Завтра, которого нет

      Мон-дю-Корбо находился на востоке Лонсьеции. Не будучи столицей, он тем не менее, являлся промышленным центром страны. Новшества достигали его столь стремительно и быстро, что кое-кто даже называл Мон-дю-Корбо второй столицей. Заезжие из Деспеража это подтверждали, когда с улыбкой, когда с деланным недоумением, говоря: «Вот, кажется, и вернулись в Дезеспераж». Однако дело было во сходстве не внешнем. Вовсе нет! Любой житель Мон-дю-Корбо непременно бы оскорбился, если бы устройство его родного города посмели бы счесть полностью идентичным какому-нибудь другому, будто то даже и столица. Нет. Мон-дю-Корбо, конечно же, был уникален в своей архитектуре. Но ничего в нем никто не мог исправить на протяжении долгих столетий, так это истинного лонсьенского духа, каким, естественно, была пропитана и столица.       Город рабочих.       Безусловно!       Но вместе с тем и город потомственных аристократов, вкладывающих свои состояния в техническое развитие наравне с зажиточными буржуа.       Сколько громких имен Мон-дю-Корбо дал стране! Один из министров Филиппа V даже не счел себе за труд их посчитать, а после с неподдельной гордостью сообщить об этом корою и даже зачитать доклад в Дезесперажской Академии Наук. Интерес его был ясен: сам господин Шарль-Луи д’Эзек, носил титул граф де Мон-дю-Корбо, ибо издавна эти земли принадлежали его предкам. Сам замок Эзек по сей день возвышался на холме Пуан, близ берега реки Клери, находясь на границе самого Мон-дю-Корбо и его богатого предместья Сен-Женев-сюр-Клери. Мрачные его стены из серого камня смотрелись устрашающе, и тем, кто решался посмотреть на него с противоположного берега реки, он казался грозной громадиной, призванной, скорее, пугать, чем внушать любовь к его обладателям. В народе замок Эзек издавна носил нелицеприятное прозвище — Призрак. Но стоило только графу своими изысканиями вынудить короля наградить Мон-дю-Корбо званием «Город выдающихся людей», как Призрак тут же стал именоваться Домом Выдающегося Графа. Самого же д’Эзека прозвали Большим Ученым, так как тот за свой доклад в Академии Наук получил в качестве награды степень кандидата наук. Люди образованные лишь недоуменно пожимали плечами, позволяя себе весьма острые, но тонкие высказывания. Простой же люд не знал границ в собственных насмешках. К тому же всем было прекрасно известно каким ярым реакционером является Шарль-Луи д’Эзек. А народ не любил всякого, кто попирал его права. Все же граф говорил о людях родовитых, богатых. Простой рабочий или крестьянин его не интересовал. Впрочем, крестьян в Мон-дю-Корбо и не было. Как промышленный центр он стягивал к себе рабочих, но редко кто из богатых господ, владевших предприятиями и фабриками, считал уместным достойно оплачивать их тяжкий труд.       И если вернуться к тем сравнениям, какие нередко делали между столичным Дезесперажем и технически прогрессивным Мон-дю-Корбо, то все же стоит обозначить одну деталь, без которой все эти параллели между двумя крупными городами Лонсьеции имели весьма скучный окрас. И дело здесь уже в различии. То, что в Дезеспераже выражалось лишь громкими лозунгами, — речь о недовольствах, — в Мон-дю-Корбо довольно скоро принимало облик мятежа.       Поводов имелось достаточно. Днями, месяцами, целыми годами они копились, готовые в любой момент обернуться бурей против тех, кто не предпринял ничего для улучшения жизни простого гражданина. Однако само слово «гражданин» формально отсутствовало в этой беспощадной бюрократической машине, что зовется государственным законом. Оно было противно королевской власти как неизменный атрибут некогда свершенной революции. А уж она-то в свою очередь сильно надругалась и над священным правом королей править Лонсьецией, и над правами тех, на кого их власть опиралась. Нет! Этого слово ни в коем случае не должно было существовать! Но оно было. И властям лишь приходилось недовольно кривить лица, когда простой люд, официально именуемый третьим сословием, употреблял это треклятое словцо по отношению друг к другу. Подданные! Вот это слово куда приятней. Но никакими законами и наказаниями, как выяснилось, вбить это в голову черни оказалось невозможно. Они не любили короля. Он в свою очередь недолюбливал их за приверженность идеалам Республики — этого чудовища, порожденного революцией. Вот еще два слова, ненавистные правительству и закоренелым монархистам.       