Голодные игры: Призрак

Глава 61 Койн почти достигла лестницы. Всего три шага отделяли её от спасительного служебного выхода, за которым она растворилась бы в лабиринтах столичных улиц. У неё оставались верные люди, неисчерпаемые ресурсы и дюжина запасных сценариев. Она не помышляла о капитуляции. Пит читал это в её глазах. Там не было ни тени страха или раскаяния — лишь ледяная решимость игрока, который еще не признал поражения. Она намеревалась перегруппироваться, чтобы вернуться и нанести ответный удар. Он понимал: ему не успеть. Двадцать метров превратились в непреодолимую пропасть. Его тело работало на износ: каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку. Но его личное вмешательство уже не требовалось. Воздух прорезал резкий, хищный свист. Стрела впилась в колено Койн, филигранно поразив сустав под обрезом защитного облачения. Вскрикнув, она рухнула на помост, инстинктивно прижимая ладони к ране. Китнисс замерла на своей платформе. Лук был вскинут, тетива — натянута до предела. Вторая стрела уже лежала на направляющей, а её наконечник замер в перекрестии между глаз Койн. — Ни с места, — голос Китнисс звучал пугающе ровно. В нем не было и тени волнения, подобающего моменту покушения на главу государства. — Лежи и не шевелись. Койн скорчилась, баюкая раненую ногу. На безупречной белизне её костюма расплывалось яркое, бесформенное пятно крови. — Ты... — она задыхалась от жгучей боли, — ты дорого заплатишь за это... изменница... Сойка... — Молчи, — оборвала её Китнисс. — Просто замолчи. Пит начал подъем на трибуну, медленно переставляя ноги и крепко держась за перила. Джоанна шла бок о бок, опираясь на его плечо. Оба они были на грани обморока от боли и истощения, но продолжали стоять. Площадь онемела. Миллионы людей по всему Панему замерли перед экранами. Трансляция продолжалась — Плутарх, верный своему инстинкту политического выживания, не спешил прерывать эфир, желая досмотреть финал этой драмы. Пит остановился в самом центре помоста. Его взгляд скользнул по поверженной, окровавленной Койн, задержался на Сноу, который по-прежнему неподвижно наблюдал за происходящим с нечитаемой маской на лице, и обратился к толпе — смятенной, напуганной и застывшей в ожидании. Кто-то вновь протянул ему микрофон — быть может, тот самый юноша-гвардеец, а может, другой, столь же растерянный. Пит принял его. Тишина над Панемом стала абсолютной. Пит обвел взглядом многотысячную толпу. Перед ним расстилалось море человеческих лиц — искаженных страхом, застывших в растерянности, полных немого ожидания. Повстанцы и уроженцы Капитолия, триумфаторы и поверженные, палачи и их жертвы — все они, затаив дыхание, взирали на него. На человека в изорванном, багровом от крови костюме, который держался на ногах лишь чудом воли. Он поднес микрофон к губам. — Сегодня я лишил жизни двадцать три человека. Его голос звучал пугающе ровно. В нем не было ни тени бахвальства, ни надрыва раскаяния. Так говорят лишь о неоспоримых, застывших фактах. — Здесь, на этой площади. За последние три минуты. Тишина стала почти осязаемой, звенящей. — А до этого — сотни. Быть может, тысячи. Я давно сбился со счета. Он сделал вынужденную паузу — не ради театрального жеста, а чтобы перевести дух. Сломанные ребра при каждом вдохе впивались в легкие острыми иглами. — Капитолий сотворил из меня оружие. Это истина. Они вырвали сына пекаря из Двенадцатого дистрикта и перековали его в бездушное орудие смерти. Меня программировали. Ломали. Собирали заново по кусочкам. Снова и снова, пока не получили идеальный результат. Он перевел взгляд на Сноу — дряхлого старика, который внимал ему, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица. — Они полагали, что полностью подчинили меня своей воле. Они заблуждались. Пит вновь обратился к толпе. — Президент Койн провозгласила начало новых Голодных игр. Теперь их жертвами должны стать дети Капитолия. Она преподнесла это вам под маской справедливости. По площади, точно предвестник бури, прокатился глухой, неуверенный ропот. — Но это не правосудие. Это лишь очередной виток того же кровавого цикла. Та же жатва, те же детские смерти — сменились лишь декорации и палачи. Он указал рукой на Койн, распростертую на помосте. — Она жаждала стать новым Сноу. Иное имя, свежие лозунги — но та же неограниченная власть. Тот же тотальный контроль. Те же Игры. Койн попыталась возразить, но Китнисс сделала шаг вперед, и наконечник ножа, замерший у её лица, заставил её осечься. — И я говорю вам: довольно. Простые, лаконичные слова повисли над площадью, словно окончательный приговор старому миру. — Хватит Игр. Хватит приносить детей в жертву. Хватит диктаторов — и былых, и новоявленных. Пит на мгновение опустил микрофон, собирая воедино остатки сил. Каждый вздох давался ему волевым усилием. — Я не жажду власти. Мне не нужны чины и регалии. Я не стремлюсь стать ни вашим президентом, ни новым спасителем, ни очередным вождем. Мое единственное желание — чтобы это безумие наконец прекратилось. Чтобы амбиции политиков больше никогда не оплачивались жизнями наших детей. Он вновь поднес микрофон к губам: — Пусть пройдут выборы. Честные. Настоящие. Пусть народ сам определит свою судьбу. Не Койн. Не я. Только вы — люди Панема. Но я предупреждаю наших будущих лидеров — я буду следить за вами. И если вы возомните себя выше взятых обязательств — я за вами приду. Наступила тишина, глубокая и звенящая. А затем тишину разорвал звук. Где-то в глубине толпы, в самых последних рядах, кто-то один начал аплодировать. Одинокие хлопки в безбрежном море безмолвия. К ним присоединился второй голос, третий, десятый. Волна ликования нарастала — поначалу несмело, почти робко, но вскоре она стала необоримой. Аплодисменты переросли в глухой гул, а гул — в неистовый рев. Тысячи людей кричали, вскидывали руки, подавались вперед, стараясь оказаться как можно ближе к помосту. Не все поддержали этот порыв сразу, но тех, кто отозвался, было достаточно. Пит смотрел на это живое бушующее море. На его лице не было ни тени триумфа или улыбки. Он просто стоял — измученный, израненный, до предела истощенный, но живой. Джоанна подошла к нему и положила