Помехи

***

1959

— Блять, это как-то совсем тупо. В выдохе Пола слышится напряжение. И, Джон готов спорить, совсем не благочестивого толка. — Не тупее того, что мы уже делали. — Да, но… Джон старается не показывать раздражения, зная, что тогда вообще ничего не получит. Пол просто пожелает ему хорошего отдыха и бросит трубку обратно на рычаг, чтобы успеть приготовить ужин к возвращению папочки. Так что Джон пытается говорить мягко, но всё равно перебивает это слабое возражение, построенное лишь на том, что Пол всё ещё притворяется хорошим мальчиком, хотя оба они знают, каким грёбаным плутом он на самом деле является. Такова его природа. Джон мог бы поклясться: этот мелкий ублюдок внешне ведёт себя идеально даже тогда, когда находится наедине с собой; демонстрирует отлаженные аристократические манеры своим грёбаным стенам, принц ливерпульских доков, король липких досок каждой местной пивнушки. Это, конечно, не значит, что Джон не чувствует себя чертовски глупо. Ему так же неловко, как и Полу, и он тоже никогда не занимался подобным, даже с Синтией. Но возбуждение перебивает любое смущение, потому что вся кровь уже рванула вниз вместе с мозгами. Почему-то Джон оглядывается через плечо на дверь, хотя прекрасно знает, что он здесь один, и говорит: — А ты об этом не думай. Ну, не вдумывайся, да? Просто… такая же общественная дрочка, но на расстоянии. Джон говорит это, пытаясь убедить обоих, но оба прекрасно понимают, что это давно уже не так. Не после того, как они, сбиваясь на тесной кровати в Мендипсе или даже у Джима, дрочили друг другу, шепча всякую мерзкую чушь, подогревая друг друга больше и больше, и совсем позабыв о том, что в правила игры вообще-то входят имена известных им актрис, а их руки должны держать собственные члены. Чем дольше это продолжалось, тем чаще и грязнее становилось. Они никогда не планировали этого заранее, но всегда предчувствовали: это сегодня. — Чудеса технологического прогресса, да? — Не отвлекайся, — фыркает Джон. — Да и в любом случае, телефоны существуют уже много лет… Так. — Так. Джон поднимает свободную руку к переносице и сжимает её, с силой прикрывая глаза до ярких точек. — Когда ты в последний раз дрочил? — спрашивает он почти деловитым тоном. — Мм. Сегодня утром, — отвечает Пол с задержкой, словно ему нужно было подумать. Перед глазами Джона сразу всплывает картина. Пол лежит на своей кровати поверх одеяла, потому что Джим и Майк уже свалили, и никто внезапно не ворвётся к нему; редкие лучи солнца пробиваются сквозь щели в занавесках и падают на эту мягкую кожу, подсвечивая густую поросль жёстких чёрных волосков. Эти грёбаные волосы на его руках и ногах… Джон понимает, что это вообще не должно заводить его, в отличие от гладкого, нежного тела какой-нибудь симпатичной пташки, но в моменты возбуждения все эти деструктивные мысли всегда откладывались на потом. Джон представляет, как левая рука Пола лениво пробирается в трусы, а вторая закинута за голову. Он видит, как закрываются его глаза, как длинные ресницы трепещут на покрасневших щеках, пока он медленно ласкает себя, рисуя в своей голове какие-то картинки. Чёрт, он даже видит это маленькое мокрое пятнышко на его трусах, и внезапно Джона скручивает почти непреодолимым желанием припасть к этому месту открытым ртом. — О чём ты думал? — спрашивает Джон хрипло. Перемена в голосе не остаётся незамеченной, потому что в следующую секунду Джон слышит тяжёлый выдох Пола, и в сотый раз жалеет, что вообще согласился уехать без него. — Ну… всё как обычно, знаешь, — тихонько отвечает Пол, и Джон почти цокает. — Ты мне не помогаешь. Из Пола вырывается запоздалый нервный смешок, так что Джону приходится прикусить губу, чтобы не улыбнуться. — Ну… о всяком разном. Представлял ноги Бардо на своих плечах, как она стонала бы, пока я… Ты знаешь. — Нет, я не знаю, Пол. Но очень хочу узнать. — Пока я облизываю её, Джон. Пока ласкаю её языком. Я думал о том, как она извивалась бы… думал и о других пташках. И… — Джон, блять, знает, что он сейчас скажет, но его член всё равно дёргается в штанах, как только он слышит это. — Ещё немного о тебе. В самом конце. — Да? — хрипит Джон, не в силах больше сдерживать это. Он запускает руку в штаны и обхватывает себя через бельё, начиная медленно поглаживать налитый член. — И что же ты думал? В трубке слышится какое-то неловкое шуршание, а потом Пол прочищает горло. Джон слышит его учащённое дыхание. — Я вспоминал. Джон судорожно выдыхает, чувствуя сухость в глотке. Он шумно сглатывает, прежде чем спросить: — Что именно? Рука Джона сжимает его член чуть сильнее и начинает двигаться прямо поверх белья. — То, что ты сделал в последний раз. Когда ты… блять, — Пол прерывается, пытаясь собраться с мыслями. Вновь прочищает горло. — Когда у нас не было крема или типа того, и ты держал нас в своей ладони, а потом… Джон тихо ругается; его рука ныряет в трусы. — А