с выпуклым экраном. Душ — в углу, за ширмой из матового пластика. VIP-камера. Вот, над чем Фуго постарался? Чтобы Мисте было комфортно гнить? Он садится на койку. Пружины скрипят. Он сжимает кулаки. Кровь на ладонях уже запеклась. Корки темные, ломкие. Он отдирает их ногтями. Фуго. Сука. Предатель. Я так и знал. Нельзя верить умникам. Умники всегда найдут способ кинуть. Он встает. Проходит к двери. Ударяет по ней кулаком. Металл гудит, и гул разносится по коридору, теряется где-то в глубине лабиринта тюрьмы. — Эй! — кричит Миста. — Есть кто? Я хочу позвонить! Тишина. Только шум вентиляции, и где-то далеко — чей-то кашель. Стариковский, надрывный. Джорно. Джорно в курсе? Или Фуго действует за его спиной? Фуго хочет меня убрать. Чтобы занять мое место? Чтобы быть ближе к Джорно? Чтобы… Миста не знает, что дальше. Он не умеет думать как Фуго. Он садится на кровать. Смотрит на потолок. Семь трещин. Три длинных, четыре коротких. Если соединить их, получится карта главных шоссе Неаполя. Надо линять. При первой же возможности. Разобраться с Фуго. Миста считает дни. Первый день — он изучает каждую трещину на потолке. Второй день — он делает отжимания. Сто. Мышцы горят. Третий день — он смотрит телевизор. Новости. Криминал. Спорт. Погода. Ничего не запоминает. Четвертый день — он думает о Фуго. Если я выйду, я его убью. Не застрелю — задушу собственными руками. А если не он? Если это Джорно? Если они вместе? Пятый день — он злится. Стучит кулаком в стену. Костяшки сдирает в кровь. Кровь остается на бетоне темная, густая, как варенье из перезревших лимонов. Шестой день — он перестает злиться. Он просто ждет. Потому что снайпер приучен ждать. Но подозрение не уходит. Седьмой день — дверь открывается. Конвоир с татуировкой на шее улыбается желтыми зубами: — Ты выходишь, Миста. Справка, которую ему выдают на выходе, пахнет типографской краской и пылью. Запах Фуго. Миста читает три раза. Медленно, по слогам, как в школе, когда только учился складывать буквы в слова. Справка об освобождении № 447/А-23/СП Настоящим подтверждается, что Гвидо Миста, 1983 года рождения, приговоренный Судом Неаполя от 12 марта 1999 года по части 3 статьи 575 Уголовного кодекса Италии к лишению свободы сроком на 14 (четырнадцать) лет с отбыванием наказания в ИУ Поджореале, освобожден досрочно 19 декабря 2001 года на основании решения административной комиссии исправительного учреждения. Основание: примерное поведение осужденного, отсутствие взысканий, положительная характеристика от администрации, а также заключение врачебной комиссии о наличии медицинских показаний для освобождения (статья 148 УПК Италии — тяжелое заболевание, препятствующее дальнейшему отбыванию наказания). Судимость считать погашенной в соответствии со статьей 178 Уголовного кодекса Италии. Дата: 19 декабря 2001 года Подпись: начальник ИУ Поджореале, полковник Винченцо Галло. Миста тренирует логику. Приговор — задним числом. Четырнадцать лет превратились в два года. А фактически — в семь дней. То есть он чист? Миста выдыхает. Впервые за неделю. Воздух выходит из легких с присвистом, как из проколотой шины. Подозрение лопается, как мыльный пузырь. Как капсула Purple Haze, которую раздавили в пальцах. Миста чувствует, что напряжение уходит из плеч. Разжимаются кулаки. Сердце перестает колотиться о ребра. Фуго не предал? Миста не знает, что с этим делать. Вилла встречает его запахом лимонов. Миста кашляет — слишком сладко. После тюремной хлорки и мочи этот воздух кажется ядом. Фуго ждет его в кабинете. Сидит в кресле, которое еще недавно съедало его. Теперь — нет. Он как будто имеет право здесь находиться. Джорно ушел. Тут только Фуго. И конверт на столе. — Двадцать тысяч евро, — говорит Фуго, не здороваясь. — Наличными. Судимость погашена, дело закрыто. Миста смотрит на конверт. Толстый. — И все? — спрашивает он. — Я просто беру деньги и говорю спасибо? — Ты можешь не говорить спасибо, — Фуго поправляет повязку. — Это моя работа. Миста подходит к столу и берет конверт. Взвешивает двадцать тысяч на ладони. Примерно столько он зарабатывает за год. И за семь дней в камере с телевизором и душем. — За что эти деньги? — спрашивает Миста. — Я ничего не делал. Я просто сидел. — Компенсация, — говорит Фуго. — Твоя доля от бюджета Пассионе на легализацию. Джорно выделил каждому, кто пройдет через эту процедуру. — Каждому? — Миста хмурится. — А я был первым? — Твое дело было самым простым. Почти всех свидетелей мы вычеркнули. Судья подкуплена. Конвоиры — наши люди. Я был уверен, что все пройдет как надо. — Свидетели остались? Та женщина? — Миста сжимает конверт, и бумага хрустит. — Свидетель защиты, да. Та женщина, которую ты спас. Миста молчит. Внутри клокочет что-то похожее на уважение, примешанное к бешенству. — Ладно, — говорит он. — Допустим. И что теперь? Зачем это было нужно? Фуго вздыхает. — Ты теперь чист, Миста, — повторяет он. — По закону. Ты можешь устроиться на официальную работу. Открыть счет в банке. Взять кредит. Пересечь границу без риска, что тебя остановят на паспортном контроле. — Я и так пересекал, — Миста усмехается. — Важнее всего не это, — Фуго подается вперед, и кожаное кресло скрипит. — Теперь ты сможешь работать на Джорно официально. С контрактом, с налогами, с правом носить оружие по лицензии частного охранника. — Налоги? — Миста кривится. — Ты шутишь? — Джорно так решил, — Фуго смотрит прямо, и в его глазах — усталость. Нечеловеческая. — Через два года Пассионе будет на семьдесят процентов легальной. Те, у кого есть чистая биография, получат контракты. Те, у кого нет, — останутся в тени. Ты теперь в первой группе. Миста молчит. Переваривает. — А ты? — спрашивает он. — Ты тоже пройдешь через это? Фуго медлит с ответом. — Я не могу, — говорит он тихо. — И мне незачем. — Жаль, — отвечает Миста, и сам удивляется этому слову. Оно вырвалось само. Как чих.