Тем хуже, что никто из этих господ так и не понял, за что с ними некогда так обошлись. Они лишь помнили свою злобу, обиду и имели собственное понятие о справедливости, совсем несхожее с тем, какое имел обычный работящий человек.       Таким образом бунт был неизбежен.       И он случился!       Случился там, где его ожидали меньше всего. В Мон-дю-Корбо. Столица вновь уступила первенство действа. Пожалуй, какой-нибудь очередной умник, спустя несколько лет, заявит, что Мон-дю-Корбо и здесь обошел всех прочих, дав стране смелых людей, готовых постоять за свои неотъемлемые права перед лицом закона, обошедшегося с ними не самым лучшим образом. И все равно, что здесь не оказалась ни короля, ни его любимцев! Главное — вызов брошен. Все остальное дело времени. Там и Дезеспераж проснется, придет в себя и непременно задаст хорошую трепку королевскому правительству.       — Посмотрел бы я, как голова Филиппа Пятого падает в корзину гильотины, — буркнул себе под нос Эрве, заряжая старое охотничье ружье. Мысли его были обращены к королю, но руки он пачкал порохом для подступающих солдат.       Эрве затаился на третьем этаже углового дома, смотрящего одной стороной на узкую улочку Руэ, другой — на широкую мостовую улицы Сент-Эсташ. Он видел, как войска из местного гарнизона подходят к площади Белькур, где собрались протестующие. Все этого ожидали. Нужно быть наивным глупцом, чтобы допустить лишь одну мысль о том, будто правительство закроет глаза на происходящее и позволить людям выкрикивать свои недовольства на центральной площади. Эрве и сам там был какую-то четверть часа назад, но ушел до того, как началась стрельба. Ему достаточно было увидеть полицейских, чтобы понять — пора уходить.       Эрве не был трусом. Но помереть на площади в первый же день от казенных ружей или, чего хуже, быть затоптанным толпой, ему не хотелось. Потому он заранее облюбовал себе место, из которого мог открыть ответный огонь. И Эрве не прогадал! Он верно понял с какой стороны будут подходить войска, имея приказ разобраться с протестующими известным способом.       − Дай-ка мне взглянуть. — Матис, оттолкнув Эрве, высунулся в окно. Завидев синие мундиры и ровный строй, он присвистнул. — Так-так. Кажется пора стрелять.       − Поднимись на чердак. Это место я занял себе. — Эрве нахмурил свои густые брови и дулом ткнул в плечо приятелю.       − Малыш Эрве настроен серьезно. — Матис улыбнулся, поправил на голове картуз и схватил двустволку, стоящую у стены.       Эрве насупился. Ему не нравилось, когда его так называли. Будучи младше своих товарищей, он вынужден был терпеть их шуточки, которые ему, надо заметить, порядком надоели. Но что поделать, если в свои двадцать он выглядел моложе собственных лет. Даже редкая щетина, которую он не брил в надежде обзавестись густой бородкой, указывала на то, что Эрве совсем еще юн. К собственной досаде он обнаруживал, что усы упорно не хотят расти, а иного способа внешне прибавить себе возраста Эрве попросту не находил. Ему только и оставалось, что ощетиниваться всякий раз, когда над ним, пусть и по-доброму, но подтрунивали. Но грубость, вопреки всем ожиданиям, вызывала не только одобрение, но и очередную порцию смеха.       А грубым Эрве приходилось бывать часто. Чего только стоил его недавний поступок, когда он вышиб дверь в комнату несчастной женщины и весьма доходчиво объяснил, что ей на время лучше покинуть свое жилье, пока он держит со своими приятелями оборону на перекрестке улиц Руэ и Сент-Эсташ. Женщина лишь ужаснулась и, воскликнув: «Да что же это такое твориться!», выбежала из дома. Вид оружия вызвал в ней панику, и она сочла уместным не пререкаться, лишь бы сохранить собственную жизнь. Эрве, вопреки опасениям своих друзей, ничуть не боялся появления на пороге кого-нибудь их служителей порядка. У полиции и так забот хватало. Их больше волновала толпа на площади и близлежащих улицах, чем несколько молодчиков, нагло ворвавшихся в скромную квартиру не то швеи, не то кухарки. Эрве даже не знал кто она, но был уверен, что такая же простая гражданка, как и он сам. Как все они.       − Бери свое ружье и проваливай, — сквозь зубы выдавил он, обращаясь к Матису. Он уже держал ружье наготове, но прежде, чем полностью сосредоточиться на людях в синих мундирах, не оборачиваясь, твердо сказал: − Морис, ты остаешься со мной.       Морис взял с кровати свой карабин, отбросил картуз и сел у окна.       Матис, прихватив с собой еще троих, ушел, громко хлопнув массивной дверью, но даже так Эрве мог слышать распоряжения, которые тот давал своим приятелям. Скрип лестницы, ведущей на чердак сменился глухим топотом сверху. Снизу послышались недовольные голоса. Видимо, Андрэ, которого Матис отправил спуститься на этаж ниже, уже занимал свою позицию.       − Стреляем по очереди. — Эрве кинул строгий взгляд на Мориса. Здесь и сейчас он чувствовал себя если не важной персоной, то по крайней мере главарем их маленького общества, решившего отделиться от толпы протестующих. − Я перезаряжаюсь — стреляешь ты. Перезаряжаешься ты — стреляю я.       − Как скажете, господин Эрве. — Морис усмехнулся, беря патрон из коробки, стоящей прямо у его ног.       Старшим был он. Да и по силе своей превосходил щуплого Эрве. Массивный, мускулистый, Морис все же не имел того проворства, что и этот юнец с жиденькой щетиной на подбородке. Он запросто мог размозжить кому-нибудь голову одним ударом, но никак не умел отдавать распоряжения с той же уверенностью, с какой это делал Эрве. Кому-то могло показаться забавным, что этот силач, способный устрашить всякого одним лишь своим видом, так охотно подчиняется субтильному пареньку, не способному нанести ему, Морису, хоть какой-нибудь значимый ущерб. Даже сам Морис порой смеялся с этого маленького недоразумения, однако точно для себя знал, что из всей их компании один лишь Эрве способен возбудить в людях запал всего лишь одним словом. Это ему начертано вещать народу с трибун новые идеи и добиваться справедливости не делом, но словом. Так думал Морис.       Сам же Эрве охотно представлял себя в новом Конвенте, который, — и в этом он был твердо уверен, — непременно должен образоваться после свержения монархии. Но мечтая об этом, он всем своим видом давал понять — революцию он готов вершить делами; слова стоит приберечь на потом. И тем не менее позволил себе возражение, обращенное к Морису.       − Гражданин. Господ больше будет.       Его тихий голос смолк. Раздался громкий выстрел. В тесной комнатушке запахло горелым порохом.       Эрве тут же пригнулся и принялся заряжать ружье. Морис пришел ему на смену. Крики военных смешивались с гулом толпы. Сами они чеканили шаг, держа ружья наготове. Офицер, возглавляющий строй, нервно крутился, оглядываясь по сторонам. Эрве ранил, быть может, даже убил кого-то из них, и командир полка пытался верно определить откуда был выстрел.       − Вот тебе кусок свинца. Отдаю задаром. — Морис прицелился, выстрелил и с досадой вздохнул, когда увидел, что офицер лишь пошатнулся, держась за голову. Пуля прошла мимо, оцарапав лоб командира полка. Стоило ли ожидать хорошего результата от карабина, собранного кустарным способом?       Морис во всем винил оружие, ни в коей мере не считая себя плохим стрелком. Однако отдал Эрве должное почтение, сочтя его достаточно метким и удачливым.       Но размышлять о бракованном ружье и чьих-либо талантах долго не пришлось. Ответные выстрели последовали скоро. Морис только и успел, что пригнуться. Промедли он хоть еще немного, и пули, попавшие в деревянные откосы на окне, непременно угодили бы ему прямо в голову. Одна из пуль рикошетом и вовсе попала в дверь.       Теперь выстрелы послышались с чердака.       Эрве, поднявшись, прислонился к стене и осторожно выглянул в окно. Теперь долго прицеливаться не приходилось: ценой промедления являлась сама жизнь.       − Они здесь! — крикнул Эрве, вновь присаживаясь на пол для перезарядки.       И впрямь, небольшой отряд военных нестройным шагом продвигался к улочке Руа, настолько узкой, что в случае обстрела вся эта дюжина синих мундиров не смогла бы вовремя повернуть назад.       − Здесь они и умрут. — Эрве схватил горсть патронов, ногой вышиб дверь и, не оборачиваясь, приказал Морису: — Будь здесь! Я встречу их на улице Руа.       