потом? — Ты знаешь, что было потом. — Пол, богом клянусь… — Потом ты плюнул. Прямо на нас обоих сразу, вниз, и потом ещё раз, и это помогло твоей руке, и, блять, мне это понравилось. Воспоминание вспыхивает в памяти Джона так, словно он испытывает всё это ещё раз прямо сейчас. Жгучая волна возбуждения пробегает по позвоночнику и останавливается прямо внизу ноющего живота; колет так сладко, что ему кажется, что он кончит в эту самую секунду. — Почему тебе это понравилось, Пол? — спрашивает Джон, облизывая пересохшие губы и начиная двигать рукой быстрее. Его член пульсирует в пальцах, предэякулят выступает на чувствительной головке, и Джон размазывает его большим пальцем. — Не знаю… — отвечает Пол севшим голосом. — Мне просто захотелось поскорее кончить, чтобы всё это смешалось. Ого, блять. Это слишком. Джон не ожидал этого. Поэтому не сдержал стона, который вырвался прямо из груди. — Ты хотел, чтобы мои слюни смешались с твоей спермой? — судорожно выдыхает он, чуть не рассмеявшись от чистого грёбаного восторга. В ответ он получает лишь какой-то странный звук, похожий на хнык или очередной нервный смешок. — Блять, Джон… — говорит Пол после небольшой паузы. — Это можно устроить и другими способами, Пол, — вырывается из Джона. — Блять, Джон. Картинка стремительно меняется. Джон видит себя на коленях перед Полом, или, чёрт его знает, даже на кровати; его руки прижимают бёдра Пола к матрасу, а сам он оседлал его голени, опираясь коленками по обе стороны от его ног. Он держит его покрасневший член во рту, он чувствует этот горьковатый привкус, смачивает всё слюной, не стесняясь беспорядка, который следует за этим; трётся собственным стояком о его ноги, а потом Пол стонет и кончает, и Джон не отстранится, даже если будет задыхаться. — Ты хотел бы этого, Пол? — спрашивает Джон, чувствуя лёгкое головокружение. — Джон, я… блять. Не знаю. Да. Джон не сдерживает ещё один стон. Его рука начинает двигаться быстрее, но кожа скрипит, предэякулята не хватает, и он достаёт ладонь, чтобы шумно сплюнуть в неё. — Слышал? — спрашивает Джон, забираясь под ткань трусов смоченными пальцами. — Я снова это сделал. Пол тяжело дышит носом, пыхтит, как чайник, который вот-вот закипит. — Ты делаешь это сейчас? Ты трогаешь себя? — Нет, — шепчет Пол. Рука Джона моментально замирает. Он… что, если он не хочет? Сердце Джона мгновенно оказывается где-то в желудке, а волнение вновь превращается в раздражение. На самого себя. — Почему? — Я внизу. Если отец или Майк… — Чёрт, просто оттащи телефон по лестнице. Я так и сделал. — Провод не дотянется до моей комнаты… — Ладно, Пол. Я понял, — говорит Джон смущённо. — Если ты не хочешь, просто скажи, я же не… — Заткнись, Джон, — шипит вдруг Пол сквозь помехи. — Ты придурок. Подожди, я сяду на лестнице. Не бросай грёбаную трубку. Джон делает глубокий вдох и как-то облегчённо выдыхает. Его смоченная рука всё ещё в трусах, член требует внимания, и Джон продолжает лениво поглаживать себя, пока Пол в трубке копошится и тихо ругается, путаясь ногами в проводе. — На месте, — говорит Пол спустя минуту или около того. — Я очень рад, — ухмыляется Джон, чувствуя себя полнейшим придурком. Пауза, которая возникает после этого, не кажется напряжённой или неловкой. Она просто есть. — Вот и заткнись, — говорит Пол, и Джон слышит улыбку в его голосе. — В этом не будет никакого смысла, если я заткнусь, — самодовольно хмыкает Джон, прикрывая глаза. Сам он сидит на одной из коек, что им выделили наверху за сущие гроши. Дверь в комнату прикрыта, а снизу тянется телефонный провод. Стю, Джордж и Пит свалили куда-то к набережной Блэкпула в поисках еды или выпивки, может, пташек, или всего и сразу, а Джон сослался на неотложный звонок и обещал присоединиться позже. И вот они здесь. — Джон? — Да, Пол? — Мне тогда реально понравилось. Не знаю. Как будто… крышу сорвало, — бормочет Пол таким тоном, словно и вовсе не хотел этого говорить. — Хотел бы я быть сейчас там, где ты, — вырывается у Джона, и он делает ещё один рваный вдох. — И что бы ты сделал? — отвечает Пол сразу же, моментально, не давая себе ни секунды на раздумья. Поцеловал бы тебя. Повалил бы на кровать. Облизал бы тебя с головы до ног. Если бы ты позволил. Если бы я был смелее. Если бы я не был таким грёбаным придурком. — Взял бы в руку твой член, — говорит Джон вместо этого. — Был бы рад тебе помочь. Смотрел бы, как ты дрожишь перед тем, как кончить. Звук, который услышал Джон на другом конце провода, заставил низ его живота скрутиться ещё одной волной возбуждения. Рука Джона снова ускорилась, возвращая прежний ритм. — Я дрожу? — прерывисто спрашивает Пол, а в трубке слышится тихое шуршание. Наконец-то. — Да, Поли, — хрипит Джон. — Перед тем, как кончить, тебя немного колотит. И ты открываешь рот, как будто задыхаешься, и это… И это, блять, красиво. — Да? — Мне это нравится, — выдыхает Джон, прикрывая