***

Патроны просто делают свою работу. Если бы Фуго был патроном, Миста давно бы его отстрелял. Но он — гильза с трещиной. Его нельзя заряжать. А выбрасывать жалко. Джорно тоже это понимает, поэтому держит Фуго поближе к себе. А там, где эти двое, там Шила И. Миста впервые увидел ее два месяца назад, когда Фуго только намеревались отправить в ту мясорубку с бандой наркотрафика. Теперь Шила И ходит на полшага позади Фуго, как тень, которая отказывается исчезать даже в полдень. Девочка. Миста тогда подумал — лет четырнадцать, не больше. Миниатюрная, босая, вокруг глаза — шрам. Не такой, как у Фуго. Тонкий, аккуратный, похожий на трещину в фарфоровой чашке. Фуго спас этой девочке жизнь. Это все, что Миста знает. И все, что ему нужно знать. Шила И работает сборщиком информации в Пассионе. Она появляется из ниоткуда, запоминает разговоры слово в слово, а потом выдает их в кабинете Джорно, как заученные стихи. И да, она следует за Фуго везде. Не из подозрительности, как Миста. Шила И присматривает за ним иначе. В ее действиях нет проверки и прицела. Только безусловная преданность. Шила И рядом, когда Миста возит Фуго к нотариусу. Документы, подписи, печати — скучная юридическая возня, от которой у Мисты начинают ныть зубы. Фуго сидит сзади, наклеивает на лицо свежую повязку двумя отточенными движениями, без зеркала, на ощупь. Шила И на пассажирском сиденье. Глаза закрыты. Миста знает, что она не спит. Она никогда не спит, если Фуго рядом. Она просто экономит энергию. Шила И обводит свой шрам вокруг глаза черной подводкой. Тонкая линия, которая повторяет изгиб рубца, превращая дефект в украшение. Они с Фуго хорошо бы подошли друг другу, — думает Миста. Если бы Фуго, судя по всему, интересовался девушками. Однажды Шила И застает Мисту одного. — Ты ему не доверяешь, — говорит она. Миста оборачивается. Подхватывает контекст разговора. — А должен? — Ты постоянно крутишься рядом с ним. Следишь. Смотришь на часы. — Шила И перечисляет факты, как зачитывает рапорт. — Он знает, что ты его ненавидишь. — Я его не ненавижу, — говорит Миста. — Я просто... не доверяю. — Разница? Ты знаешь, что доверие для нас — это все. Миста молчит. Разница есть. Он чувствует ее где-то на грани, но не может облечь в слова. Ненависть — это когда хочешь убить. А он уже не хочет. Он хочет... что? Смотреть? Ждать? Проверять, не сломается ли Фуго сегодня, завтра, через неделю? — Если ты ему навредишь, — Шила И поворачивает голову. Шрам под глазом блестит — подводка смешалась с потом и жиром кожи, — я лично расквитаюсь с тобой. Она не повышает голос. Не угрожает будто. Просто констатирует факт, как судья, зачитывающая приговор. Миста охотно верит ей. Не потому что она сильная — он не знает, сильная ли она. А потому что в ее голосе нет сомнения. — Я не собираюсь ему вредить, — говорит Миста. — Тогда почему ты следишь за ним? Он хочет сказать: «Потому что он предатель». Но это неправда. Фуго уже доказал, что не предатель. Тюремная история — семь дней вместо четырнадцати лет — это не предательство. Это спасение. Унизительное, но спасение. Он хочет сказать: «Потому что он опасен». Но это тоже неправда. Фуго опасен для врагов и самого себя. Для своих — больше нет. Своим он платит, спасает, вытаскивает из тюрем. Он хочет сказать: «Потому что я так и не решил, убивать его или нет». Но это ложь. Решение уже принято. Он не убьет. Он бы и тогда, на стадионе, не смог. — Я не знаю, — говорит Миста. Шила И долго смотрит на него. Миста хочет рассмеяться. Но смех застревает в горле. Потому что она права. Блять. Она права. — Ты влюблена в него, что ли? — спрашивает Миста, чтобы сменить тему. Шила И не краснеет и не отводит взгляд. Только чуть склоняет голову, точно птица, которая смотрит на червяка и решает, будет ли клевать. — Ладно, — цедит Миста сквозь зубы. — Я прекращу следить. И девушка уходит. А Миста весь оставшийся день думает о Фуго. Простые, глупые мысли. Если даже Шила И любит его, то Фуго, стало быть, любит Джорно. Или нет? Сложно сказать наверняка. Миста знает, что Фуго до сих пор посещает то бурлеск-кабаре, в котором работал пианистом. И там он встречается с парнем. Бывшим коллегой? Другом? Любовником? Мисте отчего-то неприятно гадать. Хотя он привык строить подобные догадки, складывать цепочки, выдумывать слухи. Не первый раз такое случается в их команде. Все знали, что Аббаккио был влюблен в Буччеллати. И Миста теперь думал, что обоим им повезло. Судьба свела их двоих в ином мире. А Миста остался здесь. Значит, ему уготован кто-то другой. Но об Аббаккио он часто вспоминает. Мысль однажды пришла без стука, и Миста провалился на дно. Сначала он лежал на бетонном полу посреди крытой парковки, с несколькими пулевыми ранениями в теле. Перестрелка началась еще в ресторане двумя этажами