Мы будем жить

      Утром Фатима находит обрезки волос в раковине — прямые, светлые. На зеркале и на кафельном полу капли воды. Она садится на край ванны и долго приходит в себя. Ей снова снился маленький домик с верандой с видом на сад и речной жемчуг на лиловой льняной скатерти, который она бережно перебирала ватными руками. Это было. Когда-то это всё уже было. Шестой час, дом сер и тих. Кажется, что, если прислушаться, можно различить, как он дышит, как поёт электричество и переговариваются в трубах потоки воды.       Фатима почти засыпает вновь, но вздрагивает от ощущения вибрации, исходящей от пола и, наверное, и от стен тоже, и мягко пробегающей по телу. Рядом с домом трамвайное кольцо. Фатима смотрит на обрезки волос в раковине, долго и внимательно вглядывается, наблюдает за тем, как их текстура бликует в бледном свете лампочек. Думает о речном жемчуге и внутренней стороне ракушки морского ушка. Почему-то становится очень тоскливо.       На кухне закипает кофе — в медной турке с блошиного рынка, рождённой давным-давно где-то очень далеко. Фатима слышит, как Йост нарезает на дольки яблоко — нож глухо стукается о деревянную доску. Фатима думает: «Почему Йост не убрал обрезанные волосы?» И тут же следом: «Теперь у неё совсем короткие…»       Из крана капает вода, вздыхает дом. Фатима встаёт и берёт с края раковины ножницы. Они красивые — выполнены под аистов, лезвия имитируют головы с длинными клювами. За стенкой Йост разливает кофе по двум чашкам.       Фатима набирает левой рукой прядь суховатых вьющихся волос, с которых почти сошёл блонд, оттягивает чуть вбок, глядя в зеркало, и правой примеряется ножницами. Йост переносит и ставит чашки на обеденный стол, отодвигает плетёный стул и садится. От трамвайного кольца исходит ещё одна волна вибрации.       Фатиме снилось бабье лето, выжженая солнцем трава, белый потолок с пятнами дыма от свеч и благовоний, лоскутные занавески, снисходительно улыбающаяся женщина с парижским выговором, которую она точно знает, и жемчуг, разложенный на столе. Во сне она казалась себе слишком хрупкой, и ей почти виделось, что она вот-вот да пойдёт трещинками.       «Отчего Йост обрезал волосы?»       Новый вдох даётся чуть тяжелее, даёт болезненному жару хлынуть в грудь. Фатима уже была в этом сне и раньше, уже сидела на этой веранде и с благоговением перебирала жемчуг, и что-то… что-то всегда происходило вслед за этим. На кухне тихо, во всём доме тихо, следующий трамвай вместо своих путей проходит по её, Фатимы, кровеносным сосудам.       Сон всегда прерывается на моменте, когда рядом садится Йост, но Фатиму не оставляет чувство, что она помнит, что было дальше, вслед за этим, и ей жаль, ей горько, ей тревожно. Я была там, думает Фатима, я определённо там была.       Почему Йост обрезал волосы? Фатима продолжает примериваться ножницами к своим.       Из крана капает вода, дом судорожно вздыхает, Йост на кухне шелестит обёртками, выбирая из вазочки конфету, у Фатимы в груди вибрирует трамвайное кольцо.       «Теперь ты всё забудешь», — фраза из сна.       Фатима зябко ёжится, облизывая губы. Фраза из сна, которой на самом деле никто не говорил.       Почему. Йост. обрезал. волосы?       Фатима смотрит в глаза своему отражению.       Потому что и без того не помнит ни одной из своих прошлых жизней? Потому что в каждом воплощении живёт как впервые? Потому что к ней не приходят такие сны?       Город вяло просыпается, небо кутают облака, Йост завтракает на кухне, в трубах плещется вода, гудят лампочки в ванной.       Фатима кладёт ножницы обратно на раковину, отпускает прядь и медленно оседает на край ванны. Рука женщины из сна одним движением смахивает со стола все до единой жемчужины, в ванной мелко мигает свет, обрезки волос в раковине будто в насмешку отливают перламутром.       Фатима тихо плачет, привалившись плечом к стене.