глаза. Воображение снова рисует картинки, о которых они сейчас говорят, учащённое дыхание Пола и тихое шуршание в трубке помогают Джону сосредоточиться. — А что ещё? — спрашивает вдруг Пол. — Что? — Что ещё тебе нравится? — тихо уточняет он. — Ты дрочишь? — Да. Давай, Джонни. Очередной хриплый выдох срывается с губ Джона. И он продолжает: — Мне нравится, как ты смотришь, когда уже совсем близко, — шепчет Джон, рисуя это в собственном воображении. — Ты всегда такой сосредоточенный, как будто решаешь грёбаные уравнения, которых не понимаешь. Это сводит Джона с ума каждый грёбаный раз, если честно. Та сосредоточенность, с которой Пол гонится за собственным удовольствием, когда трётся о бёдра Джона или толкается в его руку. Джон заметил это ещё давно, когда они сидели каждый на своём стуле и дрочили в кругу друзей. Вот только теперь, после того, как они стали делать это без остальных и друг с другом, Пол не проваливается куда-то в своё воображение. Он всегда здесь, рядом с Джоном, смотрит ему в глаза, и откидывает голову на подушку, тяжело дыша и содрогаясь, когда уже вот-вот. — Чёрт, Джон, чёрт возьми, — выдыхает Пол. — Я близко… я просто… — Что? — подначивает Джон, ощущая, как поджимаются пальцы, а волна собственного оргазма уже почти здесь. — Просто хочу, чтобы ты потрогал меня, хочу чувствовать твою руку на себе, хочу, чтобы ты лёг сверху, как тогда, потому что ты такой тяжёлый, и... И теперь Джон отсосёт ему при первой же возможности, и он понимает это настолько отчётливо, что уже почти не разбирает, что бормочет Пол, который, кажется, кончает; собственная рука Джона делает ещё пару крепких движений, и он тихо стонет, чувствуя, как сокращаются мышцы; он кончает прямо в трусы, спазм за спазмом, видя белые вспышки перед глазами. Оргазм такой сильный, что в ушах звенит, и Джон даже не сразу морщится от неприятной влажной липкости, которую он здесь наворотил. Какое-то время они молчат. Отдышавшись, Джон вынимает руку из нижнего белья и вытирает её прямо о него же с внешней стороны, стараясь не запачкать штаны. Он дотягивается до тумбы и стаскивает с неё пачку сигарет, чиркает спичками и прикуривает. Первая затяжка кажется какой-то особенно вкусной, и Джон с удовольствием откидывается на ладонь, упираясь в матрас и шумно выдыхая в потолок. — Чёрт, — говорит Пол. — А мне придётся переться за сигаретами. Дома нет. — Возьми у Майка в нижней полке. Он их там прячет, я его ещё в прошлый раз поймал. Не отпускал меня, пока я ему не поклялся, что эта информация умрёт вместе со мной. Пол фыркает. — Вот ублюдки, а чего раньше не рассказал? Джон мычит, делая очередную затяжку. — Ну, я же ему пообещал. — Так себе из тебя обещальщик. Вломил его при первой же возможности. — Ну, в конце концов, мой друг — ты, а не он. — Друг, конечно, — пыхтит Пол, натягивая, видимо, штаны. — Не начинай. Кто же, блять, виноват, что ебучий папочка не отпустил тебя погулять? Даже Харрисона отпустили, а он грёбаный младенец. Пол хмыкает почти обиженно. — О, я напомню тебе, кто виноват. Знаешь ублюдка, который заблевал наш ковёр прямо на глазах у моего отца? — Что-то не припомню. — То-то же, — усмехается Пол. — Мне ещё и убирать пришлось. — Ложь! — возмущается Джон. — Я сам убирал. — Ты пытался, да, — очень важно отвечает Пол. — Пока не завалился на бок и не заныл, что сейчас отключишься. Свинота. Джон тихо смеётся, чувствуя, как какая-то тёплая волна нежности разливается там, где ещё минуту назад кипело возбуждение. — Мы вернёмся уже завтра утром, — говорит Джон примирительно. — Ты в любом случае не многое потерял. Здесь так же тухло, как и у нас, но здесь ещё и нет твоей тупой рожи. И пташки у нас красивее. — Джон, вы, блять, в пятидесяти милях. Не в другой стране. — Вот и я говорю. Как-то даже странно. Они тихо смеются, обмениваясь шпильками, пока Джон не слышит громкий смех и голоса друзей снизу. Пташек они явно отыскали, и Джон надеется, что алкоголь — тоже. — Ладно. Они вернулись, — говорит Джон, осматривая место преступления на предмет какого-нибудь случайного компромата. — Мне надо убраться с кровати Джорджа, пока они не поднялись. Пол удивлённо смеётся. Джон так и видит, как тот морщится в притворном отвращении. — Зачем ты делал это на его кровати? У тебя пунктик или типа того? Джон фыркает, поднимаясь с койки и поправляя одеяло. — Провод не дотягивается дальше, — самодовольно отвечает он. — Ты отвратителен. И я вас всех ненавижу, — заключает Пол. — Как скажешь, любимый. Пока, — говорит Джон, всё ещё улыбаясь и подумывая приоткрыть маленькое старое окно. — До завтра, Джонни, — тихо отвечает Пол и вешает трубку. Вся компания поднимается по лестнице, пока Джон стоит у койки Джорджа с тяжёлым телефоном в руке и пытается подавить глупую улыбку. Надо бы не забыть набрать Син чуть позже. И сказать, что всё в порядке. Он вообще-то именно это и собирался сделать, когда тащился за телефоном.