выше. В самый разгар свадебного торжества. Невеста, дочь их позапрошлого покойного капореджиме, спряталась под столом. Мозги жениха забрызгали фотозону с белыми цветами. Миста догнал последнего из стрелявших на минус первом этаже, прикончил его и рухнул на пол следом. Его синий костюм окрасился в фиолетовый. Одна пуля засела где-то в районе селезенки, и поток крови настойчиво пытался выбить ее наружу. Аббаккио пришел за ним. «Ты как?» — спросил. «Хреново». Аббаккио тогда кивнул, поджав темные губы. «Буччеллати скоро придет». Миста привстал и согнулся вдвое, зажимая рану рукой. Аббаккио ничего не стоило разорвать подол своей длинной черной юбки и как-нибудь да обмотать боевого товарища. Но он этого делать не стал. Миста терял сознание под запах его парфюма. Аббаккио, кажется, вылил на себя целый флакон Panthere de Cartier. Головокружительный аромат. Миста с удовольствием вдыхал его уже пять часов. Если бы не эта идиотская перестрелка, вечер был бы чудесным. Иной раз Миста продолжал смотреть на Аббаккио. Они были в старом штабе у Libeccio, и за окнами стоял неаполитанский полдень. Аббаккио сидел на подоконнике, и его длинные ноги были вытянуты. Одна ступня касалась пола, другая — нет, и Миста смотрел на эту ступню, обутую в дорогую кожаную обувь. Потом взгляд скользнул выше — по щиколотке, по икре, по бедру, обтянутому тканью брюк, которые сидели так, словно шиты на заказ, хотя Миста знал, что Аббаккио покупает их в обычном магазине, просто его фигура делает любую одежду дорогой. — Долго будешь пялиться? — заметил Аббаккио, не поворачивая головы. — Пялюсь? На тебя? Да пошел ты, — усмехнулся Миста, но не отвел взгляда. Потому что Аббаккио чертовски красивый. И это факт, как то, что Неаполь стоит на море, а солнце встает на востоке. В том, как Аббаккио двигался, было что-то текучее, почти женственное, но без женственности. Грация крупного хищника, который может быть ленивым, но никогда не бывает неловким. Его губы полные и лиловые, как сливы в конце лета. Миста ловил себя на том, что смотрел на эти губы чаще, чем следовало бы. Но он не делал первого шага. Потому что Аббаккио был влюблен в Буччеллати, и все об этом знали. За Мистой цепочка продолжалась. Следующим встал Джорно. Действующий дон Пассионе. Миста знает, что Джорно хочет его. Давно. Джорно хочет все, что считает своим. А еще Миста знает, что если бы Джорно был старше, если бы они не были доном и солдатом, если бы их мир был другим, более простым, более понятным, — он бы сказал да. Но Джорно только исполнилось шестнадцать, и между ними ничего не может быть. Они никогда не говорят об этом. Никогда. Но подумать, какое место в этой цепочке теперь занимает Фуго — интересно. Настолько, что Миста заводит с ним разговор. Он сидит в своем кресле в кабинете Джорно и кормит Sex Pistols орехами. Номер Пять сидит на его пальце, держит кусочек ореха двумя крошечными руками и успевает грызть, пока не отобрали. Номер Три ползает по спинке кресла. Номер Шесть, как всегда, спит в сапоге рядом с патронами, пропуская кормежку. Сам дон Пассионе ушел час назад — встреча с адвокатами, новые контракты, очередная сделка по продаже органов, о которой Миста предпочитает не думать. Остались только он и Фуго. Фуго сидит за столом Джорно. Работает. Папка, карандаш, исписанные листы. Повязки на лице нет. Джорно снова приказал снять. — Шила И приходила ко мне, — говорит Миста, смотря на Номер Пять, который управился с орехом и теперь вытирает крошки о его ноготь. — Грозилась убить, если я тебе наврежу. Фуго не поднимает головы. Карандаш скрипит по бумаге. — Она всем грозится. Это ее способ заботиться. — Не думаешь, что нравишься ей? Фуго замирает на секунду. Потом продолжает писать. — Нет. Она никого не любит. Миста смотрит на Фуго — на его лицо, на воротник пиджака, на шрам, который тянется вдоль шеи и уходит под зеленую ткань. Миста не знает, где его граница. Может, на груди. Может, на спине. Может, Purple Haze сожрал половину Фуго, а Джорно собрал его заново, как монстра Франкенштейна. — Тогда что это? — Миста бросает орех Номеру Три. Тот ловит, пискнув от восторга. — Просто преданность? Беспричинная? — Не беспричинная, — Фуго откладывает карандаш. — Я спас ее от Вольпе. Она считает, что должна. И не умеет жить, не будучи преданной кому-то. Как собака. Миста хмыкает. — Собака, говоришь. — Да, — Фуго не отводит взгляд. — И ты такой же. Должен ее понимать. Миста перестает жевать. Орех застревает где-то между зубов. Он проглатывает его не жуя — царапает горло. — Я? Собака, по-твоему? Фуго улыбается. Улыбка у него кривая — левая половина губ поднимается, правая — нет. Она просто растягивается, обнажая десну, обнажая зубы. Он не улыбается часто. Может, ему больно. — Хотя бы потому, что постоянно принюхиваешься, — говорит