Он пробежал по этажу. Так же бесцеремонно ворвался в одну из маленьких квартир, которая по его прикидкам должна была иметь окна с выходом на улицу Руа, и поспешил выстрелить. Осечки быть не могло. Эрве точно попал в белокурую голову солдата. Тот рухнул на мокрый от дождя камень мощенной улочки и замер в неестественной позе. Но не успел Эрве отскочить, как пуля, пущенная в ответ, оцарапала ему плечо. Он крепко выругался и поспешил спрятаться за стеной.       Пальба не прекращалась. Кто-то стрелял с чердака, кто-то — этажом ниже.       Все происходящее не было продумано даже самим Эрве, затеявшим стрельбу. У них был шанс отбиться от этих двенадцати человек с учетом того, что их самих оказалось в два раза меньше, но как быть дальше Эрве не знал. Он действовал по наитию.       Пули застревали в дверных рамах и откосах, сбивали черепицу на домах, рикошетом били в самих солдат и в товарищей Эрве, а он только и знал, что перезаряжать ружье. Опьяненный кровью, перевозбужденный до предела, Эрве не видел путей отступления. Здесь и сейчас он выражал свой протест. Без сожалений, без сочувствия, с одним только запалом, хватившего бы на десятерых, он жаждал лишь возмездия за годы угнетения.       Агрессия его проявилась в полной мере, когда один из солдат, успевший не то проскочить в дом через дверь, не то через окно на первом этаже, показался в той комнате, где обосновался Эрве. Не тратя время на раздумья, он кинулся ему навстречу, замахнувшись ружьем. Солдат только и успел, что выставить приклад карабина поперек. Но Эрве наотмашь ударил его по голове. И еще раз, и другой. Даже когда тот обмяк на полу, залитый собственной кровью, Эрве не подумал остановиться. Он размозжил ему череп, да так, что мозги с каждым новым ударом то прилипали к прикладу, то ошметками отскакивали в сторону. Лишь когда кто-то грубо схватил его за руку, оттаскивая от убитого, Эрве вспомнил, что он здесь не один. Он готов был нанести смертельный удар тому, кто посмел его одернуть, но вовремя спохватился, увидев знакомое лицо.       − Хватит! Уходим. Нам здесь больше делать нечего. — Матис все еще крепко держал его за руки, не давая поднять приклад для удара.       Эрве судорожно выдохнул и уже осознанным взглядом посмотрел вокруг себя.       Солдат обмяк у самой двери. Стена за ним вся покрылась его кровь. Там же остались и ошметки мозгов, которые Эрве с неистовой яростью выбивал из него прикладом охотничьего ружья. От головы его осталось лишь кровавое месиво; лица было не распознать: все залитое кровью, оно скрывало всякую эмоцию, какая успела на нем застыть. Лишь рот, раскрытый в немом крике указывал на то с каким ужасом несчастный встречал свою смерть. Даже Матис нервно сглотнул, увидев то, что сотворил Эрве. Дразнить его больше не хотелось. Не сейчас. Быть может, в другой раз. Сейчас у них и так забот полно.       − Отбились. — Пояснил Матис, читая вопрос в глазах Эрве. — Но Морис мертв. Андрэ ранен. Пусть спрячется где-нибудь. Толку от него сейчас не будет.       − И куда мы теперь? — Эрве опустил ружье, громко стукнув прикладом о пол.       Он тяжело дышал и весь дрожал от нервного возбуждения. Будто и не он каких-то четверть часа назад отдавал распоряжения и упорно примерял на себя роль вожака. И, кажется, ему это удалось: Матис смотрел на Эрве с покорностью солдата, ждущего распоряжений своего командира.       − Тебе решать, — тихо ответил Матис. Он еще раз взглянул на мертвого и попытался как можно осторожней отвести взгляд, лишь бы его не стошнило прямо здесь. Ему уже неважно было куда идти, лишь бы только не оставаться тут.       − Сент-Обри, — уверенно заявил Эрве. И вновь его настроение менялось с поразительной быстротой. То он в животной ярости выбивает мозги солдату, то отрешенно смотрит на товарища, пытающегося привести его в себя, то вновь говорит с непоколебимой решимостью о дальнейших действиях. И это все за какую-то минуту.       Матис не ответил ничего. Лишь молча кивнул.

