В каждой тени кого-то ждут

      В ливень, когда в пору было разбухнуть и загнить от сырости, извилины его мозга любовно обворачивались вокруг человечины. То ли запах мокрой почвы в его воображении так накрепко прилип к памяти о полосках жира в бёдрах тогорианцев, о хрустких мышцах из наутоланских головных хвостов, то ли сам Мол врос в тени на стенах туннелей и в кипящие над подземной магмой лужи мочи и желчи, которые оставались от мусорщиков и от беглых бандитов на Лото-Миноре.       В то время Мол рыскал зверем. Он слышал брань и мольбы, и попытки приручить одичалый сплав из забрака и машины, ставший жуткой байкой для космолëтчиков забытого сектора. Ни плотоядные жуки, ни ползучие падальщики планеты-свалки не боролись за свою жизнь так отчаянно, как личности, ибо не имели ничего, кроме первичных инстинктов — выжить, спариться, выжить, спариться. Нет, личности, которых заносило во владения Мола, хотели реванша, адреналина, роскоши и признания, и избавления от вины, и Сила знает чего ещё, что не нужно ни одной крысе. Ломая их, треская их печени и запивая водянистыми мозгами, Мол твердил себе, что уничтожает стократ больше, оставляет разрушение страшнее, чем от гибели целой колонии злобных динко. Это было пиком его власти между поражением на Набу и завоеванием Мандалора, когда он думал, что навеки потерял всë.       Он проводил часы в думах о видении (дрёме?), что встало перед его глазами после очередной кровавой трапезы: красное, везде красное — на клетках, где сон дорисовал знамёна Империи, на пахнущих немытым скотом полах, где заклубился-зачернел силуэт его Учителя — Дарта Сидиуса. Озноб пробил Мола при виде человека, который бросил его, отверг и бросил! Красное, красное склоняется над Сидиусом, красное брызжет в стороны из огромного кричащего в агонии рта, в который перекосилось лицо сильнейшего из ситхов. Красное рвёт его на части — красная девичья фигура, которой одежды Мола несколько велики, разве что его освежëванный череп прекрасно лёг наплечником.       Мол решил, что так и умрёт — однажды она насытится его плотью, чтобы иметь силы одолеть врага.       Но Мол не позволит ей. Нет, он растерзает учителя сам, чтобы пожрать и вобрать его мощь, как и положено истинным ситхам.       От мизерности, незначительности своих убийств Мол царапал себе рёбра и выл в зловонное пламя костра — лорд ничего, и единственный подданный ползал в его механических ногах, прозванный Морли.       Морли: осклизлое щупальце длиной в Мола до того, как его перерезали в таракана. Морли проползал вверх по трубам и, обещая тепло и кров в туннелях, заманивал мясо прямиком в пасть безумного забрака. А затем жевал шкуры и щëлкал кости.       От пиршества Морли становился жирным и горячим. Гул в его набитых кишках заглушал грохот ливней и издёвки призраков в голове. На нëм было удобнее дремать, чем на куче пауков и лохмотьев, которая могла, а могла и не быть когда-то боевым облачением ситха-ученика. Морли скрипел байки о Наверху — бездонном чреве галактики, которая, не переварив, не в силах ожечь Мола до мягкой кашицы желудочными кислотами, отрыгнула его в Лото-Минор.       Один Морли, несомненно, был настоящим посреди наваждений разбитого черепа.       (кишки сжимаются от пустоты       съесть свои же лекку       учитель нет пожалуйста нет не оставляй меня здесь они убьют меня       потолок слишком низкий       нельзя встать в полный рост       всегда помни ты солнце во тьме       когтекрыл может       его птенцов съели женщины он приносит червей но этого мало       мало       МАЛО!       мясо с пальцев       где-то на воле тушёная лапша с корнем лотоса и персиковый чай но всё это в прошлом       желудок разъедает себя       женщина в соседней клетке больше не может рожать       но другим не дадут её съесть она пойдёт на органы хозяин взрезал ей горло как скотине       всегда помни ты надежда       на четвереньках почти до выхода вырезал нет коленных чашечек больно БОЛЬНО       почти под забором — свет слишком яркий убейте свет — под забором пастбища куда скоро начнут выпускать       выпускать чтобы наращивала мышцы       потолок слишком высокий       потолок?       