Фуго. И возвращается к бумагам. Миста глубоко втягивает воздух. Пахнет кофе. И патронами, которые он перебирает в ладони. Свинец пропах его пальцами. Пот въелся в металл. На вкус патрон, наверное, как старый пенни, который кладут на глаза покойнику, чтобы он заплатил Харону за переправу. Миста не пробовал, но представляет. Он смотрит на Фуго. На его шрам. На розовую, гладкую кожу. И вдруг думает: хочу лизнуть. Что? Это не метафора. Я реально хочу провести языком по этой блестящей коже. Потому что она выглядит как пластик. Потому что я хочу узнать, какой у нее вкус. Миста пугается собственных мыслей. Он никогда не хотел Фуго. Никогда. Фуго — предатель. Фуго — злобный зануда, который носит нелепый дырявый костюм. Фуго сжег себе лицо собственным стендом. Фуго нельзя даже тронуть — он ненавидит прикосновения. Миста знает почему. Старый мерзкий профессор насиловал Фуго, когда тот был ребенком. И Фуго убил его за это. Размозжил ему череп старым справочником из библиотеки. Миста иногда слышит в новостях по радио: «убийца нанес жертве пятьдесят ножевых ранений». Он пытается повторить эти пятьдесят замахов. Сидит за рулем и двигает рукой в воздухе — раз, два, три, считает. Пытается понять, как долго это длится. Как много это ударов. И каждый раз останавливается на двадцатом, потому что рука устает. Не верится, что можно ударить кого-то пятьдесят раз. Потому что страшно представить, сколько ненависти нужно, чтобы не остановиться после десятого. Сколько ударов нужно, чтобы убить человека книгой? Фуго страшен. Во всех смыслах. Он — механизм, который работает на износ. И Миста не может отвести взгляд. Дружба — это химия. Любовь — это привычка. Желание — это рефлекс. О желании можно было бы говорить, если бы у Мисты вставал член при взгляде на кусок обожженной плоти, в который превратилось лицо Фуго. Но нет! Этого нет даже близко! Но почему тогда он не может перестать смотреть? Миста тренирует логику. Выстраивает цепочку: Первое. Он ненавидел Фуго. Ненавидел за предательство, за Буччеллати, за Аббаккио, за Наранчу. Ненависть была горячей, кипела в животе, поднималась к горлу, требовала выхода. Второе. Ненависть прошла. Не растаяла — остыла. Оставила после себя кострище. Черную землю, на которой ничего не растет. Миста больше не хочет убивать Фуго. Он просто... смотрит. Третье. На месте ненависти — пустота. Которую надо чем-то заполнить. Четвертое. Миста не может заполнить пустоту дружбой — потому что не доверяет. Не может любовью — потому что Миста вообще-то любит женщин. Аббаккио и Джорно были, скорее, исключениями. Пищей для воображения. Фуго мужчина и к тому же сломанный. Нельзя заполнить пустоту и жалостью — потому что Фуго не жалкий, он страшный. Нельзя восхищением — потому что Миста не хочет восхищаться предателями. Пятое. Остается только одно. Миста просто хочет испытать к Фуго чувство, которое будет сильнее ненависти. Потому что невыносимо не чувствовать ничего к этому человеку. И тут подключается животная физиология. Фуго теперь — не тот вспыльчивый подросток, любящий ворчать и танцевать, каким был полгода назад. К тому Фуго Миста относился нейтрально, как к приятелю, как к младшему брату. Нынешний Фуго для Мисты будто бы никто. И это неправильно. — Кстати, — Миста проглатывает комок, который застрял в горле. Комок колючий, как высохшая трава. — Ты говорил с Шилой И обо мне? — О тебе? — переспрашивает Фуго. — О том, что я тебя ненавижу. — Миста сжимает в ладони патрон. — Она пришла ко мне с этим. Фуго молчит. Карандаш скрипит по бумаге. Скрип такой ровный, будто он специально не нарушает ритм, чтобы не отвечать. — Ты сказал ей, что я тебя ненавижу? — спрашивает Миста. Тишина. Только скрип. И хруст орехов — Номер Три грызет свою добычу у Мисты за ухом. — Фуго. Карандаш ломается, и Фуго, чертыхнувшись, лезет в ящик за канцелярским ножом. Нож старый, лезвие заржавело у основания. Фуго не покупает новый. Он вообще не покупает ничего нового. Все, что у него есть, — либо поношенное, либо сломанное. — Ты думаешь, я тебя ненавижу? — Миста не замечает, что сверлит его взглядом. — Да, — Отвечает Фуго, тихонько стругая карандаш. — Мне так кажется. Он сдувает деревянную стружку со страницы. Делает паузу. — Я рассказал ей, потому что устал. От того, что все меня ненавидят. Особенно те, с кем я был близок. Миста не отвечает. Sex Pistols затихли. Номер Три сполз с уха на плечо, замер, наблюдая. Даже Номер Шесть, кажется, проснулся в сапоге — Миста чувствует легкое шевеление у щиколотки. — Я заслужил. Наверное, — говорит Фуго. — И не могу это исправить. Я могу только работать. Миста смотрит на его усталые глаза. И думает: я хочу его ударить. Или обнять. Или то, и другое. Я не знаю. Номер Пять спрыгивает с его ладони. Маленькая золотая пуля с глупым лицом. Она