***

1966

— Я подумаю, Джонни. Правда. Всё не так просто, ты же знаешь. Джон знает. Он прекрасно, блять, знает. Всё не так просто. Всё всегда сложно. Он слышит это уже девять грёбаных лет. И уже привык. Почти. — Ладно, отлично, разобрались, — отвечает Джон. — Тогда скажи мне, что на тебе надето? — О, снова? — говорит Пол без паузы, и Джон слышит ухмылку в его интонации. Значит, он в настроении поиграть. — Ну, — ухмыляется Джон, удобнее укладываясь на кровати и подтягивая подушку так, чтобы можно было принять положение полусидя. — В прошлый раз всё получилось даже лучше, чем рассчитывалось, да? Особенно после. Удивлён, что ты вообще не забыл. — Забудешь такое, — усмехается Пол, и Джон почти уверен, что оба они сейчас вспоминают тот первый минет. Срань господня, сколько с тех пор произошло. И с ними двумя, и с ними четырьмя, да и вообще с миром. И со Стюартом. — Вот именно, — гордо отвечает Джон, лениво потягиваясь. — Да и пространства для манёвра сейчас больше, м? Он добавляет это почти игриво, наматывая спираль провода на палец. Он не пытается скрыть улыбку, потому что доволен даже самим фактом того, как ловко клеится этот разговор. Не то, чтобы в наши дни им было трудно разговаривать, о, они действительно продвинулись куда дальше с последнего их подобного телефонного звонка, и от одних только воспоминаний о тех трёх днях, проведённых недавно в Кавендише, в новом доме Пола, в груди Джона разливалось приятное тепло, а внизу живота сладко тянуло. Он до сих пор видит это марево дыма, слышит запах забойной травки вперемешку с потом Пола, чувствует его руки на своём теле и вкус его губ на своих губах. Просто теперь всё изменилось, не так ли? Они больше не выступают. И Джон счастлив по этому поводу, он правда счастлив, как и Джордж с Ричи, но это не помогает ему справляться со страхами касательно того, как это может повлиять на Пола. Или на них обоих. Больше нет бесконечных минут в соседних креслах самолёта, нет отельных номеров, которые они делили от города к городу, засыпая в одной кровати, пока вторая пустовала, и просыпаясь по ночам лишь для того, чтобы уйти на ещё один раунд. Пол другой, когда он в Лондоне. Собраннее, осторожнее. Как будто, когда они не в туре, в нём резко проступает осознание отсутствия вседозволенности. И Джон понимает его, да, но его всё равно раздражает эта его черта. Особенно потому, что эти страхи чертовски заразительны. Только вот почва у них разная. Пол боится общественности. Джон боится Пола. С другой стороны, теперь их точно не разорвут грёбаные филиппинцы. Или американцы. Боже, это было ужасно. — И о чём же ты говоришь? — улыбается Пол в ответ. Джон ухмыляется, перехватывая трубку чуть удобнее. Окна в его номере открыты, и белоснежный тюль колышется на ветру, а откуда-то снизу доносится приятный шум вечернего Парижа. Все города давно уже смешались в один, но не Париж. Это, кажется, второй раз, когда он оказывается здесь без Пола, и если в первый раз — отдых с Син в январе этого же года — причина была уважительная, то сейчас Джон не видит проблемы в том, чтобы Пол приехал. Пол видит за них двоих, вероятно. Ты же знаешь, Джон, как всё это сложно. — Ну, знаешь, — тянет Джон, продолжая наматывать провод на палец. — Тогда мне было проще сказать, что я хочу взять твой член в рот, чем сказать, что ты мне нравишься. — О, — Пол хихикает. Совсем без неловкости. — И тогда я не мог тебя как следует трахнуть, — добавляет Джон, гнусно улыбаясь. — Или ты меня. Пол цокает ему из Лондона, и Джон не сдерживает самодовольного смешка. — Как романтично, — фыркает он в ответ. — Нахуй романтику, — Джон ведёт плечом, хотя Пол даже не видит его. — Реализм куда круче. — Пространство для манёвра, значит, — подитоживает Пол. — Ага, — кивает Джон. — Пространство для манёвра. Размах фантазии. Так что на тебе надето? — Чёрт с тобой, — ухмыляется Пол, явно расслабленный. — Но, чтобы ты знал, это самое клишированное начало для секса по телефону. Джон громко смеётся, упираясь в мягкую огромную подушку своей спиной. Как же хорошо Пол смотрелся бы на этих простынях, распластанный под ним. Он снимает с переносицы новые круглые очки, раздобытые на съёмках этого идиотского фильма, и откладывает их на тумбу. — Знаешь, я пытаюсь быть приличным. Это просто стартовая фраза, чтобы не разгоняться сразу с нуля до ста. Не могу же я слёту сказать, что с удовольствием засунул бы язык промеж твоих ягодиц. — Чёрт, Джон! — возмущается Пол, и Джон с удовольствием отмечает, как перехватывает его дыхание. Он готов спорить, что щёки Пола пылают до самых ушей. Он обожает это притворное, почти чопорное возмущение. — Ладно, ты прав. Начнём с того, что на мне надето. Джон согласно мычит, вытягивая ноги и откидывая тяжёлое одеяло. Становится жарковато. Полы его белого махрового халата немного расходятся, когда он разводит бёдра. — Ну, я снял пальто. Только вернулся домой, — Пол делает паузу, словно оценивает себя. — Изумрудные брюки. Чёрная шёлковая рубашка. Ничего такого. — Ничего такого, — передразнивает Джон, улыбаясь. — Шёлковая рубашка, Пол. Действительно, что такого? Хорошо. Расстегни пуговицы. Но вообще-то Джон обожает Пола в шёлке. Это какой-то отдельный вид удовольствия — расстёгивать пуговицу за пуговицей, проводить ладонями по его груди, подталкивая рубашку только слегка с его плеч, и наблюдать за тем, как ткань сама соскальзывает по его коже, словно стекает водой. Освобождая сантиметр за сантиметром, чтобы позже Джон смог прикоснуться к любой впадинке, любому изгибу этого прекрасного тела. — Мм, ладно, — говорит Пол тише, проигнорировав шпильку о том, что зажрался. Джон слышит