Мост судьбы.

Правда, которую скрывали трое: За час до того, как Саске влетел на парковку роддома, в кабинете Фугаку зазвонил телефон. — Итачи, зайди ко мне. Немедленно. Итачи не спрашивая. Переступил порог, закрыл дверь. Фугаку сидел за столом, перед ним лежал лист пустой бумаги. Но его лицо было серым, как пепел. — Садись, — сказал Фугаку. — У нас мало времени. — Что случилось? — Итачи сел напротив, чувствуя, как внутри разливается холод. Таким отца он не видел никогда. — Саске сейчас в роддоме. Он потребовал тест ДНК. — Фугаку говорил ровно, но в голосе дрожала едва уловимая нота отчаяния. — Результат скоро будет. Но я должен тебе кое-что сказать. И ты должен будешь сделать всё, что я скажу, даже если это будешь ненавидеть. Итачи молчал. Ждал. — Цунаде подкуплена. Уже давно, с того самого дня, как Карин поступила. — Фугаку не отводил взгляда. — Ребёнок от Саске. Он его сын. Мой внук. Твой племянник. Мы уже проверили. Итачи не изменился в лице. Но его пальцы, лежащие на подлокотниках кресла, побелели. — А тест покажет обратное, — продолжил Фугаку. — Двадцать процентов родства. Не его. Саске поверит. Карин тоже. Она и так не уверена, потому что спала с многими. Это сработает. Итачи медленно выдохнул. Внутри всё переворачивалось от гнева, от боли, от отвращения. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он тихо. — Потому что Саске, когда узнает "правду", захочет убить Карин. — Фугаку сжал ручку так, что она треснула. — Я знаю своего сына. Он придёт в ярость от того, что его заставили жить в аду. — И что я должен сделать? — голос Итачи стал холодным, как лёд. — Если Саске убьёт её ребёнок останется сиротой. А если он узнает, что это его сын, он не сможет жить с этим. Не сможет быть отцом ребёнку от женщины, которую ненавидит. И разрушит себя. И Сакуру тоже. Я не могу этого допустить. — Поэтому ты хочешь, чтобы я поехал с ним. И не дал ему спустить курок. — Да. — Фугаку встал, подошёл к окну, спиной к Итачи. — Ты остановишь его. Чтобы Карин выжила. Чтобы ребёнок выжил. Я знаю, что это тяжело. Я знаю, что она тварь, что она заслужила пулю. Но сейчас не время. Ради мальчика. Ради Саске. Ради всех нас. Итачи молчал долго. Тишина давила, как стены. Наконец он сказал: — Ты просишь меня сделать соучастником твоей лжи. Не только молчать, действовать. Удерживать брата от убийства женщины, которая этого заслуживает. И всё это ради того, чтобы он никогда не узнал правду о собственном сыне. — Да, — ответил Фугаку. — Прошу. — А если я откажусь? — Ты не откажешься. — Фугаку повернулся. В его глазах стояла решимость. — Потому что ты любишь Саске. Потому что ты не хочешь, чтобы он страдал. И потому что ты знаешь я прав. Единственный способ сохранить его жизнь, его шанс на счастье это ложь. Жестокая, неправильная. Но ложь. Итачи встал. Взял со стола ключи от машины. Его лицо было непроницаемым каменная маска, которую он носил годами. — Я сделаю это, — сказал он, не глядя на отца. — Но не ради тебя. Ради Саске. Ради того мальчика, который не виноват ни в чём. И ради Сакуры она не заслужила знать, что её любимый, отец чужого ребёнка. — Спасибо, — прошептал Фугаку. — Не благодари. — Итачи уже открывал дверь. — Сегодня я тебя возненавидел сильнее, чем когда бы то ни было. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза, пережидая тошноту, которая подкатила к горлу. Его племянник. Сын Саске. Родился из чрева этой шлюхи. Он поехал в роддом. Знал, что Саске уже там. Знал, что скоро его брат узнает, что ребёнок не его. И Итачи будет стоять рядом и смотреть, как ярость застилает глаза Саске. И он остановит его. Не потому, что Карин заслужила пощаду. А потому, что этот ребёнок его кровь. И он не позволит, чтобы мальчик потерял мать, даже такую. В кабинете Цунаде всё произошло так, как предсказывал Фугаку. Саске услышал результат, замер, потом достал пистолет. Итачи видел, как взведён курок, как ствол приставлен ко лбу Карин. Он стоял у двери, сложив руки на груди, и ждал. Каждое слово Саске "Ты разрушила мою жизнь". "Ты звонила ей каждый день" резало Итачи, как ножом. Ему хотелось выть. Хотелось крикнуть: "Остановись! Ребёнок твой! Ты убьёшь мать своего сына!" — но он молчал. Потому что обещал отцу. Потому что если Саске узнает правду. Он сломается. Итачи смотрел, как палец Саске давит на спусковой крючок. Секунда. Другая. И он сделал шаг, перехватил руку брата, дёрнул вверх. Грохот выстрела. Штукатурка сыплется с потолка. Визг Карин. — Остановись! — его голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Отпусти! — Саске рвался, орал он хотел убить её, уничтожить, стереть. Итачи держал его, даже когда внутри всё кричало. " Пусть! Отпусти его. Она заслужила!" Но он держал. Потому что знал то, чего не знал Саске. И это знание жгло его, как клеймо. Он не мог позволить брату стать убийцей матери собственного сына. Когда Саске наконец опустил пистолет, когда пообещал, что Карин будет жить ради ребёнка, Итачи выдохнул едва заметно, но облегчение пришло. Он не спас Карин. Он спас Саске. От того, что тот никогда себе не простит. — Ты в порядке? — спросил Итачи, когда они остались одни, уже выйдя из роддома. — Нет, — ответил Саске. — Но буду. Итачи кивнул. Говорить больше было не о чем. Он знал, что молчание лучшая ложь. И что эта ложь теперь его проклятие, до конца жизни. Десять лет спустя: Праздник в честь десятилетия Мурато шёл полным ходом. Дети носились по саду, взрослые сидели за длинным столом в тени раскидистой сакуры. Солнце светило, смех звенел всё было так, как и должно быть в счастливый день. Итачи стоял чуть в стороне, прислонившись к стволу дерева, и наблюдал. Изуми болтала с Сакурой, держа на руках младшего из близнецов, Катаро. Канто тут же, у её ног, строил башню из камешков. А Котэцу… Котэцу нёсся к нему со всех ног, спотыкаясь о траву, сжимая в кулачке какой-то пёстрый камешек. — Папа! Папа, смотри, что я нашёл! Итачи опустился на корточки, подхватил мальчика, когда тот влетел в него, и заглянул в раскрытую ладонь. Обычный голыш, переливающийся на солнце кварцевой искрой. — Красиво, сынок, — сказал Итачи, погладил его по тёмным, чёрным, как у всех Учиха, волосам. — Настоящий драгоценный камень. Ты молодец. Котэцу засиял. Улыбнулся открыто, по-детски счастливо, со щербинкой между передними зубами. И Итачи на секунду замер. Потому что эта улыбка этот уголок губ, этот блеск в глазах, этот чуть вздёрнутый нос была точной копией улыбки Саске в его возрасте. Итачи видел это сходство каждый день. И каждый день оно резало сердце. Он взял Котэцу на руки, прижал к себе. — А ну, покажи другим. Пусть завидуют. Котэцу засмеялся, обхватил его за шею, чмокнул в щёку и побежал к близнецам похвастаться находкой. Итачи смотрел ему вслед. — Он всё больше становится похож на Саске, — тихо сказала Изуми, подходя к нему. Она говорила без осуждения, с грустью. — Я знаю, — ответил Итачи. Изуми знала всё. С самого начала. Когда Итачи вернулся домой после разговора с отцом, он не стал врать ей. Слишком много лжи уже было в их жизни. Он просто рассказал спокойно, без надрыва. Изуми слушала, бледнела, сжимала кулаки, а потом сказала: — Неважно, чей он по крови. Я буду любить его как своего. А если кто-нибудь, когда-нибудь, скажет ему, что я не родная мать… я перегрызу глотку. Не шучу. Итачи поверил. Он знал, что она способна на это. Изуми была мягкой, но за этой мягкостью стояла сталь. С тех пор они больше не возвращались к этой теме. Для всего мира и для Котэцу они были его родителями. Настоящими. Сын. Не кровный, но настоящий. Итачи растил Котэцу с младенчества, менял ему пелёнки, держал, когда тот болел, учил читать, водил на футбол. И любил так, как отец должен любить сына. Не думая о том, чья в нём кровь. Но иногда в такие мгновения, когда мальчик смеялся или хмурился, глядя на сложную задачу по математике, перед Итачи вставал призрак его брата. Тот же наклон головы, та же привычка прикусывать губу, когда думает. Итачи знал, что такое жестокость. Он научился убивать быстрее, чем целоваться. Так же, как Саске. Так же, как многие Учиха. Их обоих учили быть холодными, расчётливыми, не привязываться. Но именно поэтому Итачи поклялся себе он никогда не будет жестоким со своими детьми. Ни с Котэцу, ни с близнецами. — Я убью любого, кто посмеет тронуть их, — сказал он однажды Изуми. — Но я не подниму на них руку. Никогда. Они не будут расти в страхе. — Они вырастут в любви, — ответила она. — Потому что я не позволю, чтобы с ними случилось то, что случилось с вами. Итачи подошёл к столу, взял чашку зелёного чая. Котэцу уже возился с Канто, строил что-то из конструктора. Изуми опустилась на траву рядом с ними, поправила мальчику воротник, поцеловала в макушку. — Ты молодец с ним, — тихо сказал Итачи, садясь рядом. — Он мой сын, — ответила Изуми. — Несмотря на то, что он не от тебя? — спросил он, хотя знал ответ. Она посмотрела на него спокойно, твёрдо, но с такой любовью, от которой у него замирало сердце. — Он от меня. Не кровью, душой. А это важнее. И если кто-то посмеет сказать ему иначе, я работаю с ножами каждый день. Итачи усмехнулся редкость для него. Изуми умела его удивлять. Котэцу подбежал к ним, размахивая нарисованной радугой. — Мама, смотри! Я нарисовал наш дом! Изуми взяла рисунок. — Красиво, сынок. Очень красиво. Котэцу уткнулся ей в бок, счастливый и уставший. Итачи смотрел на них и думал, у него появился второй шанс. Он не смог уберечь младшего брата от той лжи, которую сплёл отец. Не смог дать Саске счастливого детства тот уже был взрослым, сломанным, когда они стали по-настоящему близки. Но Котэцу… Котэцу был чистым листом. Итачи растил его бережно, мягко, без жестокости, без того холода, которым дышали стены их родового дома. Он вкладывал в мальчика то, что сам хотел бы получить от отца, терпение, понимание, спокойную поддержку. И Котэцу отвечал рос открытым, любознательным, не боялся смотреть в глаза, не прятал взгляд. — Я тебя люблю, папа, — сказал мальчик, зевая. Лег у него в руках. — И я тебя люблю, сынок, — ответил Итачи. И это была чистая правда. Та единственная, которую он мог произнести вслух. Саске так и не узнает правду. Никогда.