when it's a dream

Это так просто и логично, что Джон сначала не понимает вес своего открытия. Оно приходит к нему, как мысли во время медитации — невесомые, мягкие, будто принесённые ветром, навеянные тонкими физическими ощущениями. Не мысли даже, а структурированные, избавленные от разрозненности эмоции, которые в хаосе обычной жизни никак не получалось собрать воедино. Световые полосы на потолке спальни в Дакоте, созданные фарами машин, оказывается, вполне пригодны как средство впадения в транс. Джон слушает мерное дыхание Йоко — рот приоткрыт, волосы спали на лицо, так что черты в сумерках едва различимы — и смотрит на эти блики, призрачные и непонятные, будто вышедшие из сна, который едва помнишь на утро. Они двигаются иногда, когда снаружи проезжает машина, и их узор слегка меняется, но как — сказать точно невозможно. И уж конечно Джон не сможет восстановить его по памяти завтра утром, как бы пристально сейчас ни вглядывался. И Джон думает о своём сне — сне, который был всей его жизнью и который он помнит в мельчайших деталях, но который, конечно, всегда был не более чем сном. Наверное, он уснул на Земляничных Полях. Джон помнит этот день, будто он был вчера: ему лет двенадцать и в его мире не существует ничего, кроме тёти Мими и скучных школьных занятий. В нём толком нет Джулии, совершенно нет Пола, нет Брайана, нет Битлз, нет музыки, нет денег, нет славы, нет любви, нет ненависти, нет войн, нет сильной радости и нет сильного горя. Это хороший мир, но маленький Джон — с его-то фантазией — решает уснуть на колючей июньской траве, сквозь ресницы поглядывая на большие красные ворота, и придумать себе что-нибудь поинтереснее. Он придумывает себе маму — такую, какую всегда хотел. Сейчас, пытаясь вспомнить её черты, он не может: перед глазами только пряди мягких рыжеватых волос, тонкий голос, тепло и музыка, музыка, музыка. Но тогда это почему-то казалось таким нормальным — унестись с ней под звуки банджо, позволить ей управлять своими пальцами на струнах, дать ему способность к музыке — эфемерному, глубоко личному и потому сложному для коммуникации языку, который красной нитью пройдёт через весь его сон и станет причиной всех его радостей и всех его несчастий. А потом он убил её, потому что Джон не очень любил жизнь и очень не любил себя, и его сознание не могло поступить иначе. Он тогда в первый раз подумал, что спит, и взрослым понадобилось много усилий, чтобы его переубедить. Свет на кухне был тёплым, отвратительно-жёлтым, обволакивающим стены, а голос Мими, наоборот, был холодным, и от этого контраста мутило. Он не слушал, что ему говорили про то, как нужно воспринять смерть и что делать дальше, потому что мыслями был в соседней комнате, где лежала подаренная Джулией гитара. Джон всё думал, не исчезла ли она, и очень удивился, когда позже нашёл её нетронутой на том же месте и даже смог извлечь из неё звуки. Если бы растворились и она, и музыка с пальцев Джона, это не показалось бы ему странным. Но, видимо, фантазия Джона дала слабину по части реалистичности где-то летом 1957 года, потому что произошедшее тогда было не чем иным, как сказкой. Отдавшись словно продиктованному кем-то сверху, не совсем понятному ему самому течению, он додумал то, на что навеял его образ Джулии, и вложил все силы в группу, а потом придумал залитый солнцем церковный двор, запах пирожных и цветов и десятки направленных на него глаз, среди которых оказались единственные действительно важные. Он придумал для себя человека, который появился из ниоткуда и перевернул в нём всё, просто сыграв на гитаре и улыбнувшись ему. Пол. Конечно, Пол. Он не мог быть реальным человеком, потому что таких людей не существует, а если бы существовали — никогда бы не позволяли Джону делать с ними то, что он делал с Полом, и принимать это как должное. Не бывает людей, которые так играют и так поют. Не бывает людей, которые согласны сидеть с Джоном на кровати до утра, сочиняя песни и смеясь над его шутками. Не бывает людей, которые могут забраться в разум