ладонь на его здоровое плечо. — Сносная речь, — негромко проговорила она, так, чтобы слова не поймал микрофон. — Недурно для парня, едва очнувшегося от комы. — Я долго репетировал. — Лжешь. — Да. Китнисс покинула свою платформу и встала рядом с ними. Её лук был опущен, но пальцы всё еще удерживали стрелу на тетиве, а взгляд не отрывался от Койн. Трое выживших стояли на трибуне под прицелом объективов, перед лицом всего Панема. Изломанные, изнуренные долгой войной, но наконец — неразлучные. *** Сноу не сводил с него глаз. Пит медленно спустился с помоста и направился к креслу, в котором неподвижно замер бывший президент. Гвардейцы — те немногие, что еще оставались на постах, — не шелохнулись. Никто не посмел преградить ему путь. — Мистер Мелларк, — прохрипел Сноу. Голос его был слаб и надломлен. Болезнь неумолимо пожирала его изнутри: это выдавали землистый оттенок кожи, лихорадочно блестевшие в глубоких впадинах глаза и то, с каким видимым трудом он сохранял подобие величественной осанки. — Президент Сноу. — Бывший президент, — тонкие губы тронула бледная усмешка. — Впрочем, полагаю, в нынешних обстоятельствах это уточнение утратило всякий смысл. Пит замер в двух шагах от него. Достаточно близко для доверительного разговора, но достаточно далеко, чтобы избежать любого случайного касания. — Вы знали, — произнес он. Это не было вопросом; в его словах звучала холодная уверенность. — О чем именно? — О том, что Койн задумала новые Игры. О её планах вы поведали Китнисс еще во время процесса. Сноу медленно, с заметным усилием кивнул. — Я знал. Как знал и то, что вы положите этому конец. И вовсе не потому, что вы обуреваемы героизмом. Просто вы — человек практического склада. Как и я сам. — Я не имею с вами ничего общего. — Разве? — Сноу слегка склонил голову набок. — Вы только что хладнокровно расправились с двумя десятками бойцов. Вы виртуозно управляли толпой, произнося речь, выверенную до последнего слога. Вы использовали Китнисс и её лук как эффективный инструмент, а не как соратника. Пит хранил тяжелое молчание. — Мы оба понимаем, что в ваших силах было остановить Койн гораздо раньше, — не унимался Сноу. — Вы могли оборвать её жизнь еще на первых словах. Могли не допустить самого объявления об Играх. Но вы предпочли выждать. Дали ей высказаться до конца, чтобы весь Панем стал свидетелем её безумия. Вы позволили её собственным словам превратиться в её смертный приговор. — Это была её роковая ошибка. Не моя. — Безусловно, — улыбка Сноу стала шире и зловещее. — Вы наделены чувством власти, мальчик мой. Вы понимаете её природу, механизмы её обретения, способы удержания... и методы её тотального уничтожения. Он зашелся в долгом, надрывном кашле. На подбородке выступили алые капли крови. Когда приступ наконец отпустил его, он добавил: — Я совершил оплошность, недооценив вас. Сначала, когда вы были лишь безвестным трибутом. Затем — когда стали знаменем восстания. И, наконец, когда вы сумели взломать систему «Цербера» изнутри, — он покачал головой. — Считалось, что это невозможно. Программа была верхом совершенства. — Ничто в этом мире не совершенно. — Теперь это очевидно. Пит смотрел на этого умирающего старика, который три четверти века держал целую страну в ледяных тисках страха. Человека, создавшего Игры и погубившего тысячи детей ради призрачного контроля. Он чувствовал, что должен ненавидеть его. Должен был жаждать его мучительной смерти. Но ненависть — прожорливое чувство, требующее колоссальных сил. А Пит был слишком изможден, чтобы тратить на неё последние крохи своей души. — Вы предстанете перед судом, — произнес он. — Перед настоящим правосудием, а не тем кровавым спектаклем, который готовила Койн. С защитниками, неоспоримыми уликами и правом на слово. Сноу долго вглядывался в его лицо — пристально, словно в последний раз оценивая достойного противника. — К чему это? — прохрипел он. — Потому что так велит закон. Потому что правосудие не имеет ничего общего с жаждой мести. И еще потому, что мир должен услышать всю правду. Каждое ваше деяние, каждое преступление Капитолия должно быть предано огласке. Люди обязаны знать всё, чтобы память об этом никогда не угасла. — Вы намерены превратить меня в назидательный урок. — Я намерен превратить вас в историю. В ту самую притчу, которую будут пересказывать детям, чтобы те понимали: к какому чудовищному финалу приводит власть, ставшая единственной целью существования. Сноу не ответил. Лишь тихий смех, сорвавшийся на мучительный кашель, вырвался из его груди. — Вы куда беспощаднее, чем кажетесь на первый взгляд, мистер Мелларк. Гораздо жестче, чем я мог себе вообразить. — Я знаю. Пит развернулся, собираясь уйти. — Мистер Мелларк. Он замер, не удостаивая старика взглядом. — Берегите своих женщин, — донесся до него голос Сноу. — Обеих. В них сокрыта ваша величайшая слабость. И ваша непобедимая сила. Пит промолчал. Он просто пошел прочь, возвращаясь к трибуне, где его ждали Китнисс и Джоанна. Площадь постепенно возвращалась к жизни, словно пробуждаясь от тяжелого сна. Гвардейцы — те, кто сохранил верность не личности Койн, а самому понятию порядка — взяли трибуну в плотное кольцо. Словно из ниоткуда возникли медики, принявшиеся за спасение раненых. Тела погибших накрывали белыми саванами — методично, одно за другим, с тем бесстрастием, которое рождается лишь после долгой войны. Койн уводили. Двое бойцов из отряда «четыреста пятьдесят один» — люди Боггса — подхватили её под руки и поволокли прочь. Она всё еще выкрикивала обвинения в предательстве, взывала к правосудию и грозила всем скорой расплатой, но её слова тонули в равнодушном шуме восстанавливающегося города. Никто не слушал. Боггс лично подошел к Питу. Облаченный в гражданское, безоружный, он выглядел как человек, только что совершивший самый трудный выбор в своей жизни. — Мелларк. — Командир Боггс. — Я больше не командир. Меня отстранили от командования. — Это лишь временные меры, — отозвался Пит. Боггс изучал его взглядом — пристально, без тени враждебности, но с глубоким раздумьем. — То, что вы совершили сегодня... — он сделал паузу, тщательно взвешивая слова. — Это было неизбежно. Не все