Соня

Я всегда любила спать по утрам, и вы так смешно ругались, разрешая гулять по ночам. Такой пустяк. Клеш любил спать, безусловно. Ещё в 7 вечера, а иногда намного раньше, мог начать всем и вся мозги долбить о том, как же он устал и хочет поскорее пойти спать. Даже если он целый день просто валялся на диване. Казалось, он не спит неделями, раз так преувеличивает в своей потребности во сне. Зато ночью… ночью его как будто бы подменяли. Он мог пойти гулять в час ночи, хотя бы просто посидеть на лавочке рядом с домом или покачаться на качелях во дворе. А Веназар… ну а что Веназар? Он ругался на него постоянно, приговаривая, мол: «Вот украдут тебя рано или поздно» или же: «Вот гуляешь по ночам, а потом истерику закатываешь, что спать хочешь». Веназар пару раз его даже пытался дома запереть, но Рейк всё равно как-то умудрялся сбегать и со спокойной душой идти дышать свежим воздухом. Для Клеша все эти разговоры про то, что так нельзя делать, что уж лучше он будет по утрам гулять, а не по ночам, и прочее, казались сущим пустяком. Он хихикал себе тихонько в кулак на очередное высказывание блондина про его очередной побег ночью, а сам аккуратно и как можно незаметнее подкрадывался к входной двери. Разрешали быть соней, разрешали быть глупой, целовали и смеялись, но я помню только… Но даже несмотря на своё недовольство, Веназар любил эту черту. Даже когда он уже в обед успел сделать всё, что только можно и нельзя, и мучился от безделья, Клеш даже не думал просыпаться, видя уже миллионный сон, точно. Веназар утром не смел его будить. «Пусть подольше поспит, заодно выспится», — каждый раз проносилось в голове у Веназара, когда он видел рядом с собой на кровати тело его сожителя, что мирно сопело, уткнувшись лицом в подушку. И только к обеду, когда Клеш и так проспал всё, что только можно и нельзя, блондин шёл будить его, если тот не просыпался. Он старался будить его настолько нежно и аккуратно, насколько это возможно. Аккуратно целовал его в щёки, в лоб, в нос, в подбородок, в уголок губ… Да это даже поцелуями назвать сложно. Скорее просто лёгкие, едва чувствительные прикосновения его уст к лицу спящего. И когда Клеш всё же открывал свои глаза, которые пытались закрыться обратно и продолжать свой сон, он из-за размытого зрения после сна видел, будто глаза Веназара похожи на глаза какой-нибудь собаки, которая хотела уже поесть да пойти на прогулку. Ваши глаза в эти светлые зимние дни — умные, будто у нашего пса, который всё понимал, но не мог сказать, только смотрел и любил. Особенно зимой, когда хотелось спрятаться от всего и вся под тяжеленным, тёплым одеялом, которое готово защищать и обогревать любые тела, несмотря ни на что, было особенно смешно наблюдать за Клешем. За этим неловким взглядом, что мотался от одного предмета к другому и пытался окончательно сфокусироваться после сна. Как тот пытался рассмотреть будто бы незнакомый силуэт перед собой, хотя живёт с ним под одной крышей уже не первый день и с которым они прошли огонь, воду и медные трубы. Как Клеш недовольно мычал и пытался что-то сказать, но из-за заплетающегося языка выходило не очень внятно и разборчиво. Как он пытался обратно завернуться под одеяло и больше ни о чём не думать. И когда он смотрел в глаза Веназара и пытался понять: «Перед ним собака или человек? Или и то и другое?» Веназар с этого люто хихикал, отвечая ему: «У меня слишком умные глаза для пса». Но даже после всего этого Веназар смотрел на него глазами, полными любви и нежности. Он не мог смотреть на него как-то по-другому. Этот взгляд всё возвращался и возвращался, пока Веназар не сдавался. В такие моменты никто ничего особо не говорил — оба молчали и наслаждались этой успокаивающей тишиной, которая ещё больше манила в сон уже и второго.