перелетает на стол, приземляется рядом с бумагами. Подпрыгивает два раза. Садится. Глазеет. Фуго замечает его. Лезвие канцелярского ножа застывает в воздухе. — Твой… — начинает он. — Он любопытный. Фуго медленно протягивает палец. Номер Пять отступает на шаг. Даже не говорит ничего, хоть и болтлив обычно. Миста не двигается. Не подает знаков. Он хочет посмотреть, что будет. А Фуго уже собирается убрать руку. И вдруг Номер Пять возвращается. Крошечные ручки тянутся к пальцу Фуго. Касаются. Отдергиваются. Снова касаются. Фуго не двигается. Только задерживает дыхание — Миста видит, как перестает подниматься его грудная клетка. Номер Пять никогда не подходит к чужим. Номер Пять — самый пугливый из всех. Он прячется под шапкой Мисты, когда в комнату заходит кто-то новый. Он пихает Номер Три в бок, чтобы тот пошел разведать обстановку. Он не доверяет никому, кроме Мисты. Но Фуго он позволил себя погладить. На секунду. На одно короткое, хрупкое мгновение. А потом Номер Пять исчезает. Миста отзывает стенд. Смотреть, как твоя пуля — твой ребенок, твое оружие, твоя молитва — тянется к чужому человеку, тревожно. Потому что это значит, что стенд доверяет. А если стенд доверяет, то, может, и хозяин должен. Миста встает. Его тень падает на стол, на бумаги, на папку с золотым тиснением, на руки Фуго, которые снова сжимают карандаш. Заточенный. Острый. Готовый к работе. — Между нами еще может появиться доверие, — говорит Миста. — Особенно если ты перестанешь относиться ко мне, как к собаке. Фуго поднимает голову. Смотрит на Мисту снизу вверх. — Извини, — говорит Фуго. Без оправданий. — Я не собирался… не хотел тебя оскорбить. Миста смотрит на него. И чувствует дежавю. Как будто он уже слышал это раньше. Как будто в другом времени, в другом месте, в другой жизни кто-то другой сидел вот так же, опустив голову, и извинялся перед ним. Буччеллати? Нет. Аббаккио? Нет. Кто-то другой. Кто-то, кого Миста знал плохо. Фуго. Он постоянно просил прощения, если срывался на Мисту по мелочам. Миста вспоминает правила для телохранителей: Правило первое: всегда проверяй оружие перед выходом. Даже если проверял минуту назад и не собираешься стрелять. Правило второе: никогда не стой спиной к двери. Враг входит только спереди. Друг — только сзади. Если не знаешь, кто за спиной, прислонись к стене. Правило третье: никогда не привязывайся к объекту охраны. Правило четвертое: правило третье — ложь. Ты всегда привязываешься. Миста вытирает рот рукой и обходит стол. Быстро, стремительно. И Фуго понимает: что-то происходит. Карандаш в его руке снова ломается. Он не успевает взять нож. Не успевает ничего. Миста разворачивает его кресло. Резко. Одной рукой. Другой хватает за воротник пиджака — зеленого, дырявого, поношенного, но дорогого, потому что Фуго не носит дешевые вещи, даже если они старые. Тянет на себя. И целует. Это не нежный поцелуй. Это не страстный поцелуй. Это не поцелуй вообще в том смысле, который вкладывают в это слово поэты и любовники. Это столкновение. Губы Мисты, живые, горячие, врезаются в рассеченный рот Фуго. Он чувствует языком его шрам — гладкий, скользкий, влажный от слюны. Чувствует, как губы Фуго не смыкаются правильно, потому что не могут, ведь часть кожи отсутствует, и ткань срослась криво. Чувствует привкус крови, как когда лижешь рану. Фуго пытается оттолкнуть его. Сначала слабо. Ладони упираются в грудь Мисты, но не давят, просто лежат. Потом он толкает яростно. Пальцы вцепляются в свитер. Но Миста тяжелый. Миста — это мышцы, кости и свинцовые патроны, которые всегда с ним. Его не отодвинуть. Он отстраняется сам. Остается нависать над лицом Фуго, упираясь рукой в спинку кресла. Дышит тяжело. Во рту — железо. — Ты... — начинает Фуго и замолкает. Глаза широко распахнуты. Фиолетовый шум души. — Что? — Ты поцеловал меня. — Да. — Я не просил. — Я в курсе. — И ты не спрашивал! — А ты бы разрешил? Фуго таращится на Мисту. На его глаза — темные, без зрачков почти, как у зверей. — Нет, — говорит. — Я бы сказал «нет»! — Вот поэтому я не спросил. — И что теперь?.. — Фуго замирает. Так долго сидит неподвижно, что Миста уже думает — сейчас он вскочит и уйдет. Или вызовет Purple Haze. Или расплачется. Миста не знает, что из этого хуже. — Ты же любишь Джорно, да? Фуго задерживает дыхание. — Я… — Ага, — усмехается Миста. — Вижу. Тогда расслабься наконец. Не только работай. Не только жди, когда подвернется возможность сдохнуть. Понял? Фуго не отвечает. И Миста снова наклоняется. Второй поцелуй. Миста наваливается всем телом, прижимает к спинке кресла, не оставляя пространства для бегства. Фуго вцепляется в его свитер, пальцы царапают спину, предплечья, все, до чего могут дотянуться. Миста бы сказал, что Фуго отвечает на поцелуй. Но понять это невозможно. А еще Фуго не закрывает глаз. Смотрит в упор, но сквозь. В его взгляде нет страсти и нежности. Только вопрос: «Зачем?». Фуго кусает Мисту за язык. Тот не отстраняется. Только мычит сквозь сжатые зубы и давит сильнее. Если сейчас у одного из них пойдет кровь, она сделает поцелуй сладким. — Ты... — Фуго выдыхает ему в губы, когда Миста на секунду отрывается. — Ты издеваешься надо мной? — Немного. Миста берет его руку — запястье хрустит, Фуго не сопротивляется. Почему-то позволяет вести себя, как тряпичную куклу. Миста кладет его ладонь себе на пояс. Ниже. Туда, где под ремнем брюк — не револьвер. — Что ты... — шепчет Фуго. — Ой, да заткнись, — говорит Миста. И снова целует. Теперь — не в губы. Вдоль шрама от уголка рта до изгиба челюсти — влажно, жадно, как собака. Он добирается до уха. Кусает мочку. Фуго вздрагивает. Его пальцы сжимаются на поясе Мисты. Миста зарывается пятерней в его волосы. Светлые, тонкие, почти прозрачные на концах. Тянет. Фуго запрокидывает голову, открывая шею. И в этот момент скрипит дверь. Миста не слышит. Он слишком занят. — Миста! — голос Фуго ломается. Джорно стоит на пороге. Он не двигается. Одна бровь приподнята. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но Миста видит, что Джорно зол. Фуго отталкивает его. Со всей силы, на которую способен — а способен он на многое, когда речь идет о спасении. Миста делает шаг назад, упирается спиной в книжный шкаф. Фуго разворачивает кресло обратно к столу. Резко, так, что колесики скрипят по плитке. Он закрывает лицо руками. — Вышли отсюда, — говорит Джорно. — Оба.

***

Что нужно грешному человеку? Сажень земли и четыре доски. Сажень земли и четыре доски. Сажень земли… От большой тоски Миста обычно напевает песни. И вот сейчас он отвлекает себя этим, пока везет Фуго к себе домой. Потому что за рулем нельзя думать о том, как больно неугомонный стояк царапают джинсы. Квартира Мисты будто бы необжитая. Он редко здесь бывает. Из личных вещей — только пара комплектов одежды. Даже холодильник пуст, ведь Миста не ест дома. Постельное белье он менял, кажется, в прошлом году. Темно. Миста развалился на кровати, сложив руки за головой, и думает о трех причинах не доверять Фуго: Первая. Тот, кто предал однажды, может (и сделает!) это снова. Вторая. Фуго все еще плохо контролирует свой гнев. Третья. Фуго сказал, что согласен заняться сексом, а теперь сидит на краю кровати, повернувшись к Мисте голой спиной, и молчит. Спина у Фуго белая, как молоко. Или как фарфор. Позвонки выпирают, как четки. Лопатки острые. Миста оставил на этой спине пару царапин — красные полосы, полумесяцы. Улыбки. — Что не так? — спрашивает Миста. Фуго не оборачивается. Сидит, ссутулившись. Руки сжаты в замок между колен. Пальцы переплетены так крепко… — Ты знаешь, что не так. Миста вздыхает. Потолок не меняется. Серый, скучный, без трещин. Он бы сказал, что предыдущие полчаса Фуго не вел себя как жертва насилия. Они почти дрались, пока срывали друг с друга одежду. — Тогда не будем трахаться. Спина Фуго напрягается — мышцы под кожей перекатываются, как змеи. Миста уже хочет сказать что-то еще, но Фуго опережает: — Мне это будет полезно. — Что? — Переспать с тобой. — Фуго говорит это так, будто читает заглавие договора. — Ты прав. Я не могу только работать. Не могу только ждать, когда выпадет следующая возможность сдохнуть. Миста садится. Они смотрят друг на друга в темноте. — Тогда в чем проблема? — Я прочитал восемнадцать книг по психологии травмы, — отвечает Фуго, размышляя. — Я знаю все стадии переживания, все механизмы преодоления, все симптомы. Только знание не лечит. Знание — это просто карта. — И ты ничего не можешь сделать со страхом? — спрашивает Миста. Фуго тихо смеется. Просто выдыхает через нос больше воздуха, чем нужно. — Мне настолько страшно, что уже смешно. Миста придвигается к нему вплотную, чтобы положить руку на плечо. Тяжелая. А кожа под ладонью чуть влажная. Кажется, так они и будут сидеть в темноте всю ночь. Пока Фуго тоже не кладет ладонь — на джинсы Мисты. Расстегивает пуговицу. Тянет молнию. — Мы договоримся, — предлагает он. — Это не отношения. — Я в курсе, — перебивает Миста. — Ты останавливаешься, если я попрошу. Ты не хватаешь меня. Не пытаешься заломать мне руки. Не закрываешь мне рот. — Понял. Фуго выдыхает. Плечи опускаются. Напряжение уходит не полностью — остается где-то в шее, в затылке, в сжатых челюстях. — И последнее, — говорит он. — Да? — Ты не спрашиваешь меня, почему я знаю, как это делается. Миста молчит. Думает о старом мерзком профессоре. О книге. О пятидесяти ударах. — Договорились. Фуго опускается перед ним на колени. Миста помогает ему приспустить с себя джинсы, а сам смотрит на светлую макушку. Челка закрывает глаза, когда Фуго берет в рот его член. Ничего особенного. Дорожка