мягкое шуршание и довольно выдыхает. — Под ней совсем ничего. Почему-то Джону представляется, что, разговаривая с ним сейчас, Пол стоит у зеркала в полный рост. Он может рассматривать себя и описывать Джону каждое действие, и от одной мысли об этом член Джона окончательно твердеет, а рука опускается на него поверх приятной ткани халата. — Где ты? — спрашивает Джон, чувствуя, как тяжелеет дыхание. — В спальне. У шкафа, — послушно отвечает Пол. — Ты сейчас смотришься в зеркало? — Нет, дверца открыта, — прилетает сразу же в ответ. Слишком быстро. — Ты врёшь, Пол? На несколько чудесных мгновений повисает тишина. — Да, — отвечает Пол позже, и рука Джона ныряет под халат, под которым он обнажён. Он обхватывает свой член ладонью, лаская головку. — О, я трахнул бы тебя прямо у этого зеркала, — говорит Джон, прикрывая глаза. — Сначала сделал бы так, чтобы ты видел отражение каждого моего движения на своём лице. А потом прижал бы тебя к стеклу щекой. Тебе бы это понравилось? Он почти чувствует это. Видит Пола, извивающегося в его руках. Нетерпеливые ладони Джона мнут его талию, одна спускается к тазобедренной косточке, чтобы как следует за неё ухватиться, а вторая ложится на его загривок; пальцы зарываются в густые угольные волосы, надавливают, и лицо Пола впечатывается в зеркало, сминая его щёку о холодную гладь стекла. Нога Джона врывается между его бёдер, побуждая его их развести, а губы терзают нежную, чувствительную кожу за ухом Пола. — Джон… — слышит он в ответ, и интонация, с которой Пол выдыхает это прямо в трубку, говорит сама за себя. Джон тяжело выдыхает и прикрывает глаза, продолжая медленно поглаживать свой член, надавливая большим пальцем на головку. — Ты расстегнул пуговицы? — спрашивает Джон, держа картинку в своей голове. — Да, Джонни, — отвечает Пол, и Джону кажется, что он даже слышит шуршание шёлка, который лоснится сейчас по этим широким плечам. Джон усаживается удобнее, оторвавшись от своего члена, чтобы развязать пояс халата. Махровая ткань расходится в разные стороны и ложится по обе стороны от его бёдер белыми волнами, сливаясь с простынёй. — Не снимай её до конца, — хрипит Джон. — Что ты сейчас видишь? Пол тихо выдыхает что-то нечленораздельное, и Джон улыбается, держа глаза закрытыми. — Не разобрать, Поли. — Блять, я… Снова слышится какое-то шуршание, и образы, которые следуют за этим в воображении Джона, заставляют его руку ускориться. — Рубашка висит на плечах… — Пол, кажется, пытается взять себя в руки. — Видно грудь, рёбра, пупок… — Ты уже трогаешь себя, милый? — тихо спрашивает Джон, не пытаясь скрыть хриплые нотки возбуждения. — Давай, Пол. — Да, — отзывается тот сразу же на выдохе. — Я стянул штаны до бёдер вместе с трусами, чтобы было удобнее. Вот, что видит Джон: Пол стоит перед зеркалом и ласкает себя одной рукой, держа трубку во второй. Его рубашка висит на плечах, рот приоткрыт, и он слегка хмурится, то смотря на зеркало, то прикрывая глаза, чтобы сконцентрироваться на голосе Джона. Джон хрипло выдыхает, и вместе с выдохом вырывается стон. — Чёрт, Пол. — Мх, — мямлит Пол, и Джон слышит какое-то копошение. — Ты меня хочешь? Новая волна жгучего, острого возбуждения прокатывается по Джону до самых пальцев ног. Джон обожает его. Он любит каждый момент, который их связывает; каждую строчку, написанную вместе; каждый сантиметр этого тела. И особенно он любит его таким — наигранно-покорным, бесстыдным, нуждающимся не в одобрении даже, а в чужом желании. — Я прилетел бы к тебе прямо сейчас, если бы мог, — не сдерживается Джон, и его внимания сейчас не хватает даже на то, чтобы испугаться. — Я хочу тебя так, что у меня челюсть сводит. Хочу прижаться к тебе, хочу войти в тебя, хочу облизать твои соски. Пол протяжно стонет, и этот звук смешивается в потрескиванием помех. — Потрогай их, — продолжает Джон, ускоряясь. — Потрогай их, сделай их твёрдыми и представь, что это я. Пол, видимо, зажимает трубку ухом, чтобы освободить правую руку, и Джон ухмыляется. — Оближи пальцы, — добавляет он, продолжая дрочить. — Мм, да, — бормочет Пол, и от влажного звука, который следует за этим, член Джона подпрыгивает в его пальцах. — Я, сука, не могу, — говорит Джон, и это больше похоже на рычание, чем на речь. Пол едва слышно хнычет, делая то, о чём просит его Джон. Порочные картинки смешиваются в голове Леннона, но одна выделяется среди остальных: как он ласкает свои соски влажными пальцами, как сжимает их, как дрожит его чувствительный живот, пока розовая, влажная головка то появляется, то исчезает в его кулаке. Они теряются в ощущениях, но всё равно слушают каждый шорох из трубки, каждый выдох и стон, и когда Джон чувствует подступающий всплеск удовольствия, он выдыхает что-то грязное о том, как хотел бы спустить на его ресницы, а потом глухо стонет и забрызгивает собственный живот, содрогаясь в оргазме. — Джонни, Джон, блять! — выдыхает Пол и затихает, кончая, наверное, в собственный кулак и немного на зеркало. Джону хочется увидеть эти белёсые разводы, стекающие по стеклу к полу, и от этой мысли его член ещё раз дёргается, выделяя последние капли. Повисает небольшая пауза, но почти сразу она прерывается Джоном, когда он, ухмыляясь, бормочет, пытаясь унять всё ещё сбитое дыхание: — Всё зеркало, наверное, заляпал? Пол тихо, лениво смеётся, и отвечает ему, тяжело дыша: — Вот ещё. Я, между прочим, очень чистоплотный, в отличие от некоторых. — Жаль, — фыркает Джон. И потом, даже как-то сам от себя не ожидав, добавляет. — Чёрт. Хочу укусить тебя за задницу. Пол хрипло хохочет, его дыхание скачет, а Джон улыбается в ответ, откидываясь удобнее на подушку и