где-то в галактике спиральные горы по которым летят колесницы ветров и льется с небес на склоны белое золото облаков       но ты их больше не увидишь       всё грязь всё грязь всё грязь       учитель плакал но бросил но просил прощения но ОТВЕРГ       обглодать его за это       в коленях щепки и с ладоней слезает кожа       выбросил в мусор коленные чашечки       служанка ловит       снова       снова!       кусать её — мясо мясо голодна пуста мясо МЯСО —       в который запирают в тесной клетке       только чтобы в который раз сбежала       трубы ржавые горячие тепло капает вода ржавеет на языке       они смеются за прутьями пусть замолчат учитель я найду тебя       я не оставлю даже костей       — для разведения не подойдёт       — скоро достаточно вырастет чтобы пойти на мясо       помни всегда помни       ты смерть       выберись, пока не поздно).       В попытках восстановить Коллектив теней после развала Республики Мол обнаружил себя на Джаниксе, мире Среднего Кольца, до которого ещё не дотянулись руки нового режима. То была удивительная планета: для него прежде всего потому, что на ней даже во времена старого порядка располагался один из немногих рынков, где легально продавалось мясо разумных созданий. Причастным дельцам, закупавшим трупы и органы в моргах, и в частности сетям торговли плотью, поделившим между собой это место, мясные лавки приносили такие доходы, что оставалось только хохотать, глядя на потуги идейных юристов и полицаев лишить Джаникс главной туристической зоны.       Поначалу Мол лишь смотрел издалека на зелёные фонарики с вязью древних иероглифов, на загнутые вверх клювами карнизы, обитые подгнившими цветами, с которых на аллею капала жëлтая влага. В полумраке сверкали маслянистые от соусов морды покупателей, а продавцы, точно мухи в падали, копошились за прилавками фургончиков с рисунчатыми вывесками, свет которых ошпаривал глаза. Затем Мол, натянув шейный платок до самых глаз и накинув капюшон, шагнул под ужасные краски рынка. Тысячи запахов атаковали его — в горло, в нос, въелись в язык; кожа зудела под плотными одеждами. Дым и приправы, и жар уличных грилей, и так любимые местными жителями кровяные бульоны. Пузырился сок на сковородах, с которыми удальцы плясали, как циркачи с факелами — краше жарят мясо разве что Братья Ночи.       …сырое мясо на крюках под навесами.       Несколько раз Молу приходилось протискиваться меж покупателей к стенам сувенирных лавок, чтобы согнуться и, раскрыв рот, прибегнуть к психологическим упражнениям. Из-за занавесей чайных домов выглядывали и потешались над ним на чужом языке зловещие старухи. На феррокрит под сапогами Мола обильно лилась его желтоватая слюна. Запахи плоти обретали цвет и текстуру — обугленную, податливую и сочную, но Мол чувствовал — нет, знал, что никакой из окороков иктотчи, ни одна из цельных цереанских голов даже на толику его не насытит. Тело требовало чего-то иного. Но чего?       Мол поворачивался и шагал, пряча лицо от экзотов, волочащихся по извилистой аллее. След, едва заметный след в Силе терялся среди тушёной лапши, в которой запутались человеческие глаза и рёбра. Измазанные в специях чужие ладони и утробное дыхание ещё пуще загаживали воздух, закупоривали гортань; глаза щипала гарь от шашлыков из наутоланских щупалец.       След обрывался там, где хмурая тви’лекка-подросток со всего одним головным хвостом торговала амулетами из рогов деваронцев и фаргульских когтей. В пакетах перед ней были разложены чешуи трандошан, перья сатари, наломанные на щепки хитиновые пластины килликов, пузырьки с зельями на основе телесных жидкостей. Несколько ступок для желающих самим изготовить народное лекарство расположились рядом.       — Пятьдесят кредитов за мёртвый рог, семьдесят девять за бархатный, — буркнула девчонка, теребя бейдж с кодом быстрого отклика в оранжевых пальцах. — Зариен Хив в палатке за моей спиной проведёт операцию.       Мол отступил и растворился в мраках и смрадах, держась теней от ресторанов и от души коря себя за то, что не додумался закрасить лицо под иридонца. Конечно, увидев забрака с татуировками Брата Ночи, девчонка тут же мысленно расчленила его и назначила цены каждому куску.       — Господин, — слëзно обратился к Молу полуобнажённый заврин с расчерченной маркером на прейскурант шкурой. — Господин, просто выберите любую часть! Вырежьте!..       Мол отшвырнул его от себя. Ароматы душили, завязывали внутренности тугим узлом. Он купил нанизанные на деревянный штырь тогрутские лекку и вгрызся в эти жареные шмоты сала, схваченные прозрачной кожей. Его стошнило.              Утолять голод Мола приходили добровольцы. Он знал, что другие криминальные лорды предпочитают добывать себе специфические деликатесы на рынках живого товара. Сам он обратился к закрытым сообществам в Голонете для обладателей редких фетишей. Его заинтриговало искреннее желание некоторых индивидов быть съеденными, частично или полностью. Со вторыми Мол встречался охотнее. Прячась от Империи, он скрывал факт своего выживания, так что должен был избавляться от гражданских, которые могли его выдать. Агентам Коллектива теней оставалось только похищать желающих попасть к нему на стол, а потом подчищать следы.       Мол позволял гостям в некоторой мере руководить ужинами. К тому времени он приспособил к жизни заброшенную цитадель Матери Талзин на Датомире. Не привыкший привередничать, когда дело доходило до пищи, он довольствовался одной из замковых кухонь, а гости — его примитивными кулинарными навыками. В родном краю Мол одиночествовал, если не считать духов, которые требовали за них отомстить, и Братьев Ночи далеко за пустыней, которые винили ситха в истреблении их народа.       Мол пришёл к ним после побега с Корусанта, чтобы снова призвать на службу себе, как наследник Матери Талзин. Пришёл на сырой туманный остров посреди болотины, где временно скрылись пережившие истребление. В который раз он заметил, что среди Ночных братьев совсем нет детей. Вернее, мужчины надёжно прятали мальчиков — прятали от Мола. За трапезой они ели из общего казана, но ситху отлили варево в отдельную миску. Братья притворялись, что не понимают ни слова на общегале и упрямо отвечали Молу на странной смеси пецианского с неизвестным, а то и вовсе не обращали внимания, когда он спрашивал, знали ли они Саважа Опресса: каким мужчиной он был, каким ремеслом промышлял, чем был славен? «Ты позволил чужакам сжечь его тело, — сказал потом их военный вождь брат Вискус, — а теперь смеешь произносить его имя? Ты понимаешь… хоть что-то о жизни?!».       Толпа мужчин в какой-то момент всколыхнулась и расползлась по камышам и вязкой почве: измазанный в грязи и слизи отрок волочил за собой то, что когда-то могло быть маленькой датомиркой, но теперь льняные косы Ночной сестры взялись сединой, искусанные губы впали, как у старухи, поперёк лба и вокруг одичалых глаз запали глубокие морщины; она хрипло верещала, с восторженной улыбкой бросившись на брата Вискуса: «Он убил Ильяну! Сапогом! Мы от огня бежали, она на ранкора… на ранкора его хотела забраться, а он её сапогом! В лицо!» — ни дать ни взять слабоумная бабка.       Позже Мол нашёл её одну у берега острова. Странно было, как легко и быстро Братья Ночи позабыли о ней после того, как обнаружили. Никто не занял себя тем, чтобы накормить её или переодеть в чистое. С какой-то вероятностью она могла быть последней женской особью их вида, ибо прежде всего враги уничтожали Сестёр. Меррин копала руками ямку в жидкой земле. Её горе бушевало, как океан в свирепую бурю. Она жаждала убивать. Мол близоруко спускался к берегу через серую дымку, следя за малейшим движением своих голых дюрасталевых стоп, скользивших в топи более, чем ноги из плоти. До мурашей скрёбся под одеяниями тухловатый ветер. Меррин вдруг нырнула головой в разрытое место и подалась вперед, провалившись в зеленоватую жижу почти по локти, да так и осталась — даже не пытаясь выбраться. Мол остановился над ней, прислушиваясь к звукам бульканья. Честно ли, справедливо ли будет заставлять Меррин влачить столь гадкое существование в столь гадкой галактике?       Она хохотала, как сумасшедшая, её безвольное тело холодной, твёрдой тушей сникло на его собственное. Меррин будто давно умерла, остыла и пошла тлением; было отвратительно её держать, даже чтобы толчками сцепленных кулаков выжимать из неё ил и грязь.       — Такое происходит в галактике каждый день, — сказал Мол. — Однажды ты станешь достаточно сильна, чтобы бороться. А пока — пусть праведный гнев станет тебе стимулом, чтобы взращивать силы. Клянусь, однажды мы отомстим за твоих родных.       — А если я не месть хочу? — спросила Меррин. — Если я хочу, чтоб они снова жили? Целовать хочу. Косы плести. Да я на меч твой брошусь, если вернёшь их. Веришь?       Она рывком коснулась светового посоха на поясе Мола, и тот шлёпнул её по руке. То, что произошло потом, он ни за что не мог вообразить, не мог предугадать, оттого и не успел оттолкнуть Меррин до того, как её кровавые, илистые губы достигли его рта. До того, как с лесистого бугра свидетелем этому стал брат Вискус.       От Саважа Мол знал, что в законах Ночного братства за каннибализм положено более жестокое наказание, чем за деторастление. «Наша плоть обещана падальщикам, — объяснял он Молу то, что известно в родной деревне каждому мальчишке. — Если мужчина украдёт мясо, принадлежащее им, то падальщики перестанут защищать братьев ночи, и тогда придут человеческие ублюдки, чтобы убивать нас и похищать наших сыновей для работорговцев». В тот день Саваж сплёл Молу вервие с огромным когтем птицы арчикса, какие носят все чувствительные к Силе мужчины в братстве, ибо похороны — работа ведьмаков.        Мол долго стеснялся носить вервие, но теперь наконец повязал его на шею: назло заносчивым грязным дикарям, поющим похабные песни о жертве Матери Талзин, чьи отметины он носил на коже и над которыми настолько возвысился, что оказался изгнан из нации. И пускай: Братья Ночи не достойны называть Мола господином, а Меррин слишком тронута умом, чтобы как следует овладеть искусством темной стороны.       В конце концов гости на ужинах остались его единственными партнёрами для простых разговоров, не связанных с подпольным бизнесом и борьбой с Империей. Куарренка хотела, чтобы Мол срезал с её лица, груди и боков куски плоти и зажарил у неё на глазах, чтобы он мелко нарезал и, не жуя, проглотил её щупальца. С ней Мол заговорил об этатизме в имперской экономике, что было для женщины крайне скучно в сравнении с тем, как он предложил ей попробовать результат на вкус. Ужинал Мол и с другим забраком, правда, иридонским. Тот сначала попросил отгрызть его гениталии, а затем, вместо того, чтобы послушать рассуждения хозяина о различиях в ходовых свойствах бомбардировщиков, разработанных Коллективом теней и Империей, попытался заняться с Молом сексом, бормоча какие-то байки о фантастической анатомии датомирцев. За это он поплатился жизнью. Человек (Мол специально выбрал рыжебородого и конопатого) отказался даже разговаривать. Он хотел быть убитым и съеденным после.       Мол обнаружил, что чаще, чем когда-либо после исхода из Лото-Минора думает о Кеноби. О том, что даже этого живучего наглеца Дарт Сидиус сокрушил в кулаке, а с ним — надежду поквитаться за унижение на Набу. В фантазиях Мол выстраивал разнообразные варианты того, как Кеноби мог выжить и попасть в его руки, и что мог бы сказать о своём плачевном состоянии — одинокий и беспомощный в хаосе, стремящемся выжечь его, как раковую опухоль. Озлобленное, неудовлетворённое воображение нет-нет да и обращалось в бред о том, как хорошо было бы разорвать зубами тонкую кожу на брюхе Кеноби, влезть в него, выесть джедая изнутри и закутаться в его девственную, не знавшую учительских молний и побоев шкуру…       — Ты убьёшь Дарта Сидиуса, — сказал бы Кеноби. — А знаешь, что будет потом? Ты почувствуешь себя несчастнее, чем когда-либо. Настолько, что захочешь убить себя. И кто, ответь мне, тебя остановит?       Свидания быстро опостылели Молу. Он всегда помнил, что был охотником. Нет места ни вызову, ни отваге, ни навыку в охоте, когда добыча сама лезет в пасть. Таким мясом не заткнёшь голодную воронку внутри. Глубокую, словно в Моле пробилась течь, из которой по каплям тело покидали последние воспоминания о том, каково быть сытым и тёплым от пиршества, в безопасности, довольным.       Хотя он и получил возможность проводить больше времени за физическими тренировками, хотя его мышцы стали заметно крупнее, чем были до Лото-Минора, их всё чаще сводило спазмами от избытка нагрузок. Он мёрз под душевым кипятком, и даже крупная доза транквилизаторов не могла заставить его мозг притормозить. Занятый бегством от Императора и в то же время войной с ним, Мол начисто лишился отдыха. Приходилось восстанавливать энергию с помощью цикла целительных медитаций — высасывать силу из окружающих живых существ. Но у этой практики был отвратительный побочный эффект.       Мол всё ещё видел сны, в том числе наяву. Их всё труднее становилось отличать от пророческих видений. Их всё труднее становилось отличать от реальности.       (красное везде красное и тепло как в материнской утробе)       Может, поэтому он не помнил, откуда у него взялся номер администратора сети живой торговли Зариена Хива, который под видом приюта для бездомных содержал ферму для закупщиков разумного мяса.       Но каждая клетка тела знала, что он обязан его набрать.       В тесных конурах, поставленных друг на друга, как в дешёвом зверинце или пункте передержки беженцев, на пауках и лохмотьях неподвижно лежали тяжелые, мускулистые существа разнообразных видов, накачанные седативами и гормонами роста. Их, однако, досыта кормили и время от времени отправляли пастись в огороженный проволокой под напряжением дворик. В их расслабленных, онемелых лицах не было и тени самосознания. Все они напоминали жену Вискуса — Кайсину. Кайсина когда-то причинила Матери Талзин страшную обиду, в наказание за что великая колдунья иссекла ей лобные доли мозга и отправила жить в мужскую деревню. Кайсина ничего не могла запомнить и с трудом говорила; не горевала, не злилась, не радовалась: еë больше ничего не заботило, и даже столовые приборы она не могла держать, не говоря уже о том, чтобы держать в себе отходы жизнедеятельности. Вискус не выпускал её из комнаты. Он боялся, что мужчины отыграются на Кайсине за муки, причинённые Сёстрами Ночи. Нечто похожее на знание сверкнуло в её взгляде, когда она долго и пристально рассматривала Мола. Кайсина пробормотала: «Корадж?», в ответ на что брат Вискус взял её за руку и твёрдо произнёс:       — Это не Корадж. Все наши сыновья мертвы.       В тот момент Мола охватила злая жажда убить Вискуса и забрать Кайсину в свою цитадель, и позволить ей переименовать его как угодно — в честь любого из её детей. Но опуститься до такого позора было при признанием собственной ничтожности.       В мясном цеху, ничем не отличавшемся от оных на скотобойнях, на крюках висели туши — в большинстве мужские. Женщины жили в другом корпусе, пока сохраняли фертильность. Об этом Зариен Хив рассказывал, проводя Мола по лабиринтам фермы. Он был пожилым забраком-иридонцем и методично поправлял нагие туши на продажу, с ценниками на щиколотках.       — Тебе нужна живая дичь для ловли, — сказал Хив, глядя сверху вниз на Мола.       — Я обозначил свои запросы по голосвязи. Мы договорились, что вы продадите мне скот с проблемным поведением, — ответил Мол.       — Загвоздка в том, что я торгую в том числе шкурами. Экзотическими шкурами, понимаешь? Мои клиенты могущественны, даже могущественнее тебя. Это люди в новом руководстве галактики…       Мол вздел руку и Силой остановил выпущенные в него дротики. В следующий миг голова Хива рухнула с его плеч, а туловище — с бёдер; два раза полыхнул красный клинок светового посоха. В ближайшие полчаса ферму до краёв заполонили вопли о помощи и животные крики скотов. Два лезвия из посоха Мола кружились среди решёток и пушек охранников. Рушились сваи, лопались трубы, заливая стойла кипятком, сминались в комья замки, сотрудники харкали кровью, затоптанные насмерть или растерзанные чадра-фанами, катарами, деваронцами. В бурлящей воде барахталось зверьё. Мол двигался напролом через пенистые озëра и клубы пара, окропившие его лицо текучими полосами пота. Влага пузырилась над его металлическими коленями. Он видел красное.       Красное.       Красное.       Запустив руки в водоворот кипятка, он выловил из него крохотную клетку. Великая тьма вокруг него пела гимны древнее времени. Она торжествовала. Пальцы разом высушило до костей. Мол сорвал замок, чтобы выудить на волю скользкий сгусток крови размером с ребёнка.       (как в материнской утробе)       И тогда в его челюсть вцепились маленькие сильные зубы. Аромат собственной крови захлестнул мозг. Мол отодрал зверёныша от себя, и тот — осклизлый и голый, как и все они — с невозможной для тощей глисты силой отпрянул в темноту разрушенного цеха и провалился в разлом в стене.       Мол снова гнался.              Ни одному зверю от него не убежать. Мол голодный, голодный хищник, и не остановится, пока не перережет всё стадо.       Он голыми руками поймал викуэя и сокрушил его прочный хребет. Он перегрыз заплывшее жиром горло чагрианки. Он выпустил кишки ни́кто. Животные бежали, топтали друг друга и откусывали себе хвосты и пальцы в первобытной панике. Нагретые глиняные равнины Джаникса простирались бескрайней желтизной. Над горизонтом румянилось утро. Мол мчался, выслеживал в высоких оранжевых скалах. Не видя ни зги в переплетении запахов, он весь обратился в охотничьи чувства.       Красное плясало в зеркале его сердец. Красное текло медленно, как загустелая желчь. Оно семенило на четвереньках по мягкой равнине и пыли, оставляя хромые следы и кровавые разводы.       Мол покатился по склону, в кувырке схватил детëныша и остановился, сидя под стенами красноглиняного рва на одном колене. К груди он прижимал нечто костлявое, обглоданное и горячее. Его тепло разом пустило корни глубоко под кожу Мола, в самое нутро.       Мол задержал дыхание. То, что билось в его объятиях, могло испепелить его. Он позволил бы. Отдал бы всё, лишь бы вобрать в себя его — её тепло, всеобъемлющее, всепоглощающее.       (как в материнской утробе)       Изо всей силы зверица вонзила ему под ребро изогнутую заточку. Нет, не заточку. Мол и правда теряет хватку, раз только сейчас ощутил исчезновение птичьего когтя на ключицах. Привычный к боли, он поднялся, крепко держа, как хрупкий сосуд, худосочную тви’лекку с кожей, докрасна ошпаренной кипятком — она вся была сплошным ожогом. Её щёки, плечи и ноги были залатаны бакта-пластырями; кое-какие из них отклеились, обнажая раны от вырезанной плоти — объедок со стола ничтожного садиста. Она брыкалась, извивалась рептилией в его руках, рычала и хныкала. Еë гнев — бесконечный и бездумный, — ослепительно сиял в Силе, как ядро планеты, как звезда, как зародыш самой Вселенной.       