найдут в себе силы это принять. Но я — понимаю. — Благодарю вас. — Не стоит. Вы взяли на себя самую грязную работу. Кому-то пришлось стать палачом, чтобы мы не стали жертвами снова. — Я это осознаю. Боггс коротко кивнул и вернулся к своим людям, которые безмолвно ждали распоряжений. Распоряжений, которые теперь формально некому было отдавать. Вслед за ним возник Плутарх. С планшетом в руках и неизменным видом человека, способного выйти сухим из любого шторма, он приблизился к ним. — Мистер Мелларк. Мисс Эвердин. Мисс Мейсон, — он почтительно склонил голову перед каждым. — Поистине впечатляющий финал. — Трансляция? — лаконично спросил Пит. — До последней секунды. Весь Панем стал свидетелем этой драмы, — Плутарх улыбнулся своей профессиональной, лишенной тепла улыбкой. — Рейтинги побили бы все рекорды, если бы мы всё еще тешили себя подобными цифрами. — Что ждет нас теперь? — Теперь? — Плутарх едва заметно пожал плечами. — Полагаю, благородный хаос. Временное правительство обезглавлено. Армия лишилась верховного командования. Народ лишился вождя, — он бросил на Пита многозначительный взгляд. — Если только у кого-то не возникнет желания занять освободившееся кресло. — Нет. — Я в этом и не сомневался, — Плутарх ничуть не выглядел разочарованным. — В таком случае — Совет. Временный орган власти: делегаты от дистриктов, несколько... умеренных фигур из прежней администрации. И всеобщие выборы через полгода. Вас устраивает такой сценарий? Пит перевел взгляд на Китнисс, затем посмотрел на Джоанну. — Нас это устраивает, — подтвердила Китнисс. — При одном условии, — вмешалась Джоанна, и в её голосе зазвучал металл. — Если ни одна сволочь больше никогда не заикнется о возрождении Игр. Ни под каким предлогом. Плутарх примирительно вскинул ладони. — Разумеется. С Играми покончено. На веки вечные, — он на мгновение задумался. — Хотя должен признать, сегодняшнее действо оказалось весьма... поучительным. — Это не было действом, — ледяным тоном оборвал его Пит. — Вот как? — Плутарх едва заметно улыбнулся. — Тогда как бы вы это назвали? — Конец. Плутарх внимательно вглядывался в него несколько секунд. Затем кивнул — на этот раз вполне серьезно, без тени привычной иронии. — Конец. Да. Пожалуй, вы правы. Он удалился — к своим помощникам, к своим камерам, к бесконечному плетению новых схем и интриг. Истинный мастер выживания. Он сумеет приспособиться и к новому миру. Такие люди остаются на плаву при любом шторме. *** Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона. Площадь пустела — неспешно, словно нехотя. Люди расходились по домам, унося в памяти то, чему стали свидетелями: рождение новой легенды или просто еще один день, вписанный кровью в бесконечную летопись Панема. Пит сидел на ступенях трибуны. Китнисс примостилась рядом, доверчиво склонив голову ему на плечо. Джоанна застыла чуть поодаль, прислонившись к холодным перилам и прикрыв веки. Они хранили молчание. Слова исчерпали себя, оставив место лишь безграничной, всепоглощающей усталости, которая затапливала сознание подобно приливу. — Ты как? — негромко спросила Китнисс. — Плохо, — честно признался Пит. — Но я справлюсь. — Ребра? — Три сломаны, а может, и четыре. Плечо… не чувствую его. Нужен врач и рентген. — Тебе следовало остаться в госпитале. — Вероятно, — он едва заметно улыбнулся. — Но тогда тебе пришлось бы взять грех на душу и устранить Койн самостоятельно. И провести остаток своих дней в изгнании или за решеткой. Китнисс ничего не ответила, лишь теснее прижалась к нему, ища тепла. — Я бы сделала это, — наконец произнесла она. — Если бы ты не явился. Я бы целилась ей в сердце, а не в колено. — Я знаю. — И я бы не знала раскаяния. — Это я знаю тоже. Джоанна разомкнула веки и смерила их долгим взглядом. — Вы двое просто невыносимы, — бросила она. — Устроили тут нежности, пока я медленно истекаю кровью. — Ничем ты не истекаешь, — отозвалась Китнисс. — Это метафора, Огонёк, — Джоанна поморщилась, осторожно коснувшись бока. — Хотя, признаться честно, парочка трещин в ребрах у меня точно найдется. Тот ублюдок в экзоскелете сжал меня, как... впрочем, неважно. Пит протянул ей руку. Джоанна помедлила мгновение, затем, усмехнувшись, подошла и опустилась на ступени по другую сторону от него. — Всё это кажется каким-то сюрреализмом, — тихо проговорила Китнисс. — Ты о чем? — О нас. Мы трое на этих ступенях. После всего, через что нам пришлось пройти. — Странно — еще не значит неправильно, — заметил Пит. — Знаю. Просто... непривычно. Джоанна коротко фыркнула. — Странным было всё то, что творилось с нами раньше. А это, — она обвела их общим жестом, — единственное, в чем остался хоть какой-то смысл. Они замерли, созерцая агонию дня. Кровавое солнце тонуло за крышами Капитолия, окрашивая небо в цвета пожара. Площадь окончательно опустела. Тела были вывезены, но кровь... кровь еще долго будет впитываться в этот камень, оставаясь безмолвным напоминанием и грозным предостережением. — И что дальше? — спросила Китнисс. — Дальше? — Пит задумался на миг. — Сначала — госпиталь. Потом — долгий сон. А после... после мы во всем разберемся. — Это не тянет на план. — Это единственный план, который я могу себе позволить, — он повернулся и заглянул ей в глаза. — Война окончена, Китнисс. Мы одержали победу. Возможно, впервые в жизни у нас появилось право просто... жить. — Я не знаю, как это — «просто жить». — Научимся. Вместе. Джоанна поднялась, подавляя стон от резкой боли в груди. — Так, довольно сантиментов. Если я услышу еще хоть слово о «светлом будущем» или «единении душ», меня вывернет наизнанку. И на этот раз — не метафорически. — Она протянула им руки. — Подъем. Нас ждут врачи, обезболивающее и постель. Пит ухватился за её ладонь, Китнисс переплела пальцы с другой. Они поднялись — медленно, находя опору друг в друге. Трое изломанных людей на безлюдной площади в последних лучах заходящего солнца. — Домой, — едва слышно произнесла Китнисс. — Домой, — эхом отозвался Пит. У них всё еще не было дома в привычном смысле слова. Не осталось места, которое можно было бы наделить этим именем. Но сейчас это не имело значения. Дом — это не стены и не крыша. Это люди, ради