удовлетворённо выдыхая. Сперма стекает по его животу, по бокам, впитываясь в халат, волоски потихоньку стягивает подсыхающими кое-где каплями, но сейчас ему слишком хорошо, чтобы обращать на это хоть какое-то внимание. Из них двоих Пол всегда был тем, кто сразу вскакивает, чтобы вытереться и прибраться. Чистоплотный, всегда чрезмерно чистоплотный, даже в те далёкие теперь моменты, когда всё, что они могли себе позволить — две на пятерых раковины в туалете кинотеатра Бэмби и редкие, но ценные минуты под тёплыми струями в ванной комнате Астрид. — Даже, блять, не смей больше так делать, — шутливо, но вполне угрожающе огрызается Пол. — Я тогда неделю вёл себя, как придурок, пряча задницу от Джейн в любой неудобной ситуации. Джон злобно смеётся, чувствуя, как жаркий румянец расползается по собственным щекам. Боже. — Это того стоило, Поли. — Да не особо, — откликается тот сквозь шум уборки. И на этот раз пауза затягивается. Всё получилось как-то скомкано, быстро и сбивчиво, но есть ли вообще какие-то правила того, как лучше всего дрочить со своим другом по телефону? Джон не думает. Они почти никогда этим не занимались. На его памяти это был только второй раз, и дело было вовсе не в том, что они стеснялись или что-то в этом роде. Этот рубикон был пройден уже слишком давно, и проще было перечислить, что они не пробовали с кем-то или друг с другом, чем то, что пробовали. Просто все эти годы… они были вместе почти каждый день. Часто не было поводов созваниваться даже просто так, не говоря уже о чём-то подобном. Они были вместе. Всегда, каждый день, постоянно. Писали, курили, играли, трахались, пели, пили, снова трахались, снова писали, курили, играли и пели. Из года в год. И это, блять, до сих пор не казалось чем-то самим собой разумеющимся. И это до сих пор привносило что-то новое, сколько бы часов они не провели друг у друга в карманах. Мысли об их неразлучности снова наталкивают на Джона тревожные, скребущие мысли касательно того, что они закончили с концертами. Ему плевать на эти грёбаные сцены, плевать на визг фанаток, которые даже не слышат музыки, с таким же успехом они могли бы беззвучно открывать свои рты и дрыгаться с гитарами в руках, но ему не плевать на то, что теперь его карман как будто бы пуст. — Здесь хорошо, — вот, что вырывается из Джона, когда рот опережает здравый смысл. — М? — уточняет Пол сквозь затяжку. — В Париже. — М. Ну да. Хорошо. Блядский Пол Маккартни. Джон прикусывает губу и отпускает её, стараясь держать голос ровным. — Приезжай. Повисает недолгая пауза, а потом Пол говорит: — Я посмотрю, что можно… — Брайан едет. Он приезжает через два дня, мы уже договорились встретиться и сняли ему номер. — О, я знаю, — говорит Пол как-то почти застенчиво, и до Джона не сразу доходит, а когда он понимает, то чувствует глупую, безнадёжную улыбку на своих губах. — Знаешь? Пробивал что ли? — спрашивает Джон, приподняв бровь. Почему-то это так сильно его волнует, что он даже снова принимает положения полусидя, трамбуясь в бедную подушку. — Ну, не то, чтобы… — Пол хмыкает. — Просто как-то к слову пришлось. Джон трёт глаз, в который попала ресничка, и выдерживает паузу, чтобы не выглядеть слишком жалким, хотя понимает, что давно в этом проиграл. — Давай, Пол. Ну же. Натянем какие-нибудь глупые шляпы, приклеим усы, нарядимся как кретины. Погуляем по Монмартру. Как тогда, почти вырывается из Джона, но он вовремя прикусывает язык. — Я даже куплю тебе грёбаную трубку, как у Джима. Будешь щеголять по идиотским бутикам и распугивать француженок. Пол тихо смеётся, вздыхая так, словно резко устал. Джон сводит челюсть и чувствует лёгкую боль в ухе от того, как долго он уже прижимает к нему трубку. — Хорошо, — говорит Пол после паузы. Джону почти кажется, что ему послышалось. — Хорошо? — Хорошо, — подтверждает Пол. И следом добавляет. — Давно хотел свозить куда-нибудь Мэгги. Что-то легонько дёргается внутри Джона, но не совсем неприятно. Мэгги. Она ему нравится. Лёгкая, симпатичная и интересная. И не смотрит на Джона свысока, будто он какой-то назойливый дворовый пёс, всюду таскающийся за её милым Маккартни. Если Мэгги успокоит смуту в душе Пола — ладно. Может, это даже к лучшему. Так будет проще. — Семьянин из тебя так себе, — резонно заявляет Джон, чувствуя, как расслабляются мышцы. Пол приедет. Пол согласился. Пол сказал «да». — О, Джон, заткнись, я даже не буду на это отвечать. — Уже ответил. — Я вешаю трубку. — Я жду вас, Поли. Жду тебя. — Позвоню тогда Брайану, — отвечает Пол и почти вешает трубку, но Джон спохватывается. — Стой! Ты здесь? — Да, Джон, стою. Я здесь. Джон тихо хихикает от его почти раздражённого тона, а потом прижимает трубку ещё сильнее к ноющему уху. — У меня есть кое-что. Он не лжёт. Он действительно набросал что-то странное, но удивительным образом волнующее, пока пёкся в Альмерии. Наверное, тосковал по дому. Или по старым временам, в которых даже не жил, чёрт его знает. Пол заметно оживляется, и Джон его за это любит и ненавидит. — О, да? — отвечает он. — У меня тоже. Не удивительно. — И я постригся, — невпопад добавляет Джон. — Я в нетерпении, — фыркает Пол, ухмыляясь. А Джон, словно подкупая его, возвращается к песням: — Тогда посмотрим, когда ты приедешь, да? — Джон ненавидит себя за почти умоляющий тон. Словно ему нужно ещё раз услышать, что Пол действительно собирается в Париж. Ещё одно маленькое подтверждение, ещё один крючок, в котором никто, кроме Джона, не нуждается. — Да, Джонни, — мягко говорит Пол, делая вид, что не понял. Джон хочет расцеловать его только за одно это. — До встречи. Щелчок, и Джон остаётся один. Совсем ненадолго.