Щёки и шею Мола щипал вечерний ветер Джаникса. Казалось, чем глубже горячие корни забираются в него, чем плотнее завиваются на его рёбрах и кишках, тем ближе он к тому, чтобы пойти трещинами, как остылая стеклянная чаша, в которую плеснули кипятка.       Девчонка остервенело впилась зубами в его предплечье. Мол опустил веки, отдавшись без остатка ощущению того, как лопается кожа, как пропитывается раскалённой кровью рукав. Так пропиталась теплом и кровью галактика в его сне о гибели Дарта Сидиуса.       (теплом и кровью как во чреве)       Он зашипел, когда тви’лекка повернула птичий коготь под его лëгким и без труда соскользнула на землю. Мол позволил ей.       (бежать       не мертва не мертва       стен решёток больше нет нет потолка       да да да       бежать на воле на воле бежать       свет       в виде рук       свет яркий яркий как если бы разом все лампочки и электрохлысты       можно заплакать       можно ослепнуть       можно сгореть дотла       и он поймал       в свои       кипящие       руки       и он лучше всего в галактике)       Владыка Мол, повелитель теней, находил предлог за предлогом для того, чтобы остаться на Джаниксе. Убийством Хива и разорением фермы он нажил себе немало недоброжелателей в виде бывших клиентов скотовода. Не только они, но и стычки с местными бандами, сбор податей с подконтрольных Коллективу теней наркобизнесов занимали теперь время Мола — в остальном скучное и бездельное. Мол доедал отвратительное на вкус замороженное мясо, добытое в бойне на ферме, и ждал.       «Тебе хорошо за тридцать, ты до сих пор бездетен, и не догадываешься, почему тебе постоянно мерзко на душе и режет во всём теле? — с презрением говорил ему Вискус. — Твоя плоть наказывает тебя за отказ использовать её по назначению».       Ожидание было естественным для Мола состоянием. Но теперь оно окрасилось чем-то прекрасным и новым, как взорванное солнце. Порой всë живое в нëм тосковало и чесалось от жажды отправиться на поиски и силком поймать это огненное зерно, которое, Мол знал, заткнуло бы его голод и согрело бы онемелые кости и защитило бы от волков — не сейчас, но позже, когда из него прорастëт костëр.       Терпение его оправдалось.       (когтекрыл ведёт через головокружение       уже невозможно думать       только о свете раскалённом добела       все чешется чешется и щиплет содрать свою же кожу больно БОЛЬНО       я хочу свет обратно его жар его пламя чтобы отпугнул хищников       голодно из коленок сочится кровь       когтекрыл приводит в тусклый свет       здесь было его гнездо       пахнет землёй и сыростью       голодно очень голодно       когтекрыл такой жирный и горячий       и тело слабое       толстые мышцы       толстые как в руках света много мяса сочного мяса       больше не голодна       стоит поднять глаза —       всë лицо облепили перья       — вокруг овощи мешки и много овощей       но больше не голодна       пора идти на свет)       — Ты живëшь здесь? — спросил Мол, стоя в проходе нерабочей морозильной камеры среди заброшенных складов, коих осталось множество в подземных уровнях Джаникса.       Ответом ему стали свирепое бормотание и укус за голень. Красное царапало себе затылок и клацало зубами, красное Силой подтянуло ящики с пайками, чтобы отгородить себя от Мола. Оно стонало от боли, сжавшись в комок нервов и катаясь по инею на полу — колени его были изуверски деформированы.       — Ты помнишь, кем была? — спросил Мол. Зверица посмотрела на него, как озябший скиталец на зажжённый очаг. — Я чувствую тебя в Силе. Ты была джедаем, но Империя отняла у тебя эту жизнь, отняла всё. Я знаю, потому что испытал то же самое. Я… Я знаю, как создать тебя заново.       Она покорилась.       