которых стоит дышать. И они наконец шли к нему. Вместе. Глава 62 Первая неделя после событий на площади превратилась в зыбкое марево, сотканное из бесконечных лиц, чужих голосов и въедливых вопросов. Пит отвечал, когда находил в себе силы. В остальное время он выбирал тишину. Госпиталь он покинул уже на третий день, проигнорировав категорические протесты доктора Аврелии. Три сломанных ребра, тяжелая контузия плеча от снайперского попадания и бесчисленные гематомы в местах, где графеновая броня приняла на себя удары, — по любым медицинским канонам этого было достаточно для долгого постельного режима. Но места в палатах требовались тем, чье состояние было куда безнадежнее. Поток раненых не иссякал: по всему Капитолию вспыхивали локальные стычки между ожесточенными сторонниками Койн и теми, кто разглядел в словах Пита проблеск новой надежды. Столкновения были короткими, но беспощадными. Пит оставался в стороне. Сложнее всего оказалось именно это — не ввязываться. Сидеть в отведенной ему комнате бывшего президентского дворца и ловить слухом далекое эхо выстрелов. Знать, что где-то снова льется кровь, и заставлять себя не хвататься за оружие. Однако Китнисс была права. Если он попытается собственноручно потушить каждый вспыхнувший пожар, он никогда не сможет остановиться. И в конце концов превратится в то, что ненавидел всей душой, — в очередного вождя, привыкшего решать любые задачи насилием. Временный Совет созвали на четвертые сутки. Плутарх, обладавший талантом выходить сухим из любой бури, ожидаемо занял кресло координатора и негласного посредника. Боггс вернулся к делам, взяв на себя руководство объединенными силами безопасности. Делегаты от дистриктов прибывали медленно: транспортная сеть была парализована, а многие регионы оставались отрезанными от столицы из-за взорванных мостов и обрушенных тоннелей. На первое заседание пригласили и Пита. — Мы бы хотели предложить вам постоянное место в Совете, — вкрадчиво произнес Плутарх. Его тон был исполнен почтения — так говорит человек, виртуозно подстраивающийся под изменчивый политический ландшафт. — С правом решающего голоса. — Нет. Плутарх не выказал ни тени удивления. — Мы ожидали этого, но я не мог не спросить. Могу ли я поинтересоваться причинами отказа? — Я не политик. — Пит замер у окна, созерцая раскинувшийся внизу город. Капитолий казался израненным зверем: фасады в копоти пожаров, слепые глазницы разбитых витрин, ощетинившиеся баррикады на перекрестках. — Я обучен убивать. Это сомнительный навык для того, кто собирается созидать. — Иные полагают, что разрушение старого — это необходимый первый шаг. — Иные — просто глупцы. В дальнем конце стола послышался короткий смешок Боггса. Он был единственным, кто открыто встал на сторону Пита в тот роковой день на площади, и единственным, кто решился отдать приказ об отступлении. — Тогда каково ваше предложение? — подал голос седовласый делегат из Восьмого дистрикта. — Вы предотвратили расправу над Сноу, низвергли Койн и произнесли речь, эхо которой до сих пор звучит по всему Панему. Люди видят в вас лидера, мистер Мелларк, независимо от того, желаете вы этого или нет. — Пусть видят, — Пит наконец отвернулся от окна. — Но я не стану властвовать. Не займу ни одного поста. И более не приму ни одного решения за других людей. — Зачем же тогда было всё это затевать? Пит одарил собеседника долгим, пронизывающим взглядом. — Затем, чтобы вы обрели право принимать решения самостоятельно. Без Сноу. Без Койн. И без меня. Он покинул зал заседаний, не дожидаясь ответной реакции. *** Койн ожидала начала процесса. Ее перевели из временного изолятора в настоящую тюрьму — в те самые застенки, где когда-то, при режиме Сноу, томились политические узники. Горькая ирония этого положения была очевидна для каждого. Пит навестил ее лишь однажды — на пятый день ее заключения. Камера была тесной, но опрятной: койка, стол, стул. Узкий проем окна, перечеркнутый решеткой, пропускал ровно столько света, чтобы днем можно было обходиться без электричества. Это не было пыткой, но и на комфорт не претендовало. Койн сидела на стуле, неподвижно уставившись в стену. Когда лязгнул засов и дверь распахнулась, она даже не повернула головы. — Пришли полюбоваться на поверженного врага? — ее голос звучал бесстрастно, выхолощенно. — Решили насладиться триумфом? — Нет. Он переступил порог и замер у входа. Охранник за его спиной застыл в напряженном ожидании, готовый пресечь любую угрозу. — Зачем же тогда вы здесь? Пит взял паузу, тщательно подбирая слова. — Чтобы понять. — Понять что именно? — Вы действительно верили в праведность своих поступков? Искренне? Или всё это было лишь жаждой безграничной власти? Койн наконец удостоила его взглядом. За прошедшие дни она заметно осунулась: скулы заострились, а под глазами залегли глубокие тени. Однако взор ее по-прежнему сохранял пугающую остроту. — Вы задаете неверный вопрос, мистер Мелларк. — А каков же верный? — Есть ли между этим разница? — Она едва заметно улыбнулась — улыбкой, в которой не было ни тепла, ни радости. — Я была убеждена, что совершаю необходимое. Что великая цель оправдывает любые средства. Что можно позволить себе убить детей один раз — в самый последний раз, — чтобы навсегда покончить с детоубийством. Была ли это вера? Или холодная рационализация? Или ложь, которую я твердила себе так долго, что сама перестала отличать ее от истины? — И что вы думаете теперь? — Теперь я заперта в четырех стенах, а вы вольны идти куда вздумается. Полагаю, в этом и кроется окончательный ответ на вопрос о том, чья правда победила. Пит медленно покачал головой. — Это не ответ, — негромко произнес он. — Это лишь результат. Последствие. А это далеко не одно и то же. Койн долго всматривалась в его лицо — пристально, словно пыталась разгадать сложнейшую головоломку, детали которой никак не желали вставать на свои места. — Вы — странный человек, — наконец заключила она. — Лишаете жизни без тени колебания, но при этом лишены жажды мести. Сокрушаете тиранов, но с легкостью отказываетесь от короны. Кто же вы на самом деле, мистер Мелларк? — Не знаю, — признался он, и в его голосе прозвучала