Джона и хозяйничать там как дома, деля любую мысль на двоих. Не бывает людей, чей голос есть продолжение голоса Джона, чьё тело — зеркальное отражение его тела, чья душа — вторая часть его души, без которой жизнь просто невозможна, к которой тянешься с первой встречи и в которой хочешь раствориться. Джон любил его с самого начала и до самого конца — как будто только это чувство, дурманящее и идеальное, и держало его внутри сна. В Гамбурге сон был реальностью и реальность была сном. Джон не уверен, что вообще спал, и в то же время, глядя назад сейчас, это было самое очевидно нереальное время. Дешёвый отель со скрипящими кроватями, грязные тёмные улицы, бесконечные бары с приглушённым светом, въевшийся во внутреннюю сторону губ вкус алкоголя и сигарет, безотказные и грубоватые женщины — вереница ярких до дискомфорта впечатлений, хаотичных и стремительных, объединённых только Полом — лейтмотивом потока сознания, маяком, который пока не осознавал своей роли. Осознал в Париже — месте истории, на котором воображение Джона, видимо, решило разгуляться и позволить себе что-то совсем уж невероятное. Не бывает людей, которые действительно любят Джона в ответ. Просто удивительно, как ему удавалось обманывать себя так долго. Мягкие губы, длинные тонкие пальцы, волосы, казавшиеся чёрными в сумерках, бесконечные ресницы — всё это никогда не принадлежало ему, было просто фантомом. Ни один настоящий человек не мог бы дарить ему столько любви и наслаждения, заставлять забывать о своих несовершенствах, подпускать его так близко к своему прекрасному разуму, своей прекрасной душе и своему прекрасному телу. Ни с кем нельзя было бы гулять по залитым жёлтым фонарным светом улочкам, пить дешёвое вино, а потом возвращаться в гостиничный номер и целовать его, касаться его, слушать его мягкий смех. По крайней мере, в реальности Джон никогда бы не мог иметь ничего подобного. Он и тогда, лёжа головой на груди Пола и слушая глухие удары его ненастоящего сердца, это знал, но позволил громким словам и мягким касаниям убедить себя в обратном. Кто знает, как всё сложилось бы, если бы Джон очнулся ещё тогда, ещё до того, как он попался в сеть, послушался свою душу и окончательно поверил, что смог найти и узнать её вторую половину — не только в мистическом, полуреальном Париже, но и за его пределами. Сознательно или нет, но всё остальное Джон придумал для них с Полом. Как будто обставляя кукольный домик для своей любимой игрушки, бережно и постепенно, он дополнил их мир Брайаном, Джорджем Мартином, Ричи, битломанией, Америкой, ЛСД — и всё, даже самое плохое, было так хорошо, что Джон позволял себе раствориться в происходящем, как в полудрёме, когда в голове блаженная пустота и ты только иногда приоткрываешь глаза, чтобы увидеть светлое лицо лежащего рядом человека, улыбнуться и заснуть снова. Но, наверное, Джон догадывался, что это не может продолжаться бесконечно, потому что в порыве какого-то полубессознательного подозрения решил проверить свой мир на прочность. Постарался, как и всегда, взять больше, чем ему положено, и поплатился за это тем, после чего уже невозможно было жить с закрытыми глазами. По какому-то страшному недоразумению — или, наоборот, специально целясь в самый костяк его сна — его сознание избрало Брайана, и эта смерть, неожиданная и разрушительная, показалась такой реальной, что Джон почти проснулся. Сон, сопротивляясь пробуждению, превратился в кошмар, и последние его несколько минут — бесконечные интервьюеры, для которых имя "Брайан" никогда ничего не значило по-настоящему; фальшивая в своей амбициозности поездка в Индию; вечно душная студия Apple, от которой невозможно было сбежать и в которой невозможно было действительно находиться; долгий и нелепый, нарушающий все законы логики распад группы — всё это было вереницей мучительных образов, которые маленький Джон, вероятно, подцепил из книжек со страшными историями. К чему бы он ни тянулся, это оказывалось за пределами досягаемости — словно он был прижат щекой к прозрачной и