***

      Арлетт уже и не помнила, как стремглав помчалась прочь от площади Белькур. Она бы верно так и осталась стоять на одном месте, если бы ей грубым криком не приказали бежать. Она слышала за спиной недовольные и угрожающие восклики, но едва ли могла определить к кому они были обращены. А стоило ей обернуться, как биение собственного сердца показалось ей недопустимо быстрым. Она будто бы слышала, как кровь пульсирует в ней — громко, словно бой барабана, бьющего военный сбор. Гвалт толпы казался ей ни больше ни меньше как похоронным набатом, будто то была не живая сила, а чудовищная машина, грозно скрипящая несмазанными шестеренками; ей только и оставалось, что настигнуть Арлетт, лишь бы смять своими мощными жерновами. А они становились все ближе и ближе, готовые смести все на своем пути. Возможно ли спастись?       Арлетт видела, как эти разъяренные люди хватают полицейских; как бросают их на мостовую, бьют ногами, плюют в лицо; видела, как одного из них окружили, хватая одновременно и за руки, и за ноги. Она даже слышала его крик: пронзительный, душераздирающий. Ей не хотелось и думать о том, что с ним делают. Но этот вопль по-прежнему эхом отзывался в ее голове.       Повернувшись к толпе лицом, она с ужасом взирала на нее, пятясь назад. Вдруг какой-то мужчина в потертой рабочей куртке махнул в ее сторону рукой. Быть может, то было случайностью, но Арлетт буквально почувствовала как ее сердце замерло от страха, когда вслед за этим жестом раздался крик:       − Смерть тиранам! Аристократов на виселицу! И буржуев туда же!       Арлетт, так и не успев развернуться, споткнулась обо что-то. Она упала, уперевшись ладонями в мокрый асфальт, и чуть было не поскользнулась, когда резко поднявшись, кинулась прочь. Но не лужи, и даже не заслон, который пыталась поставить полиция, — именно о заградительный барьер и споткнулась Арлетт, — а начавшаяся пальба грозила ее жизни. Не успела она продвинуться дальше и на метр, как ее грубо схватили за руку, и если бы не крепкий хват, Арлетт точно бы повалилась на землю вновь. Один полицейский ее спас, другой же теперь не давал продвинуться дальше. Он сурово смотрел на нее, внимательно оглядывая с ног до головы, и будто бы заподозрив что-то неладное, грозно пробасил:       − Стоять!       Арлетт оглянулась на подступающую толпу, потом взглянула на войска, ступившие на улицу Шарля Десятого, и судорожно порылась во внутреннем кармане редингота. Дрожащей рукой она достала свой паспорт и протянула его стражу порядка.       − Мое имя Арлетт де Бодрикур, — нервно сказала она. — Я ни имею никакого отношения к тому, что здесь происходит.       Полицейский открыл паспорт, прочитал в нем имя, после снова взглянул на Арлетт, но так не произнес ни слова.       − Да отпусти ты ее, идиот! Уходим! Иначе на тут всех пристрелят.       Этого оклика оказалось достаточно, чтобы полицейский оглянувшись, отпустил Арлетт.       Она так и оставила паспорт в его руках. Пожалуй, это был последний раз, когда и фамилия отца, и документ оказал ей помощь. Больше в нем нужды не имелось. Единственное, что волновало Арлетт — как спасти свою жизнь. Позади протестующие, спереди — надвигающиеся войска. Никто не придет на помощь. Стрельба уже началась. Арлетт даже не различила с какой из сторон. Она лишь в ужасе оглядывалась по сторонам, пытаясь сообразить, куда ей податься. Наконец, она решилась.       Толкнув в сторону кого-то из полицейских, она кинулась в сторону городского гарнизона. Они еще не стреляли, однако решение это было рискованным: в любой момент кто-то из офицеров мог отдать соответствующий приказ.       − Стой! Куда?! — Услышала Арлетт, но так и не остановилась.       Узкий тротуар едва ли подходил для резвого бега, но в этот час на нем не было ни единого прохожего. Лишь бунтовщики и солдаты, отправленные учинить над ними расправу. Арлетт всегда избегала острых вопросов с политической подоплекой. Отец ее был закоренелым монархистом, и в пору своей юности был одним из тех, кто встречал, по его выражению, законного короля по прибытии Его величества в Дезеспераж. Революция, обратившая старый порядок в прах, в семье де Бодрикур порицалась, как и ее детище — Республика. По детству Арлетт охотно внимала воодушевленным речам отца, восхваляющим восстановленный порядок, то есть монархию. Внимала она и тому ругательству, что отец обращал к республиканцам. Он называл это язвой на теле Лонсьеции и чуть ли не плевался при одном лишь слове «Республика». Таковое мнение разделяли и его друзья, и завсегдатаи светского салона, в котором матушка Арлетт бывала частым гостем, не забывая брать на уютные посиделки и детей. Но самой Арлетт с годами все эти восхищения и порицания в равной степени опостылели. Однако и относиться к царящему в обществе неравноправию с полным безразличием она не могла, в особенности с тех пор, как познакомилась с Тьерри Лагардом.       