искренность. — Я всё еще пытаюсь это выяснить. Он развернулся к выходу. — Мистер Мелларк. Он замер, не оборачиваясь. — Будь я на вашем месте, я бы оборвала свою жизнь еще там, на площади. Или здесь, в этой камере. Пока судьба дает вам такую возможность. — Я знаю. — Так почему же вы медлите? — Потому что вы уже потерпели поражение, — он вполоборота взглянул на неё. — И потому что мертвецы не умеют отвечать на вопросы. А у меня их накопилось слишком много. Пит вышел. Дверь за его спиной закрылась с негромким, сухим щелчком, окончательно отсекая прошлое. *** Сноу скончался на двенадцатые сутки. Его оборвала не казнь, а старая болезнь — та самая, что капля за каплей выпивала из него жизнь долгие годы. Язвы, терзавшие рот, которые он безуспешно пытался заглушить ароматом белых роз; кровь, которую он вынужден был сглатывать вместе со слюной во время каждого пафосного выступления; плоть, державшаяся лишь на стимуляторах и чистой, концентрированной ненависти. Когда лекарства закончились, а ненависть лишилась своей мишени, тело наконец капитулировало. Пит получил это известие от Плутарха. Тот явился ранним утром с неизменным планшетом и видом человека, не до конца осознавшего, несет ли он благую весть или траурную. — Это случилось ночью, — сообщил он. — Во сне. Заключение врачей — обширное внутреннее кровотечение. Сделать что-либо было уже невозможно. — Возможно, — Пит не отрывал взгляда от окна. — Если бы у кого-то возникло желание его спасать. — А у вас оно было? — Нет. Но я искренне желал, чтобы он дожил до приговора суда. — Процесс без подсудимого превращается в обычный урок истории, — Плутарх равнодушно пожал плечами. — Быть может, так даже лучше. Меньше театральности, меньше поводов для провокаций со стороны его приверженцев. — У него всё еще остались сторонники? — Они остаются всегда, — Плутарх на мгновение замолк. — Желаете взглянуть на тело? — С какой целью? — Не знаю. Чтобы удостовериться лично? Подвести финальную черту? Люди порой совершают необъяснимые поступки, когда их враги уходят в небытие. Пит отрицательно качнул голвой. — Он мертв. Этого знания вполне достаточно. Дождавшись кивка Плутарха и его ухода, Пит остался у окна, погруженный в раздумья о судьбе города. Сноу мертв. Койн за решеткой. Война исчерпала себя. И впервые за долгие годы Пит обнаружил, что у него нет цели. Это было пугающее, непривычное чувство — звенящая пустота на том месте, где раньше клокотала ярость; оглушительная тишина там, где прежде гремели приказы. Он так долго существовал в ритме бесконечных миссий, переходя от одного врага к другому, что совершенно разучился замирать на месте. И вот теперь — остановка. Спустя час Китнисс нашла его в той же позе у окна. — Ты уже знаешь? — негромко спросила она. — Да. — И что ты чувствуешь? Он помедлил, пытаясь прислушаться к самому себе. — Ничего, — наконец выдохнул он. — И именно это пугает меня сильнее всего. Она подошла ближе и замерла рядом. Не касаясь его, просто разделяя это мгновение. — Это естественно, — произнесла она. — После всего, что нам довелось пережить. Чувствовать пустоту — нормально. — Ты действительно так считаешь? — Нет, — Китнисс едва заметно улыбнулась. — Но я очень надеюсь, что это правда. *** Спустя полгода после падения режима Койн в Панеме состоялись выборы. Всё произошло именно так, как и предсказывал Плутарх. На пост претендовали трое — представители полярных фракций и разных взглядов на будущее страны. Умеренные, радикалы, консерваторы — Панем делал свой выбор впервые за долгие семьдесят пять лет. С небольшим преимуществом победу одержала Пэйлор. Бывший командир из Восьмого дистрикта, женщина с волевым взглядом и удивительно мягким голосом. Она возглавляла батальон во время решающего штурма столицы, а когда-то миротворцы отняли у неё мужа и сына, но даже эта утрата не взрастила в ней жажду мести. «Я мечтаю воздвигнуть страну, где мои внуки не будут понимать значения слова "Жатва", — произнесла она в своей инаугурационной речи. — Не просто забудут его, а никогда не узнают. Потому что этому ужасу больше не будет места в нашей реальности». Пит наблюдал за трансляцией из своей комнаты. В одиночестве. Китнисс и Джоанна отправились на площадь, но не в качестве почетных гостей, а как обычные зрительницы. Они растворились в толпе, смешавшись с тысячами других лиц. Пит мог бы пойти следом — они звали его, — но многолюдные собрания всё еще давили на него. Избыток движения, гул голосов, инстинктивное ожидание угрозы — старые привычки не желали уступать место покою так быстро. Когда Пэйлор завершила свою речь и площадь захлебнулась в овациях, Пит погасил экран. — Свершилось, — негромко произнес он в пустоту комнаты. Ему никто не ответил. Но впервые за бесконечно долгие годы эта тишина больше не казалась гнетущей. Эпилог Дом они выбирали втроем. Возвращение в Двенадцатый дистрикт было немыслимым — там повсюду блуждали тени прошлого, а земля была слишком щедро усеяна могилами. Седьмой тоже не стал прибежищем: Джоанна сказала, что не сможет смотреть на эти леса, не вспоминая о смертях близких, пытках и о том, что с ней сотворили. Капитолий же, даже с отмытыми мостовыми, всё еще источал приторный аромат власти и запекшейся крови. Их новое убежище нашлось почти случайно. Пит наткнулся на старый снимок в каком-то заброшенном архиве: уединенный дом на холме, возвышающийся над зеркальной гладью озера. Позади темнела лесная чаща, впереди расстилались бескрайние луга, а до ближайшего поселения было не менее двух часов пешего хода. Это была «ничья» земля, не принадлежавшая ни одному из дистриктов в их прежнем понимании. Просто свободный край. Просто место для жизни. — Там же совсем ничего нет, — заметила Китнисс, изучая пожелтевшую фотографию. — Именно в этом всё дело, — ответил Пит. Они прибыли туда весной — через год после падения Койн и спустя восемь месяцев после выборов. В реальности дом оказался меньше, чем на снимке, и выглядел изрядно запущенным. Крыша зияла дырами в трех местах, половицы натужно скрипели под ногами, а оконные стекла помутились от времени. Зато озеро оказалось живым и глубоким, лес — настоящим, а тишина вокруг не была мертвенной. Она дышала шорохом