***

1977

Они молчат какое-то время. Джон использует эту паузу, чтобы скинуть, наконец, куртку, небрежно сбросить тяжёлые, грязные ботинки вместе с джинсами и, перешагнув через них, перебраться в своё любимое удобное кресло с видом на Центральный парк. Горло сушит после долгого разговора, и Джон наливает себе полный стакан воды, а затем жадно его выпивает. Вытирается рукавом бледно-голубой рубашки, оставляя влажное пятно на манжете, и плюхается в кресло, издавая какие-то стариковские, уставшие звуки и выпутываясь из провода. Дальше они хором говорят: — Поздравляю с рождением сына. — Что на тебе надето? И между ними снова повисает пауза. Глаза Джона становятся размером с грёбаный четвертак, а челюсть падает куда-то к ногам, к самому ковру. Чёрт возьми. Что это, блять, вообще было? Может, он ослышался? Он молчит. Даёт Полу возможность объясниться, но тот молчит в ответ. Джон считает до трёх. И решается открыть рот ровно в тот момент, как Пол продолжает. Так что они снова говорят хором, но на этот раз куда более сконфуженно: — Я просто пошутил. — Я в трусах. Ещё одна пауза. Дольше, чем предыдущие. Джон даже не слышит, как Пол дышит, но он знает, что Пол всё ещё здесь. Они молчат и молчат, топчась на одном месте, пытаясь пропустить другого вперёд, и одновременно говорят: — Джон… — Пол… — Да заткнись ты, мать твою! — бросает Джон, закипая от раздражения. Он чувствует неприятный жар на своих впалых щеках, и это бесит ещё сильнее. Он, блять, ненавидит всё это неловкое дерьмо, он уже слишком взрослый, нет, блять, слишком старый для подобного бреда. И тем более он ненавидит, что всё это происходит с Полом, с грёбаным Полом Маккартни, волосы которого он когда-то держал за загривок, чтобы тот проблевался и не сломал при этом нос об асфальт. — Вот. Уже лучше. Пауза за этим всё же следует, но прерывается быстро, когда один, не выдержав, громко фыркает в трубку, второй подхватывает, и вот они уже вовсю смеются, два идиота, да так, что глаза Джона наполняются влагой, а живот прихватывает приятными судорогами. — Боже, мы два старых ублюдка, — бросает Джон на выдохе, отсмеявшись. — Говори за себя, Джон, — отвечает Пол, всё ещё хихикая. — Я сейчас в самом соку. Обстановка разряжается так же быстро, как зарядилась. Может, Джон просто реагирует слишком остро? Ему хочется спросить у Пола, чувствует ли он себя так же, но не решается. Это бесполезно. Ни к чему не приведёт, да Джон и сам не до конца понимает, к чему он хотел бы, чтобы оно пришло. Да и что такое это «оно» он тоже не знает. — Может быть, — Джон не спорит. — Но, согласись, что мы стали какими-то нелепыми. — Это только с тобой я себя чувствую каким-то грёбаным придурком, — фыркает Пол, стушевавшись. Джон почти видит, в какой позе он сейчас сидит, какое выражение замерло на его лице. Фраза, сказанная Полом, заставляет Джона расслабиться ещё немного. Чёрт, он настолько возвысился, что научился читать чужие мысли? Или это Джон стал настолько предсказуемым? В любом случае, умеет он читать мысли или нет, Джон успокаивается и спрашивает: — Это признание в любви? — Это официальная жалоба. — Не принимается. — Я переподам. — Когда? Очередная пауза. Очередная тишина. Джон не может понять, комфортная она или нет. Он пытается не анализировать каждую грёбаную секунду, и злится сам на себя, что вообще всё это замечает. — Ну так что? — говорит он, усаживаясь удобнее и расстёгивая пару верхних пуговиц на рубашке. Сентябрь выдался жарким, и жёсткий воротник его душит, а под обеими его руками на ткани темнеют пятна пота. На секунду ему почти хочется назад в эту дождливую английскую прохладу. Но только на секунду. — Ещё один Джеймс в семействе Маккартни. — Да, — гордо отвечает Пол с улыбкой в голосе. — Он только родился, а я уже его обожаю. Джон медленно улыбается и кивает сам себе. Другого он и не ожидал услышать. Расстроился бы даже, наверное. — О, прекрасно тебя понимаю, — лениво тянет Джон и автоматически поворачивает голову в сторону комнаты Шона, чтобы проверить, приоткрыта ли дверь. Чёрт. Он же сам только что провожал их с Йоко в гости. Точнее, когда там это было? Час назад или около того. Стоило ему зайти домой, как зазвонил телефон, и почти всё это время он стоял в прихожей, свернувшись в три погибели над тумбой и даже не раздевшись. — Я ждал его, знаешь? — продолжает Пол. — Нет, я, очевидно, ждал всех своих детей, но в этот раз… я прямо чувствовал, что это будет он. Я заранее знал, что это мальчик. Что у меня появится сын. Он, типа… снился мне. Джон понимает и это. Он и сам испытывал что-то подобное. Как будто наперёд знал, что его ребёнок родится в день его рождения. Понял ещё где-то за неделю, хотя никогда не отличался чрезмерной интуицией, или не замечал. В конце концов, не он был той, кто умеет читать звёзды, а всё же оказался прав по поводу их с Йоко сына. — Старый Джим Мак лопнул бы от гордости, — говорит Джон, чувствуя странный, иррациональный укольчик печали. — Полагаю, да, — тихо отвечает Пол, и на пару спокойных мгновений они снова умолкают. — И что, тебя даже нельзя обвинить в фаворитизме? — зачем-то спрашивает Джон. — Что? Джон продолжает, потому что Джон — идиот. — Ну, ты же всегда хотел мальчика. Уверен, что Линда — тоже. — И? Хрупкое спокойствие разбивается об ощущение собственной никчёмности, когда Джон выплёвывает: — И ничего. Просто, блять, забудь. Но чёрта с два Пол Маккартни просто проглотит что-то, сказанное в сторону его семьи, даже если и никудышно завуалированное. — Не неси эту свою грёбаную чушь, Леннон. Не все люди такие же, как ты. Знаешь, некоторые любят всех своих детей одинаково. Джон бросает трубку на рычаг с такой силой, что на секунду ему видятся трещины на тёмном корпусе телефона. Визг пружинок на рычаге всё ещё стихает в его ушах, когда Джон откладывает телефон на тумбу и срывает с неё пачку сигарет дрожащими пальцами. — Блять. Грёбаное дерьмо. Сука, сука, сука, — говорит Джон, чиркая не работающей зажигалкой. Он откидывает её в стену с глухим звуком раздражения (и всё равно ставит галочку подобрать её к возвращению Шона), срывается с места и тянется к верхней полке шкафа, чтобы взять спички. Первая затяжка приносит приятное жжение в груди. Он физически чувствует, как никотин разливается по крови, притупляя эту тягучую, беспомощную ярость. Какой же он ублюдок. Просто полнейший кретин. Осунувшийся, озлобленный и уставший. Отталкивает всех, кого любит, неся чушь, которую даже не имеет в виду. Он смотрит в окно. Полуденное солнце припекает безоблачное небо, а в приоткрытые окна не пробивается ни одно дуновение ветра. Невыносимая жара. Джону хочется принять холодный душ, и он стягивает с себя эту вонючую, потную рубашку, бросая куда-то в сторону кресла. Рубашка не долетает. Джон вымученно выдыхает, делает несколько шагов и плюхается назад, чувствуя, как неприятно скользит нагретая им же кожаная обивка по собственным влажным бёдрам. Он ставит пепельницу на свои колени. Стряхивает, постукивая сигаретой по узорчатому стеклу. Телефон стоит рядом. На тумбочке. Телефон начинает звонить. Джон срывает трубку. Замирает. Он не взял бы её, если бы был наверняка уверен, что это Пол. Но он не уверен наверняка. Вдруг Йоко потребовалась какая-то помощь? Да и Пол никогда больше не позвонит ему. Не после этого несуразного дерьма, вылетевшего из его рта. Джон подносит трубку к уху, давя сигарету и убирая пепельницу. — Мне не сложно перезвонить, знаешь ли. Ты всего лишь в Америке, а не на грёбаной Луне. Но то, что Джон испытывает, услышав его хриплый, взведённый голос, выносит его душу куда-то за пределы Земли. — Какой, блять, смысл… — пытается Джон. Иногда ему кажется, что все его несчастья — дело его собственных рук. Как будто он нарочно говорит или делает какие-то вещи, с самого детства. Эскалация собственных страданий. — Заткнись, Джон. Просто заткнись. Не делай этого. — Чего «этого»? — Да всего, — выдыхает Пол раздражённо, но тихо. — Всего этого. Богом клянусь, я слишком хорошо тебя знаю… — Знал, — поправляет Джон. Чёрт, почему он не может договориться даже с собственным грёбаным ртом? — Знаю, Джон, — отрезает Пол. — И всегда буду, сколько бы чашек английского чая ты не заменил этой ебучей японской отравой. Слова укалывают больнее, чем должны были. Но дыхание Джона вдруг выравнивается. Он ничего не говорит. — Просто… не говори дерьма о моей семье, — просит Пол слегка ослабшим голосом. — И я не буду. Джону хочется его завалить. Нет. Лечь под него. Он проводит рукой по своим тёплым, влажным волосам, зарываясь пальцами в тонкие пряди, зачёсывая назад. — Ладно. — Сколько там у тебя? — спрашивает Пол после паузы. Всегда одно и то же, если Джон разговаривает с кем-то с родных островов. Сколько у тебя? Жарко там? А у нас вот дождь. Но это заземляет, и Джон испытывает внезапный прилив нежности от того, что Пол до сих пор пытается. — Почти полпервого. Пол хмыкает. Джон почти видит, как расслабляется его лицо, как тонкие брови возвращаются на место. — У нас уже смеркается, — говорит Пол. — И дождь второй день льёт. — Вы в Лондоне? — тупо спрашивает Джон, хотя уверен, что нет. — Неа, — отвечает Пол как бы налегке. — На ферме. После недолгой паузы Джон решает помочь ему. Они говорят уже почти полтора часа с небольшим перерывом на истерику. — Здесь жарко, как в аду. Как свин взмок. Пол фыркает, затягиваясь сигаретой. — Ты поэтому в одних трусах? — Ну, когда я тебе об этом говорил, я ещё был в рубашке. Сейчас уже только в них. — Мм, — отвечают ему на очередной затяжке. Джон видит пухлые, блестящие губы, между которыми исчезает кончик фильтра. Чёрт, это, наверное, никогда не закончится. — О, только не надо, — говорит он. Пол искренне смеётся, и Джон тихонько цокает, чувствуя, как предательский рот улыбается в ответ. — Почему же? Ты такими вещами больше не занимаешься? Он вообще никогда не занимался такими вещами. Ни с кем, кроме Пола. — Нет, просто не здесь. — Невероятно загадочно. Решил примерить новое амплуа таинственности? — Нет, но я на девяносто процентов уверен, что эти грёбаные ублюдки слушают Дакоту. Пол снова смеётся. На этот раз над Джоном, а не с ним. — Чёрт возьми, Джон, тебе нужно почаще гулять. Ты, кажется, окончательно сходишь с ума. Никсон уже в отставке, Леннон, просто расслабься. — Он, может, и в отставке, но они, Пол, никогда не дремлют. — Ладно, я понял, — отвечает Пол, продолжая гнусно хихикать. — Тебе пора усаживаться за печатную машинку и писать душераздирающие рассказы о лихих военных деньках, мужественности и душевной потерянности. — О, интеллектуальная шутка, — парирует Джон. — Возраст пошёл тебе на пользу. Они продолжают обмениваться ленивыми шпильками, а потом снова стихают. И томность в голосе Пола заставляет член Джона заинтересованно шевельнуться, когда он слышит: — Значит, не сегодня? Джон улыбается и качает головой, проводя пальцами по обнажённому бедру. — Не сегодня, — шепчет он в ответ. — В другой раз. — В другой раз, — соглашается Джон, чувствуя очередную волну сладкой нежности. — Тогда ладно, — говорит Пол, взбодрившись. И только сейчас, когда голос Пола вновь повысился и выровнялся, до Джона доходит, что они ворковали. — Я записываю. Диктуй мне рецепт своего грёбаного хлеба. Я вообще-то за этим звонил.