У этого выдающегося человека работало не мало людей из самых низов. Она слышала их рассказы. Слышала и то, с какой ненавистью они выплевывают частицу «де» перед любой знатной фамилией. И неизменно поражалась тому, как можно обходиться с людьми столь скверным образом, что они уже с трудом верят в порядочность тех, кого королевская власть ласкает привилегиями. Взять того же Тьерри Лагарда, который намеренно опустил частицу «де» перед своей фамилией, лишь бы не провоцировать своих рабочих и инженеров. К нему шли с охотой, но мест, увы, на всех не хватало. Лагард никогда не позволял себе ни высокомерного отношения, ни задержки заработной платы, а труд, совершаемый в его мастерских и предприятиях, оценивал довольно высоко. Арлетт настолько привыкла к его порядочности, что порой забывала о той вопиющей несправедливости, о которой ей доводилось слышать и не раз.       Даже теперь, когда на ее глазах вершился бунт, грозящий повергнуть в кошмар весь Мон-дю-Корбо, а за ним и всю Лонсьецию, Арлетт едва ли размышляла о том, что послужило тому виной. Спастись — вот единственная мысль, стойко засевшая в голове. Ружейный залп, сопровождаемый криками, только лишь усиливал желание бежать. Бежать как можно быстрей.       Но куда?       Это не имело никакого значения. Лишь бы этот надвигающийся кошмар не настиг и не перемолол своими жерновами.       Арлетт, не помня себя от страха, добежала до перекрестка. Со стороны улицы Сент-Эсташ доносились голоса и залпы ружей. Тогда Арлетт без раздумий свернула направо и оказалось на узкой улочке Руэ. От увиденного она попятилась и уперлась в мокрую каменную кладку дома. Ноги ее дрожали, и если бы не стена за спиной, она бы верно осела наземь. Арлетт, пребывай она в полном спокойствии, даже не подумала бы считать убитых, но встревоженный разум, поддавшийся страху, решил, что стоит подвести хоть какой-то счет случившемуся кошмару. Девять. Их было ровно девять человек в синих мундирах. Кто с простреленной грудью, кто с простреленной головой, они бездыханно лежали у дома на углу. Дождь размывал их кровь по улице, покрывая ее багровыми лужами.       Арлетт нервно сглотнула и судорожно вдохнула воздух. Ей повезло не видеть тех троих, что успели пробраться в дом. В особенности того, которому посчастливилось столкнуться с Эрве. Уж от вида этого «баловня судьбы» она бы и вовсе могла лишиться чувств.       Не чувствуя ног, Арлетт сделала неуверенный шаг вперед, с опаской поглядывая на угловой дом. Не зная ни о том, кто здесь был, ни о том, что они уже успели уйти, Арлетт опасалась того, что на одного убитого на улице Руэ может стать больше, если она проявит неосторожность попасться на глаза тому, кто мог здесь затаиться.       Прижимаясь к стене, будто она могла ее хоть как-то защитить, Арлетт боязливо продвигалась вглубь улицы. Но стоило ей только услышать хруст раздробленной кости под собственной ногой, как она тут же пустилась бегом, в миг позабыв о том, что мертвецов опасаться не стоит.       Если бы только Арлетт сохранила спокойствие и решила поднять взгляд, она бы подметила для себя, что ставни на некоторых окнах закрыты. Жители улицы Руэ, быть может даже не только слышавшие, но и видевшие, каким образом был нарушен их покой, сочли благоразумным отгородиться от внешнего мира толстым слоем дерева. Арлетт же не имела даже этой мнимой защиты.       Ей только и оставался, что безудержный страх.       С ним она добежала до конца улицы и, оглядевшись по сторонам, решила, что ей лучше свернуть налево — по направлению к улице Сент-Обри. Уже не такая узкая, но вполне широкая для того, чтобы на ней можно было разминуться хотя бы двум людям, она показалась Арлетт не столь опасной, как улица Руэ. По крайней мере ее еще не успели завалить мертвецами. Прохожих здесь тоже не наблюдалась. Лишь один упитанный старик угрюмо смотрел на Арлетт, но так и не сдвинулся с места, когда она быстрым шагом прошла мимо него, лишь спросил хриплым голосом:       − Кого стреляют?       