листвы и многоголосием птиц. — Сойдет, — заключила Джоанна, придирчиво осматривая фасад. — С кровлей, конечно, беда, но я подлатаю её за неделю. — Ты смыслишь в починке крыш? — удивилась Китнисс. — Я из Седьмого, Огонёк. У нас там учатся обращаться с деревом раньше, чем делать первые шаги. Первые месяцы выдались мучительными. Каждый из них был сломлен — по-своему, но до самого основания. Китнисс по-прежнему металась в когтях ночных кошмаров, выкрикивая имена тех, кого уже не вернуть. Джоанна физически не могла долго находиться в четырех стенах: её душило замкнутое пространство, и она уходила на волю даже в проливной дождь или снегопад. Пит не смыкал глаз более четырех часов кряду — его тело, привыкшее к вечной бдительности, всё еще ждало атаки и ежесекундно готовилось к схватке. И всё же они заново учились всему. Учились делить быт: Пит колдовал у плиты, Китнисс приносила добычу из леса, а Джоанна приправляла их вечера своими едкими комментариями. Учились разделять тишину, не пытаясь заполнить её пустой болтовней. Учились доверять прикосновениям — мимолетному движению руки на плече, объятиям в ночной тишине, той близости, которая не нуждается в объяснениях. Они просто учились жить. *** Китнисс вновь вернулась к охоте. Теперь это не было вопросом выживания — в том не было нужды. Припасы из города доставляли без задержек, а денежного содержания хватало с избытком: новый Панем стремился щедро окупить то, что прежний отнял у своих «героев». Но лес манил её. Ей необходимо было чувствовать тяжесть лука и уверенность стрелы; ей требовалось то ощущение абсолютного контроля, которое дарует лишь охотничья тропа. Она исчезала в предрассветных сумерках и возвращалась к полудню, неся в ягдташе кроликов или дичь. Это не случалось ежедневно, но повторялось достаточно часто, чтобы стать негласным ритуалом. Пит никогда не навязывал ей свою компанию. Лес оставался её личным пространством, её убежищем и способом исцеления. Он понимал это без лишних слов. Джоанна же находила забвение в колке дров. Она выходила к старому пню за домом даже в разгар лета, когда камин пустовал и нужды в топливе не было. Удары топора раздавались час, другой — пока её руки не начинали предательски дрожать, а пот не заливал глаза. Это была её личная терапия. Пит замечал: после такой работы черты лица Джоанны разглаживались, она становилась спокойнее и мягче, словно с каждым замахом из её души уходило что-то беспросветно мрачное. Как-то раз он не удержался и спросил: — Становится легче? Она взглянула на него — взмокшая, с топором на плече, но с глазами, в которых впервые за день не искрилась злоба. — Да, — бросила она. — Сама не знаю почему, но да. — Возможно, потому что здесь всё в твоей власти, — предположил он. — Сила удара, точность, результат. Всё подчинено лишь тебе одной. Джоанна на мгновение задумалась. — Быть может, — согласилась она. — А может, я просто представляю, что это головы тех подонков, что ломали меня в застенках Капитолия. — Она улыбнулась — остро, почти хищно. — Это тоже своего рода исцеление, Мелларк. Сам Пит пек хлеб. Каждое утро, задолго до первых лучей солнца, он предавался простым, размеренным действиям, которые стали его якорем в реальности. Замесить тесто, выждать время, придать форму караваю и отправить его в жар печи. Аромат свежей выпечки постепенно заполнял весь дом, проникая в каждую щель и мягко пробуждая спящих. Китнисс признавалась, что это лучший запах в мире — слаще лесной свежести и приятнее аромата дождя. Джоанна обходилась без сантиментов, но за завтраком неизменно уничтожала половину буханки, требуя добавки. Так и текла их жизнь — негромкая, сотканная из осколков трех искалеченных судеб. И вопреки всему, она была настоящей. *** Их связь не поддавалась простым определениям. Пит любил Китнисс той редкой, пустившей корни в самую душу любовью, которая зародилась еще в школьные годы. Глубокое, неизменное чувство, ставшее его якорем в бушующем океане жизни. Она была его точкой опоры, истинным севером на компасе, по которому он выверял каждый свой шаг. Но его чувства к Джоанне были иными — более острыми, пронзительными. Она понимала его внутреннюю тьму так, как не могла даже Китнисс. Джоанна сама была соткана из теней и внезапных вспышек света. С ней он мог разделить те потаенные мысли, которые никогда не решился бы облечь в слова перед кем-то другим. Китнисс отвечала Питу взаимностью, и в этом не было сомнений. Но её отношения с Джоанной напоминали запутанный узел. Они прошли путь от жгучего соперничества и неприязни до вынужденного уважения и чего-то большего — чего-то, чему ни одна из них не могла подобрать названия. Джоанна любила их обоих. Или же нет — она и сама не знала наверняка. Она часто повторяла, что «любовь» — это слово для тех, чья душа не была выжжена так же беспощадно, как её собственная. Но она оставалась. Каждый день и каждую ночь. И её присутствие было красноречивее любых признаний. Они никогда не обсуждали это вслух, избегали ярлыков и не чертили границ. Они просто жили — втроем, сплетая свои судьбы в одну общую нить. Иногда Пит засыпал рядом с Китнисс. Иногда делил ложе с Джоанной. А порой все трое оказывались в одной постели: переплетение рук и ног, общее дыхание, единый кокон тепла, защищающий от внешнего мира. Их союз не был идеальным. Случались ссоры — яростные, оглушительные, после которых кто-то в гневе покидал дом. Вспыхивала ревность — внезапная и иррациональная, требующая долгих, изнурительных разговоров. Наступали моменты глухого непонимания, когда казалось, что каждый из них говорит на мертвом языке, недоступном другому. Но они неизменно возвращались. Всегда — к этому дому на холме, к общей кухне и к аромату свежего хлеба по утрам. Потому что это и было их единственное спасение. Их дом. *** Десять лет спустя Пит проснулся еще до рассвета. Это произошло само собой, как и каждое утро на протяжении последних десяти лет. Тело хранило память о ритме, который не в силах стереть даже время: подъем в вязкой предрассветной тьме, проверка периметра, подсознательная готовность к тому, что за ночь мир мог снова рухнуть. Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину. Рядом ровно и глубоко дышала Китнисс. Она наконец-то познала покой сна. Путь к этому был долгим и тернистым, но она справилась — кошмары теперь навещали её редко, едва ли раз в месяц. Стараясь не потревожить её, Пит осторожно выскользнул из-под одеяла. Накинул рубашку и бесшумно вышел в коридор. Дверь в комнату Джоанны оказалась приоткрытой. Он заглянул внутрь: она спала беспокойно, одеяло было сброшено на пол, а тело разметалось по кровати. Даже в объятиях сна её лицо сохраняло суровую сосредоточенность, словно она и во сне вела нескончаемый бой. Притворив дверь, Пит двинулся дальше. Детские располагались в конце коридора, друг напротив друга. Он замер у первой двери, прислушиваясь к звукам внутри. Уиллоу спала тихо, почти невесомо. Ей было восемь — без пяти минут девять. Серьезная и вдумчивая девочка, чей взгляд подмечал слишком многое для её нежных лет. Она уже начала задавать вопросы. О войне. О том, что им пришлось совершить. О том, почему отец порой замирает, глядя сквозь стену, словно видит там нечто незримое для остальных. Они старались отвечать честно. Настолько, насколько позволяла правда, и насколько она была способна её принять. За второй дверью спал Финн. Пятилетний мальчишка, унаследовавший светлые волосы отца и бесстрашие своего тезки — Финника Одэйра, не встретившего конец войны. Финн научился карабкаться по деревьям прежде, чем освоил бег, и находил приключения в каждом уголке их тихого мира. Пит улыбнулся, глядя на безмятежного сына. Затем, тихо прикрыв дверь, он начал спускаться на первый этаж. Кухня встретила его уютной, привычной тишиной. Он зажег лампу — не электрическую, а масляную. Эту старую детскую привычку он берег как некое связующее звено с прошлым. Мягкое золотистое сияние разлилось по комнате, выхватывая из полумрака плиту, рабочие столы и ровные ряды посуды на полках. Пит принялся за тесто. Мука, вода, щепотка соли и дрожжи. Руки двигались сами собой, не нуждаясь в командах разума. Замесить, раскатать, сложить и снова вмять ладонями в стол. Эти нехитрые движения даровали покой, который не могли принести никакие слова. За окном начало бледнеть небо. На самом краю горизонта пролегла нежно-розовая полоса — предвестница близкого рассвета. Оставив тесто подниматься, Пит вышел на веранду. Обход периметра был скорее ритуалом, чем суровой необходимостью. Он изучил каждое дерево в округе, знал наперечет все кусты и каждую игру теней. Ему было известно, где лесную тропу пересекают олени, где притаилась лисья нора и в какой чащобе обустроились совы. Угроз не существовало. Мир оставался недвижим и безопасен уже долгие годы, но Пит всё равно совершал свою проверку — каждое утро, с точностью часового механизма. Некоторые привычки прорастают в человеке слишком глубоко, чтобы исчезнуть. Воздух был кристально чистым и обжигающе холодным. Пит вдохнул полной грудью, чувствуя, как утренняя свежесть наполняет легкие. Над зеркальной гладью озера поднимался туман — белый, невесомый, напоминающий призрачное кружево. Это было прекрасно. Даже спустя столько лет красота этих мест не переставала его трогать. Он вернулся в дом, когда тесто подошло. Сформировал пышные караваи и отправил их в жар печи. Вскоре кухню начал заполнять аромат хлеба — теплый, живой и единственно верный. На лестнице послышались тихие шаги. — Папа? В дверях кухни возникла Уиллоу. Темные волосы были запутаны после сна, а взгляд оставался непривычно для ребенка сосредоточенным и ясным. — Доброе утро, — отозвался Пит. — Что-то ты сегодня спозаранку. — Услышала, как ты ушел, — она подошла ближе и взобралась на высокий стул у стола. — Почему ты всегда встаешь раньше солнца? — Привычка. — С войны? Пит помедлил, тщательно взвешивая каждое слово. — Да. С тех самых времен. — Ты тоскуешь по ней? — По войне? — он едва заметно качнул головой. — Нет. Ни единой секунды. — Но зачем тогда хранить эти привычки? Умная девочка. Слишком проницательная для своих лет, она всегда била точно в цель. — Потому что некоторые из них служат защитой, — попытался объяснить он. — Даже когда защищаться, казалось бы, больше не от чего. Они… словно невидимые доспехи. Ты можешь их снять, но тогда чувствуешь себя слишком уязвимым. Уиллоу на мгновение погрузилась в раздумья. — Тетя Джо говорит, что ты параноик, — наконец произнесла она. — Тетя Джо говорит много лишнего. — Еще она говорит, что ты — лучший из всех людей, которых ей довелось встретить, — Уиллоу посмотрела на него со всей детской серьезностью. — Правда, говорит она это лишь тогда, когда уверена, что её никто не слышит. Пит невольно улыбнулся. — Только не признавайся ей, что ты подслушиваешь. — Ни за что. *** День входил в свои права неспешно, подчиняясь заведенному порядку. Завтрак за большим столом был временем единения. На нем соседствовали пышущий жаром хлеб Пита, яичница, которую Джоанна готовила, неизменно ворча на строптивый нрав плиты, и ягоды, собранные Китнисс накануне у берега озера. Маленький Финн без умолку тараторил: его занимал жук, обнаруженный вчера в траве, рыба, которую он непременно выудит сегодня, и дерево, на вершину которого он просто обязан взобраться. — И не думай, — отрезала Китнисс. — Но почему? — Потому что в прошлый раз ты сорвался и разбил колено. — Это же было целую вечность назад! — Это было на прошлой неделе. Джоанна лишь насмешливо фыркнула. — Пусть карабкается. Опыт лучше всего усваивается через набитые шишки. — Он может свернуть себе шею. — Не свернет. Мелларки — порода живучая. Пит слушал их перепалку, предпочитая не вмешиваться. Это тоже стало своего рода ритуалом: утренние споры о методах воспитания. Китнисс была олицетворением осторожности и материнского оберега, Джоанна — безрассудства и веры в то, что трудности закаляют характер. Пит же неизменно оставался тем самым «золотым сечением» между ними. Уиллоу ела в тишине, изучая взрослых своим не по годам проницательным взглядом. Когда с трапезой было покончено, она подошла к отцу. — Папа. — Слушаю тебя. — Научи меня драться. Он внимательно посмотрел на восьмилетнюю дочь, в чьих глазах отражалось слишком много тяжелых вопросов, почерпнутых из старых архивов, книг и обрывков подслушанных