Мол связался с мандалорскими медиками и велел поставить девочку на ноги как можно скорее. Пока они летели на Датомир, Мол велел дроиду-сервитору обмыть еë от глины и нечистот, а затем натянул на Талон одну из своих туник, которая сошла за сорочку в пол. Много лет в тесноте клетки не позволили бы ей сохранить навык ходьбы даже без травмы колен, так что передвигалась она исключительно на четвереньках.       Притом, она сломала коготь арчикса.       Мол несколько раз брал её за локти и тянул вверх и на себя, делая несколько шагов назад. Талон спотыкалась и волочила ноги, для надëжности не пальцами, но челюстями в цепляясь в его запястья.       — На столе лежит протеиновый куб, — произнёс Мол, нависая над тви’леккой. — Ты возьмёшь его, только если встанешь. Вставай или голодай дальше.       Талон отталкивалась всеми конечностями и прыгала на стол, как нескладный щенок, но всё равно падала на спину, не издавая при этом ни малейшего хныканья. За время путешествия она словно начала стесняться выть перед Молом.       Мол уложил её спать на ненужной койке на второй палубе, но Талон до крови вгрызлась в кисть его руки, не отпуская прочь. В чертах еë уместилось столько остервенелой жадности, что она должна было бы разорвать еë изнутри. Но вместе с тем Мол услышал без слов, одними чувствами заданный в Силе вопрос: не пожалеет ли Талон о том, что сдалась на его милость?       — Надеюсь, ты не переживёшь меня. Не надо тебе знать, каково это — потерять старшего брата, — только и ответил Мол.       Он несколько раз в сутки навещал её в медицинском комплексе на космической станции, где Талон подвергали физической и речевой терапии. Еë повреждëнные кости, сухожилия и мускулы заменили синтетическими. Она заново научилась ходить, сначала опираясь о ходунки, затем — держась за руку Мола, затем — сама. Согласно биохимическому анализу, Талон было около тринадцати лет, даже если выглядела она так, словно до ей было далеко до переходного возраста. Она отставала в физическом и умственном развитии от детей её возраста, хотя при правильном подходе к лечению всё ещё способна была догнать сверстников.       Мол не испытал ни гордости, ни радости от её успехов. Его раздражало, что Талон больше не предпринимала попыток бегства. Что нечто животное в её сознании заставляло её прижиматься Молу под бок, зарываться ногтями в его одежды и бормотать, словно она имела самообъяснимое право на его больное тело, которое, ей казалось, могло отгородить еë от всего опасного и злого.       — Я собрал тебя по частям, когда ты была разломана, — сказал Мол, накладывая в пиалу перед Талон куски мяса с плеча Зариена Хива. — Теперь ты должна спасти меня. Так будет честно, не так ли?       Талон смотрела на Мола с лютой, щенячьей преданностью в глазах, словно не видела и не желает больше видеть ни зги. Она, может, не понимала смысла всех слов, что Мол говорил, но уже знала, что пойдёт за ним куда угодно, запрыгнет в чёрную дыру, убьёт сильнейшего ситха во Вселенной, если Мол повелит. Талон, как губка, впитывала аромат Тëмной стороны Силы, который Мол источал; яд уже проник в её вены.       — Я выжила, потому что ты так решил, — заговорила она однажды. — И не умру, пока ты не позволишь. Я вырежу себе сердце, если ты прикажешь, и заставлю его снова биться, если такова будет твоя воля.       Это привело Мола в бешенство. Его брала дрожь, а кожа казалась бледной, липкой и старой.       — Это Сумеречный лес Датомира, — сказал Мол, когда они с Талон сошли с трапа челнока под полог багровой листвы. — Твоё первое испытание — сбежать от меня и скрыться в нём. Не дай себя поймать как можно дольше.       Талон кивнула с таким спокойствием, словно точно знала, что он еë не покинет; что вернëтся за ней, стоит еë жизни оказаться в опасности.       — Ты ведь не сможешь без меня, — проговорила Талон, и Мол почувствовал себя так, словно его вскрыли заживо.       Талон взяла его за предплечье. От этого Молу стало холоднее, чем когда-либо, холоднее, чем в водах Майгито. Каждая клетка тела выла от нестерпимого голода.