холодной, сделанной из толстого стекла стенке колпака, кем-то давным-давно надетого на его мир. Он не был зол тогда, не был обижен даже. Его мучил один простой вопрос, по-настоящему детский, как раз такой, какой задал бы двенадцатилетний Джон: "Зачем?" Зачем делать что-то дальше: с группой, с самими собой, друг с другом? Всё стало каким-то пустым и глупым — было ли оно таким всегда? Его преследовало осознание того, что всё, что было действительно важно, осталось позади, в тех временах, когда он не мог воспользоваться этим лучше, лучше, лучше. Он смотрел на себя несколько лет назад — гамбургского, парижского, американского Джона — и не понимал логики своих действий, как невозможно понять логику сна через какие-то несколько минут после пробуждения. Теперь перед ним — длинная дорога, тянущаяся непонятно куда и непонятно зачем, сотканная из старых, наскучивших и пустых образов. Джон никогда не чувствовал себя более голодным по чему-то настоящему, и медленно и неотвратимо сходил с ума, потому что для остальных, кажется, всё было легко и логично. Словно ничего не изменилось, а Джон просто жил все эти годы с повязкой на глазах. Йоко пришла, утёрла с его лба холодный пот и прикоснулась к его плечу своей маленькой тёплой ладонью, чтобы потрясти и наконец разбудить. Рассказать, что он был прав и за него действительно действовал кто-то другой — и придумать ему новую личность. Ту, которая не совсем подходила Джону, но за которой, по крайней мере, можно было спрятаться и переждать шок. Которая, по крайней мере, была более реальной. Это было необходимо, потому что Пол, кажется, тоже превратился в другого человека и ничем не мог ему помочь. Этот новый Пол, по всей видимости, стёр из своей памяти всё, что было между ними, и теперь смотрел как бы сквозь Джона, относился к нему с холодной учтивостью и лёгким презрением, спрятанными в глубине зеленоватых глаз. Так, как относятся к не очень приятному партнёру по проекту, который тем не менее во что бы то ни стало надо выполнить. Джон всегда с интересом наблюдал за тем, как Пол разговаривал с наскучившими ему интервьюерами, репортёрами, фанатами — предельно вежливо, со смешками и улыбками в нужных местах, с продуманным языком тела, с насмешками настолько тонкими, что никто, кроме Джона, их не замечал. Джону было забавно, он восхищался, а ещё не мог не радоваться тому, что единственный имел привилегию находиться по другую сторону этого спектакля. Но всё перевернулось с ног на голову — либо очень быстро, так что Джон не успел опомниться, либо очень медленно, так что он не успел отследить начало этого страшного процесса и заметить все шажки, ведущие к безвозвратной потере Пола. Это было так больно поначалу — понимать, что всё, чем ты дорожил, было важным только для тебя одного. Что всё, через что вы прошли вместе и вокруг чего ты построил представление о мире и о себе самом, для второго человека было не более чем одним мгновением, приятным бонусом на пути к какой-то более важной цели. Носиться со своими воспоминаниями сейчас — всё равно что пересказывать странный сон — "эй, Пол, ты мне сегодня, кстати, приснился" — и слышать в ответ смех — "надеюсь, ничего неприличного", — после чего видеть, как все возвращаются к своим куда более важным делам. Пол улыбнулся и пожелал ему удачи с сольной карьерой и с Йоко, а потом отвернулся, чтобы спросить что-то у Ричи. Несколько лет спустя, заскочив к нему в Дакоту — вежливый получасовой визит, очень мило и дипломатично с его стороны — Пол улыбнулся и за разговором обронил слово о Париже, представив его как увеселительную поездку двух несмышлёных детей, которую можно весело обсудить за чаем в кругу Линды и Йоко. Ещё через пару лет Пол улыбнулся — это было слышно по его голосу из телефонной трубки — и сказал, что любил Джона, конечно, и что с радостью поработал бы с ним ещё. У Джона же ведь есть какие-то идеи для нового альбома, да? Он же не может бросить музыку, да? Джон тоже улыбнулся и подумал, что сходит с ума. Конечно, это был сон. Он любил другого Пола, похожего на настоящего только внешне, и два этих Пола никогда не знали о существовании друг друга. И Джон был любим в ответ. Конечно, тот Пол его любил и понимал. Ошибиться было невозможно. Для них обоих музыка всегда была только одной частью их связи, а не единственным, что держало их вместе. Для них обоих бизнес заканчивался там, где начиналась любовь, и оба подразумевали под этим словом одинаковое. Для них обоих Париж был тайной, самым глубоким воспоминанием, к которому обращаешься в самые трудные моменты и из которого черпаешь силы — потому что оба знали, что, что бы ни менялось вокруг, их души продолжают говорить на одном языке. Тот Пол всё это знал. Конечно, это был сон. Иначе получается, что Джон сумасшедший, раз не предвидел такой перемены. Иначе выходит, что сегодняшний Пол остался для всех, кроме него, таким же, каким был десять лет назад, а Джон был слеп и наивен все эти годы. И если Пол смеялся над ним всё это время, он того заслуживал. Но если это был сон, Джон не может себя ни в чём винить, потому что то был другой Пол — выдуманный неуёмной фантазией Джона как олицетворение всего лучшего, что есть на свете, со всеми додуманными за него чувствами и реакциями. И, конечно, настоящий Пол, с его одержимостью написанием новой музыки, с его фермой и семейной идиллией, с его вежливостью и визитами, не мог быть им, никогда не мог. Джон просто потерял его, когда проснулся. Так работают сны, и злиться на это глупо. Эта глупая, отчаянная ярость, когда просыпаешься после чудесного сна и понимаешь, что он не был и никогда не мог быть реальностью — потому что ничего из этого не могло произойти с таким человеком, как Джон. Он догадывался об этом всегда. Писал об этом в песнях. Шутил об этом. И сейчас, если он расскажет об этом Йоко, она, конечно, радостно согласится. Было бы славно, если бы всё это оказалось сном, не правда ли? Это бы многое объяснило и многое сделало бы менее невыносимым. Нужно быть благодарным, что всё оказалось так просто. Нет смысла мучиться, вспоминая о стольких смертях, потому что дорогих Джону людей никогда не существовало. Нет смысла страдать от вины, потому что он никак не связан с тем Джоном, который прославил свою группу на весь мир и который принёс столько радости и столько горя окружающим. И уж конечно нет никакого смысла в глухой боли где-то в районе сердца при каждой мысли о Поле, в остром чувстве оставленности, в липком унижении и пульсирующей ярости, в навсегда поселившейся в груди пустоте — нет смысла, потому что это был всего лишь сон. Джон всегда имел писательскую жилку — так, по крайней мере, ему говорили. Он играл не просто словами, а образами — цветными, эмоциональными, мимолётными, из которых, как из кусочков паззла, можно собрать вполне убедительную, глубоко личную картину жизни. Такое могло случиться и в этот раз, только теперь ставки были чуть выше. Наркотики имели на Джона похожий эффект: погружение в повествование, реалистичное в своей собственной, иррациональной логике, сотканное из миллионов самых сокровенных эмоций и переживаний, самых страшных кошмаров и самых смелых мечт. Истории-палитры, в которых под конец всё так намешано, что отдельных цветов не разобрать. Но в моменте всё казалось очень реалистичным — по-своему логичным до того момента, когда приходишь в себя. Что мешает и этой, чуть более протяжённой истории оказаться точно таким же плодом воспалённого воображения, сном мечтающего о чём-то великом и невероятном мальчика, которому одиноко и который ничего на свете не хочет, кроме как быть любимым? Джон не может подавить улыбку. Ему хочется закрыть лицо руками и смеяться, смеяться до изнеможения, пока не заболит грудь и он не убедится, что не спит хотя бы сейчас, что он не обречён на вечное блуждание по чьим-то снам без надежды проснуться и хоть раз испытать что-то настоящее. Конечно, никто не может этого обещать. Снаружи проезжает машина, — Джон ещё долго слышит её гул — и одна из полос смещается. Он не спит до утра, пытаясь вспомнить, где она была раньше.