темных волос вдоль живота, горячая плоть, пульсирующие вены, влага. Миста бы на месте Фуго наверняка растерялся. Он еще не имел дела с чужими членами. Сначала Миста закрывает глаза и не чувствует чего-либо необычного. Горячо. Мокро. Язык — шершавый с непривычки. Однако, если бы Миста смотрел, он бы видел нечто красивое. Ресницы у Фуго длинные, влажные. Он так сосредоточен. Не торопится. И, похоже, использует какую-то технику. Мисте и впрямь не хочется думать, кто и как его этому научил. Фуго обводит головку языком, собирая влагу. Потом вбирает член глубже. Миста чувствует, как он упирается в небо. Рассеченные губы плотно сжимаются у основания, и дрожь пробивает бедра Мисты до самого копчика. Он цедит воздух сквозь зубы, и украдкой смотрит вниз, когда ощущает скольжение по хрупкой, неровной слизистой. Фуго берет еще глубже. Миста чувствует, как головка касается задней стенки горла. Фуго замирает на секунду — Миста видит, как напрягаются его плечи, как он подавляет рвотный рефлекс. Потом расслабляется. Заглатывает. Полностью. Миста впивается ногтями в простыню. Он не знает, куда девать руки. Хочет схватить Фуго за волосы. Хочет надавить. Хочет взять контроль. Но помнит про правило — не хватать. Но Фуго сам берет его руку. Кладет себе на затылок. Молча. Не поднимая глаз. Миста запускает пальцы в его волосы. Они скользят между пальцами, как вода. Миста не давит. Просто держится. А Фуго чуть ускоряется. Он почти выпускает член изо рта, слизывает с головки собственную слюну и снова отчаянно опускает голову. Миста понимает — его член касается шрама на щеке Фуго изнутри, снова и снова, каждый раз по-новому, потому что шрам неровный. Где-то он гладкий, как пластик, где-то бугристый, где-то кожа такая тонкая, что Миста предполагает — не порвется ли от одного неосторожного движения. Фуго стонет. Звук, приглушенный, вибрирующий, проходит сквозь кожу, вены, сквозь мышцы, сквозь все, и добирается до позвоночника. — Фуго, — шепчет Миста. Тот не отвечает. Бросает короткий пустой взгляд вверх. Миста чувствует, как оргазм поднимается откуда-то из низа живота. Он так долго проходил с гребаным стояком, что не выдержит, если Фуго продолжит в том же духе еще хотя бы минуту. — Фуго, паскуда, стоп! — предупреждает Миста. И ничего. Фуго хватается руками за его колени, опускается, расслабляя горло, дразнит его плотно прижатым языком и ждет. Миста кончает ему в глотку. Резкими и обжигающими спазмами. Почти как судороги. Фуго сглатывает. Не поперхнувшись. Не отстранившись. Просто глотает, пока Миста кончает и откидывается на матрас. Грудная клетка ходит ходуном. Фуго выпускает его член изо рта, тыльной стороной ладони вытирает губы. Или то, что от них осталось. Его немного потряхивает. Сводит пальцы, когда он проводит ими по своим волосам, отбрасывая челку со лба. — Я же сказал «стоп», — Миста не слышит своего голоса. Только хрип. — Блять… Он хочет злиться. Хочет встать и уйти, чтобы остыть, потому что внутри все горит, но жар — это не гнев. Это что-то, что заставляет член дергаться, хотя Миста только что кончил. Фуго обхватывает его рукой. Длинные узкие пальцы с обкусанными ногтями скользят по мокрому стволу. Сжимаются у основания, поднимаются к головке, надавливают на уздечку, и Миста шипит, как будто ему ставят клеймо. — Иди сюда, — Миста тянет его за плечо. Фуго не сопротивляется. Позволяет уложить себя сверху. Грудная клетка к грудной клетке. Бедра к бедрам. Член Мисты упирается Фуго в живот, оставляя липкий след. Миста целует его. Страстно. Глубоко. Язык проникает в рот, встречается с чужим языком. Фуго опять не закрывает глаз. Смотрит прямо. Миста видит себя в его зрачках. Он вспоминает, что в руках у Фуго был канцелярский нож, когда они только начали. Ему ничего не стоило вогнать лезвие Мисте в шею. Но этого не произошло. Миста переворачивает Фуго на спину, раздвигает его бедра коленом. — Смазка есть? — спрашивает Фуго. Вроде того. Ее приходится добывать, разрывая один за другим блистеры презервативов. Миста бросает их на пол. Он знает, что смазки нужно много. Слышал от Аббаккио. Видел в порно. Он разрывает четвертую упаковку. Пробует каплю с пальцев — сладковатую, противную, с привкусом латекса. — Может быть больно, — предупреждает он. По выражению в глазах Фуго можно прочитать, что он хочет сказать: «Серьезно? Я без тебя это знаю. Не пизди и делай». Но он не говорит. Только брови сходятся к переносице, когда Миста проталкивает пальцы внутрь. Миста наклоняется. Целует Фуго в шею. Языком проводит по тонкому рубцу. Выше — к уху, к щеке, к губам. — Я все равно ничего не чувствую в этих местах, — рвано произносит Фуго, стараясь подавить непрошенный стон. — А мне нравится, — звучит голос Мисты над ухом, приглушенный стуком сердца в висках. — Знаешь, у тебя красивое лицо. Миста говорит это не чтобы растрогать Фуго. Он вообще не любит слова, которые претендуют на откровенность. Обычно за ними скрывается либо слабость, либо попытка манипуляции. Но сейчас он сказал это просто потому, что так подумал. Да и что уж, он и правда стал слабее, когда Фуго снова объявился. Потому что он опять до боли возбужден от того, как Фуго сжимается вокруг его пальцев. От того, как он лежит, то вздрагивая, то обмякая, точно на операционном столе. Знает, что будет больно, но надеется, что наркоз сработает. Миста добавляет еще один палец, ловя губами сдавленный выдох Фуго. — Готов? — спрашивает он спустя время. И вместо ответа Фуго тянется к тумбочке. К лампе. Он зажигает ее. Свет заливает комнату, заставляя зрачки пугливо сужаться. Фуго хочет видеть Мисту. Это логично. Тут и думать не надо. Ему важно видеть, кто именно сейчас с ним. Миста не против. Он тоже хочет хорошенько рассмотреть, как его член входит в Фуго. Как тот будет выгибаться. Как будет дышать. Фуго ложится обратно. Позволяет раздвинуть свои ноги шире. Миста входит медленно. Не только потому, что боится сделать больно (хотя и поэтому тоже). А потому что хочет запомнить, как Фуго принимает его внутрь. Сантиметр за сантиметром. Как мышцы его живота сокращаются, а потом через силу расслабляются. Как его пальцы сжимают одеяло — не плечи Мисты, нет. Это не отношения. Тесно. Горячо. И неправильно — в том смысле, что Миста не привык, чтобы внутри кого-то было так живо. С женщинами иначе. Они почти ничего не чувствуют. С Аббаккио он не спал. С Джорно — тем более. А здесь — тело, которое может сожрать само себя, а потом собраться заново. Фуго до жути чувствительный. Внутри него влажно, и когда Миста проталкивается до предела, неподатливые мышцы в миг размягчаются. Это похоже на нажатие спускового крючка: плавное давление, точка сопротивления, и — щелчок. Только щелчка нет. Есть выдох Фуго. Или стон. Дрожащий, сиплый, почти беззвучный. Миста замирает. Дает привыкнуть. Правило пятое, которого никто не писал: никогда не торопись, держа на прицеле чужое будущее. Миста думает о Буччеллати. О том, как тот соединял разорванную плоть молниями — чисто, без следа. Миста сейчас делает наоборот. Он входит туда, где шрамов не видно, но они есть. Под кожей. Фуго — это сплошная внутренняя рана, которую Джорно заштопал кое-как, потому что торопился. А Миста входит и чувствует, как края этой раны расходятся. — Тяжело? — спрашивает Миста. Фуго мотает головой. И тогда Миста двигается. Первый толчок короткий, пробный. Фуго закусывает губу до капли крови. Миста слизывает ее. Соленая, с медью. Вкус… работы? Он берет Фуго за запястья. Прижимает их к матрасу по обе стороны от головы. Сжимает сильнее. Не чтобы сделать больно. Чтобы Фуго перестал трястись. — Теперь все будет по-новому, — говорит Миста. Без пояснений. Фуго понимает. Конечно, понимает. Он кивает один раз, и дрожь прекращается. Тело его становится тяжелее и податливее. Ноги обхватывают талию Мисты неуклюже, как будто Фуго забыл, как это делается. Вернее: он никогда не делал так по своей воле. Миста находит нужный ритм. И впервые за весь вечер Фуго закрывает глаза. Его ладони ложатся на горячий, взмокший затылок Мисты. Он прижимает его голову к своей груди. Лбом — к сердцу. Миста проводит рукой по его животу. Впалому, бледному. Кожа под пальцами липкая от пота. Ребра можно пересчитать, как патроны в обойме. Миста хочет, чтобы Фуго тоже сегодня кончил. Если он, конечно, может. Может, если оргазм похож на горячку. Миста ускоряется. Толчки становятся короче и жестче. Кровать скрипит, пружины поют, как цикады в неаполитанскую ночь. И стоит снова поцеловать Фуго, как Миста тоже кончает. Он не выходит. Остается внутри. Пульсирует. А Фуго, кажется, обнимает его. — И что теперь? — шепчет время спустя Миста, эхом возвращая Фуго его же вопрос. Фуго молчит. Задумчиво проводит кончиками пальцев по лицу Мисты — по брови, по скуле, по губе. Нежно. — Сожаление? — отзывается Фуго. — Будешь завтра об этом жалеть. Миста утыкается лицом ему в шею. Фуго слишком много времени проводит на вилле Джорно. Он пахнет лимоном. Который упал с ветки, и его никто не подобрал. — Вряд ли. Не давай повода. Снайперы обычно не сожалеют о выстрелах. Только о тех, что не сделали. — Договорились. Мисте сложно понять, как себя чувствует Фуго после этого. Он выглядел опустошенным. Таким и остался. А, может, просто устал. Вымотан. Завтра ему еще оправдываться перед Джорно, потому что Миста уж точно не будет этого делать. Миста предложил Фуго остаться на ночь. Но это не отношения. Дело Мисты — предложить, дело Фуго — отказаться. Он уходит из квартиры Мисты, приняв душ. Уже утром Миста обнаружит, что Фуго спер ключи от его машины. Придется добираться на работу автобусом.