Дым

Когда смотришь на него, внутренний сканер, идентифицирующий человека по половой принадлежности, начинает активно сбоить. Нежный, тёплый, подпирает изящной ладошкой подбородок, поводит в воздухе офигенно длинными ногтями, облизывает подкрашенные губы. Пахнет удушающе сладко, приятно, будто подогретый коктейль с искрящимся золотым ромом и дынным ликёром, разлитый по бархату живой чувствительной кожи... Лёгкая щетина и светлые длинные волосы, ещё час назад идеально уложенные, а теперь растрёпанные постоянными прикосновениями, своими и чужими... И эти поразительные, колдовские глаза. Тёмные, глубокие, в обрамлении длинных почти чёрных ресниц и нежной подводки. Я помню времена, когда он красил ресницы тушью с комочками, а чёрное "смоки" на веках делало его похожим на очень утончённую панду. Воспоминание заставляет хихикнуть, уткнувшись в свой бокал. - Что? - тут же встрепенулся Билл. А, казалось, спит с открытыми глазами. А он это умеет, научился ещё в детстве и часто практикует, когда ему откровенно скучно. - Что смешного? - Ты смешной, - допив пиво, прошу официантку повторить. В душе сворачивается упругий комок тепла. Я помню его, знаю, он давний мой питомец. Рождается ещё тогда, миллионы лет назад, когда я вижу впервые это неземное, не принадлежащее Земле и людям существо с огромными, замазанными чёрными тенями глазами, с проколотой бровью и языком, с щетинистым ёжиком на чёрных волосах. Комок этого пронзительного тепла растёт в моей груди, заполняя всё собой, то проливаясь во вне, когда само собой выходит во время ночного переезда между городами уложить его голову себе на плечо и переплести пальцы, засыпая, то съёживаясь до булавочной головки, когда он, уставший, измочаленный, обиженный на разрыв очередных быстротечных отношений, срывается нас. Я помню, как он впервые в жизни напивается до бессознательного состояния (кстати, об этом моменте не знает больше никто, даже Том!), как тяжело болеет, наслаивая депрессию на простуду, а марихуану - на запой... Как каждый раз, когда кому-то в мире начинает казаться, что нашей группы больше нет, бьёт по столу кулаком и снова, каждый раз очень громко, напоминает о нас и о себе. - Смешной? - Билл улыбается, теребит серьгу в ухе, поворачивается ко мне. Тепло от его взгляда переполняет тело. Миллион воспоминаний всплывает в голове. Совместного дуракаваляния, концертов, бессонных ночей. Разговоров и объятий, истерик, смеха, побед и поражений, праздников и будней, дружбы, любви... И разума цепляется неожиданно, может быть, под взглядом этих не принадлежащих Земле и людям глаз, за наш один-единственный поцелуй. Операция. "Если ты будешь курить, потеряешь голос", - почти истерично диктует Йост. Билл плачет от обиды, от давления, от того, как легко этот человек сломал одним движением всё, что строил, что выпиливал из нас. Его выписывают, но он выглядит всё таким же разобранным, осунувшимся. Поёт потихоньку, но ни с кем не разговаривает кроме Тома. Я приезжаю к ним через неделю, чтобы напомнить лично о съёмках клипа, которые теперь некому согласовать, и остаюсь до вечера. Я сижу на уличных качелях, оставшись на мгновение в одиночестве, когда рядом материализуется Билл. Наблюдает, как я курю и вдруг без спросу садится на мои колени верхом. Смотрит в глаза, уперевшись ладонями в плечи, пробегает по губам языком. - Проблемы? - горячий комок разрастается в душе, давит изнутри на грудину, сердце и живот. - Я больше не могу, - скулит он тихо. - Я лучше потеряю голос, чем выдержу эту пытку... Горячий комок нежности приливной волной заполняет всё моё существо. Бросает свободную руку к его волосам. Он ластится, закрыв глаза, забывшись, чуть не мурчит, когда я провожу большим пальцем по его губам, по шее, зарываюсь пальцами в отросшие волосы: я вижу русие корни и меня пробирает ужасом от мысли, что они с братом действительно копии друг друга... Но тянет меня лишь к нему. Затянувшись, я подаюсь навстречу и медленно выдуваю дым в его губы. Закрыв глаза, он ловит молекулы никотина, дрожа всем телом, тянется за моим теплом, обнимает за шею, прижимается всем телом и целует, глубоко, горячо, благодарно и светло... Коготки чертят по шее, возвращая из омута памяти. И тепло скручивается уютным домашним зверем в груди. Я так сильно и так бесконечно его люблю. Имея лишь десяток прикосновений и ровно один поцелуй, дорожу им больше, чем собственной жизнью. Я не против, чтобы это осталось так, на пороге сорокалетия поздно что-то менять... Найдя мою руку на столе, Билл переплетает пальцы и сжимает с каким-то особенным теплом. Я не против и что-то между нами изменить...