Арлетт обернулась, не понимающе смотря на старика. Но тот, если и собирался уточнить свой вопрос, то передумал, когда совсем рядом раздался выстрел.       − Это добром не кончится. — Он тяжко вздохнул и махнул рукой.       Арлетт только оставалось позавидовать его флегматичному спокойствию. Сама она растерялась и не знала, как быть.       Снова прозвучал выстрел. Не со стороны площади Белькур. Нет. Те звучали глухо. Этот же раздался где-то неподалеку. За ним прозвучали и голоса. В тиши опустевших улиц они раздавались особенно громко.       − Сейчас уйдет!       − За мной!       Арлетт сделала неуверенный шаг вперед. Возвращаться назад было делом пропащим. Но и впереди таилась угроза.       Шаг за шагом Арлетт осторожно продвигалась вперед, то оглядываясь назад, то внимательно прислушиваясь к доносящимся звукам. Ей все казалось, что кто-то неровен час выскочит из-за угла улицы, но здесь по-прежнему не было никого, кроме нее самой и флегматичного старца.       Дойдя до распутья дорог, Арлетт вновь остановилась, смотря по сторонам. Поворот на лево вернет ее в гущу событий, значит, стоит повернуть направо или же пойти вперед. Размышления ее долго не продлилось.       − Эй! — окликнул ее кто-то и присвистнул.       Все нутро Арлетт сжалось. Она верно предчувствовала недобрые намерения паренька, стоящего в стороне противоположной той, в которую она намеревалась свернуть. То была улица Сент-Обри, и к несчастью самой Арлетт, она успела попасться на глаза Эрве.       Не зная ни о том кто он, ни о том, что мертвецы на улице Руэ его рук дело, Арлетт могла полагаться лишь на собственную интуицию, которая как могла старалась уберечь ее от любого контакта с этим человеком.       Арлетт невольно попятилась, но стоило только за спиной Эрве показаться его товарищам, как она тут же пустилась бегом.       − Куда же Вы? Давайте я Вас сопровожу! — с издевкой выкрикнул Эрве и рассмеялся.       Арлетт бежала, что есть сил. Звучный топот чужих шагов за ее спиной взывал к животному страху. Сердце сжималось, конечности холодели, холодный липкий пот выступал на спине. Ног Арлетт и вовсе не чувствовала. Они казались ей ватными, будто и не ее собственными, и единственная команда, которую они готовы были выполнять до конца — это бежать. Они и не думали останавливаться. Но какое недоразумение — споткнуться об водосточную трубу.       Арлетт даже не почувствовала боли, настолько был силен ее страх. Сильно ударившись коленом, она все же поднялась. Преследователь был уже рядом. Тогда Арлетт ринулась в дом напротив в отчаянной надежде отыскать спасение за крепкой дверью. Поднимаясь по лестнице, она то и дело стучала в квартиры на лестничных пролетах, но не задерживалась у них, слыша шаги вооруженного человека.       Какая глупость! Здесь она точно найдет свою погибель.       − Вот и попалась, птичка! — с нездоровым восторгом констатировал Эрве.       Он уже не бежал. Лишь следовал за Арлетт своим привычным шагом и предвкушал скорую расправу. Уж он-то выместит на ней всю свою злость, пусть только попадется в его руки.       Арлетт, перескакивая через две ступеньки, поднималась выше, туда, где обычно на чердаках сдавались убогие комнатушки для людей с менее чем скромным состоянием. Бежать уже было некуда. Слишком поздно.       «Идиотка!» — только и успела сказать себе Арлетт, когда перед ней осталась последняя дверь с выходом на чердак. Оттуда выбраться уже не получиться. Кто бы мог подумать, что свою жизнь она закончит столь печально и по собственной неосторожности.       В страхе она дернула дверную ручку без всякой надежды, что дверь окажется открытой. Но она была не заперта. Впрочем, толку от этого было мало; даже из окна не спрыгнешь, настолько оно мало. И все же попытаться сохранить свою жизнь все же стоило.       − Не упорхнешь, пташка.       Арлетт, резво заскочив в комнатушку, что есть сил навалилась на дверь. Эрве неудачно ухватился за нее, в попытках помешать закрыться и в следующий миг закричал не своим голосом. Арлетт здорово отшибла ему пальцы. Однако ее напора хватило и для того, чтобы оставить Эрве без них. Что есть сил, навалившись на дверь плечом, она прихлопнула ее под дикий вопль своего преследователя.       Окровавленные пальцы Эрве с глухим стуком упали на грязный пол. Арлетт сильнее вжалась в дверь и закрыла рот рукой, лишь бы не вскрикнуть. Ее всю трясло. От страха; от творящегося ужаса; от вида отрубленных пальцев этого безумца.       Она даже не заметила что в комнате кто-то есть, пока ее не окликнули по имени. Тихий голос, которому следовало бы утонуть в воплях и громких ругательствах Эрве, прозвучал вполне отчетливо.       Арлетт вновь вздрогнула, с испугом смотря на человека, которого никак не ожидала увидеть здесь. Однако потрясение ее оказалось столь сильно, что она даже не смогла спросить, что его сюда привело.       − Не бойся. Это я. Ролан. — Он сделал аккуратный шаг в ее сторону, успокаивающе выставив руки вперед, будто бы для объятий. Казалось, он и сам встревожен, но Арлетт никак не могла оценить его состояния. Она лишь осела на пол, смотря на своего доброго приятеля.       Ролана Кюстина Арлетт знала хорошо. С тех самых пор, как начала работать с Тьерри Лагардом. И не представься он, она бы все равно узнала Ролана по его непослушным белым кудрям и разномастным глазам: один голубой, другой — карий. Кого-то пугала это его особенность. Кого угодно, но только не Арлетт, привыкшей к доброте Ролана. Ее помощник, друг и просто хороший человек. Он рядом. Она больше не одна во всем этом безумстве. Но облегчение так и не пришло. Арлетт по-прежнему трясло. Она уже готова была заплакать, не в силах держать в себе ужасной силы страх, но вместо всхлипа последовал звонкий крик. Эрве что есть сил колошматил по двери не то здоровой рукой, не то ногами.       − Ну ты доигралась, птичка! Сейчас я тебе все перья повырываю! Посмотрим еще, как ты будешь молить меня о смерти.       Арлетт более была не в силах сдерживать его удары. Дверь то поддавалась вперед под его напором, то отскакивала назад под давлением спины Арлетт.       − Отойди, — тихо, но уверенно сказал Ролан. Он протянул ей руку, желая помочь подняться. Она вопреки страху подала ему руку в ответ. Ролан резко поднял Арлетт и загородил собой.       Эрве вышиб дверь. Сорвавшись с петель, она с грохотом опустилась на пол, поднимая в воздух пыль. А он сам с хищным взглядом дикого зверя смотрел на Арлетт. Ролан его и не интересовал, хоть его неожиданное появление и вызвало легкую тень удивления на искаженном от ярости лице. Эрве кинулся на Арлетт, оскалив зубы, но Ролан его перехватил, силясь повалить на пол. Тогда Эрве, не помня себя от злости попытался ударить его прикладом. Не получилось. Как бы ярость не позволяла ему перебороть боль, а наносить удар одной рукой представлялось делом сложным. От этого Эрве рассвирепел только больше. Он зубами вцепился Ролану в мочку уха, грозя ее откусить.       Кюстин закричал от боли, но не отступил. Схватившись в горло Эрве обеими руками, он попытался завалить его на пол. Тот случайно нажал на спусковой крючок и тут же выпустил ружье, высвобождая единственную здоровую руку. Ролан, не получив успеха в попытке уложить Эрве на лопатки, грубо прижал его к стене, хорошенько приложив затылком о дверной косяк. Боль настигла его сразу же. Невыносимая, жгучая, она вынуждала его кричать. Однако хвата Кюстин не ослабил. Кровь залила ему всю правую часть лица. По шее она стекала к белоснежной рубашке, окрашивая ворот в ярко алый. Эрве же эту кровь чувствовал во рту. Хрипя от недостатка воздуха, он сплюнул то, что успел откусить. Пальцами одной рукой он пытался разжать душаший хват, культей же пытался ударить Ролана под дых. Кюстин оказался сильней.       Эрве до последнего сопротивлялся, пока в глазах не помутнело. Он обмочился. А после, обмяк. Ролан отпустил его не сразу. Но когда разжал руки, Эрве лицом упал в пол. Он был мертв.       Арлетт, дрожащая, с первобытным страхом в глазах смотрела на его бездыханное тело. Она даже в полной мере не прочувствовала боли от пули, которая отрекошетив от деревянной балки на потолке, угодила ей в плечо. Ей было до невообразимого страшно. Настолько, что даже слова Ролана казались ей неразборчивым набором звуков. Собственное тело показалось чужим, когда Кюстин поднял ее на ноги, и если бы не его поддержка, она бы вновь повалилась на пол, да так и просидела бы на нем, пока сознание ее не пришло в норму.