разговоров. — Зачем тебе это, милая? — Чтобы уметь защитить себя. — От кого же? Она неопределенно пожала плечами. — Не знаю. Просто хочу чувствовать, что я могу. Пит опустился на корточки, чтобы их взгляды встретились. — Уиллоу, — мягко произнес он. — Я могу научить тебя многому. Но искусство боя… это не то, чем я горжусь. — Но ты умеешь. Я читала об этом. — Умею, — он не видел смысла отрицать очевидное. — Но я шел на это лишь потому, что судьба не оставила мне выбора. Не по своей воле. — И как же мне быть? — Попроси тетю Джо. Уиллоу нахмурилась, в её глазах мелькнуло сомнение. — Тетя Джо бывает по-настоящему страшной, когда сердится. — Именно поэтому, — заключил Пит, — лучшего наставника тебе не найти. *** Сумерки застали их на веранде. Солнце медленно погружалось в озеро — огромное, багряное, оно заливало мир прощальным теплым светом. В доме воцарился покой: Финн, измотанный долгим днем, уже крепко спал, а Уиллоу уединилась в своей комнате с книгой. Трое взрослых замерли в привычном единстве: Пит устроился на ступенях, Китнисс опустилась в кресло-качалку, а Джоанна примостилась на перилах, мерно покачивая ногами. Они молчали, и в этой тишине не было нужды в словах — всё и так было сказано годами совместной боли. — Уиллоу сегодня спрашивала, — нарушила тишину Китнисс. — О войне. — И что именно её интересовало? — Джоанна даже не повернула головы, продолжая созерцать горизонт. — Сколько людей на нашем счету. Тишина воцарилась вновь — долгая, тягучая, наполненная горьким смыслом. — Каким был твой ответ? — негромко спросил Пит. — Я сказала правду. Что не вела счет. Что это было вопросом необходимости. И что я всем сердцем надеюсь: ей никогда не доведется узнать, каково это — носить в себе подобный груз. — Сможет ли она это принять? — Не знаю, — Китнисс едва заметно качнула головой. — Она слишком проницательна. Она будет искать ответы до тех пор, пока не докопается до самой сути. — И пусть ищет, — отрезала Джоанна. — Уж лучше она узнает горькую истину от нас, чем услышит её, искаженную чужими голосами. — Она еще совсем дитя. — Она дочь троих людей, прошедших через пекло. Ей не суждено долго оставаться ребенком. Пит не отрывал взгляда от заката, погруженный в раздумья. — Когда придет время, — наконец произнес он, — мы поведаем ей всё. Без прикрас, без напускного героизма и без попыток оправдаться. — А если она никогда не будет к этому готова? — Значит, мы сохраним это в себе. Но мне кажется, она будет готова. В ней больше силы, чем может показаться. — Вся в мать, — хмыкнула Джоанна. — В нас всех, — поправил её Пит. В этот миг солнце коснулось края земли. По зеркальной глади озера разлилось багряное сияние, превращая воду в поток расплавленного золота. — Это не финал, — тихо проговорил Пит. — О чем ты? — Китнисс обернулась к нему. — Обо всём этом. О нашей жизни, детях, этом доме, — он обвел рукой окрестности. — Это не конечная точка истории. Это её результат. — Разве есть разница? — Финал подразумевает конец пути. А результат — это то, что выкристаллизовалось из хаоса. Из боли, потерь и крови. Результат можно развивать, улучшать, строить на его фундаменте что-то новое. Джоанна спрыгнула с перил и молча опустилась на ступеньку рядом с ним. — Ты неисправимый философ, Мелларк, — проворчала она. — Порой это просто невыносимо. — Я в курсе. Она доверчиво склонила голову ему на плечо. Китнисс поднялась со своего места и присела с другой стороны от него. Втроем, плечом к плечу, они смотрели, как солнце окончательно исчезает за горизонтом, уступая место звездам. *** Ночь опустилась на мир незаметно и кротко. Дети были погружены в глубокий сон. Дом окутала густая тьма, и лишь в гостиной едва теплилась масляная лампа, отбрасывая на стены зыбкие, мягкие тени. Пит лежал в тишине, устремив взгляд в потолок. Рядом слышалось дыхание Китнисс — мерное, безмятежное. Она заснула быстро: так всегда бывало после дней, приносивших покой. Джоанна ушла к себе еще час назад. Иногда она искала тепла в их общей постели, иногда предпочитала уединение — без лишних слов и взаимных обид. Так сложилась их жизнь, и этот порядок не требовал объяснений. Сон не шел к Питу. И дело было не в бессоннице — привычная усталость налила кости свинцом, — а в беспокойном разуме, который продолжал перебирать события минувшего дня. Уиллоу, жаждущая научиться защищаться. Финн, чья энергия била через край. Пылающий закат над озерной гладью. Трое взрослых на веранде, в прошлом — солдаты, каратели, сломленные жертвы, а ныне — просто люди, нашедшие в себе силы жить дальше. Результат. Внезапный звук снаружи нарушил тишину. Пит очнулся мгновенно, хотя даже не успел осознать, в какой момент провалился в небытие. Рука сама собой скользнула под подушку, и пальцы привычно сжали холодную рукоять ножа. Тело среагировало раньше мысли: мышцы натянулись, как струны, дыхание замерло, а слух обострился до предела. Звук повторился. Сухой шорох, движение чего-то крупного. Пит бесшумно, словно тень, поднялся с кровати, не потревожив Китнисс. Он подошел к окну и осторожно отвел край занавески. Холодный, серебристый лунный свет заливал двор, превращая мир в монохромный пейзаж. Олень. Это был всего лишь олень. Величественный зверь с ветвистыми рогами замер у самой кромки леса. Он долго смотрел на дом своими темными, влажными глазами, а затем грациозно развернулся и растаял в лесной чаще. Пит медленно выдохнул, чувствуя, как уходит напряжение. Он опустил нож и вернул его на прежнее место — под подушку. Снова лег в постель. Китнисс пошевелилась во сне и инстинктивно прильнула к нему; её рука легла ему на грудь, прямо над ровно бьющимся сердцем. Пит снова смотрел в потолок. Некоторые привычки неискоренимы. Нож под рукой. Мгновенная готовность к бою. Постоянная проверка периметра. Но теперь эти инстинкты стояли на страже того, что действительно имело ценность. Дом. Семья. Будущее. Он закрыл глаза. И впервые за бесконечно долгие годы в его сны не явились тени мертвецов. Ему снилось завтрашнее утро. А завтра — непременно будет хорошим днем. *** У автора есть бусти, https://boosty.to/stonegriffin - там уже доступна вся книга. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )