memento amoris

      В своём гостиничном номере Илья не выпускает из рук телефон. Это всё, на что он сейчас способен. Он изо всех сил старается не обращать внимания на сообщения Марлоу — единственное, что он может делать, не срываясь, — и вместо этого трясущимися руками просматривает ленту новостей.       Капитан «Метрос» Серьёзно Пострадал       Марлоу Отправил На Лёд Звезду «Метрос» Шейна Холландера. То, Что Произойдет Дальше, Вас Шокирует       Хоккейный Гений Шейн Холландер Получил Серьёзную Травму На Льду       Бывший Парень Роуз Лэндри, Шейн Холландер, Мёртв?       Травма Шейна Холландера положила конец карьере [НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ УЗНАТЬ БОЛЬШЕ]       Илье действительно следует прекратить прокручивать ленту. И ещё больше накручивать себя.       Но он не может.       Просматривая сообщения, он снова открывает чат с Джейн. Его последнее сообщение так и осталось жалким и неотвеченным.       ЛИЛИ: Джейн. Пожалуйста. Пусть с тобой всё будет в порядке. Прошу тебя. Напиши мне, как очнёшься.       Шейн не отвечает ему. На самом деле, учитывая, в каком состоянии он, вероятно, находится, Илья не должен был ожидать от него ответа. Но это не значит, что он не ждёт.       Сон не идёт к нему большую часть ночи, голова пухнет от всех возможных сценариев, которые только могут возникнуть.       Шейн, умирающий во сне.       Шейн, одинокий и растерянный, где-то в больничной палате.       Чëрт, а что, если Илья проснётся завтра и увидит один-единственный заголовок, объявляющий о конце карьеры Шейна? О конце жизни Шейна?       Когда Илья, наконец, вылезает из постели в семь утра, у него сводит живот. Он останавливается на пороге ванной, уверенный, что его вот-вот вырвет.       И тут у него звонит телефон.       Тошнота мгновенно улетучивается, Илья бежит обратно в спальню, хватая телефон. Какой-то неизвестный номер, но что, если Шейн позаимствовал чей-то другой телефон? Что, если…       Он принимает вызов. Затаив дыхание, прижимает телефон к уху. — Э-э-э… я… это Лили? — Спрашивает слегка знакомый голос.       Тошнота возвращается с новой силой. Живот крутит, пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют. Он тихо спрашивает: — Кто это? — Ладно, чëрт возьми. Да. Так я и думал. — Парень делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Ладно. Розанов, я… э-э…       Его охватывает паника, ещё более сильная, чем раньше. Он оглядывает свой пустой гостиничный номер, всё ещё переходя на шепот, как будто стены могут подслушивать. — С кем я говорю? — Чувак, — голос звучит где-то между изумлением и раздражением. Илья чувствует, что это ему следовало бы разозлиться, но, тем не менее, он считает, что ведёт себя очень терпеливо, учитывая обстоятельства. — Серьёзно не догадываешься?       С трепыхающимся сердцем Илья отвечает: — Ответь на вопрос, прежде чем я повешу трубку. Я отслежу твой номер и убью тебя. Это то, чего ты хочешь?       Пронзительный визг, за которым следует возмущенное: — Господи! Это Хейден! Хейден Пайк! Лучший друг Шейна! Парень, с которым ты играл много лет, ну?       Ой.       А вот это уже… хреново.       Илья очень медленно опускается на кровать, выпрямляя спину. — Зачем ты звонишь?       Пайк фыркает. — Поверь, я этого не хочу. — Хорошо, тогда зачем звонишь? Откуда ты знаешь… Лили?       Пауза. Затем: — Ты и есть Лили.       Желание защитить поднимает свою уродливую голову. Илья сурово заявляет: — Не твоё собачье дело! — Он спрашивает о тебе.       Это выводит его из себя, каким бы раздражающим ни был Пайк. Мысль о Шейне, свернувшемся калачиком на больничной койке, настолько травмированном, что он добровольно просит о присутствии Ильи — независимо от того, разумно это или нет. Но более того, подтверждение того, что с Шейном всё в порядке, или достаточно в порядке, чтобы он мог просить о чëм-либо, почти сбивает его с ног. — Он жив? — Спрашивает Илья, больше выдыхая, чем произнося слова. — Да, — говорит Пайк, теперь его голос звучит спокойнее, как будто он усмиряет дикое, испуганное животное. — Да, он жив, Розанов. Он не перестаёт спрашивать о тебе. Меня и одну из медсестёр. Он всё время говорил «Лили», и… я… я знаю о Лили. Это его девушка из Бостона.       Блядство. Просто блядское блядство. — Но я… я видел тебя. Прошлым вечером. После столкновения. Я просто подумал, может быть…       Илья видел кадры, на которых он был запечатлён на льду после инцидента, когда стоял там, нависая над ним, требуя ответов, которые, по его мнению, никто ему не должен. Он так старался запомнить, что ему не должно быть дела до этого, что ему не позволено этого делать, но Шейн лежал на льду без чувств и выглядел так, будто больше никогда не встанет на ноги. Его сердце упало так быстро, что ему показалось, будто оно провалилось сквозь лёд и землю, устремляясь к ядру планеты.       Для тех, кто его не знает, включая репортёров, он выглядел просто как чуткий капитан, переживающий за своего давнего соперника. Но Хейден Пайк раскусил его. Хейден Пайк видел, как Шейн был повержен на льду, и видел, что Илья был уже на грани срыва.       У Ильи перехватывает горло, и он выдавливает из себя: — Ты не знаешь, о чëм говоришь. — Я взял твой номер с его телефона, — осторожно говорит Пайк. — Я видел твои сообщения.       Илья зажмуривает глаза. Он знает, что Шейн тщательно чистит свой телефон, но он не знает, когда он это делал в последний раз, и не знает, свидетелем чего Хейден мог быть, кроме вчерашних просьб. — Это личное. Вообще-то. — Ты приедешь? — Не твоё грёбаное дело.       Никто не должен знать — не ради Ильи, а ради Шейна. Шейн хранит этот секрет так, словно это единственное, что не даёт его миру рухнуть. Шейн не хочет, чтобы Пайк узнал. Единственные люди в мире, которые должны знать об этом, — Илья Розанов и Роуз Лэндри — странным образом собравшийся вместе закрытый клуб, но Илья просто следует примеру Шейна в этом вопросе.       Он должен порвать с ним, должен установить дистанцию между ними, чтобы защитить Шейна и его карьеру, он должен… — Он под кайфом, и он не может закончить сезон и он напуган, Розанов, — перечисляет Пайк едва слышным шёпотом.       Он хочет знать, Пайк всё ещё сидит в больнице, забившись где-нибудь в угол, ошеломлённый информацией, которая полностью меняет его представление о лучшем друге? Если бы это был кто-то другой, помимо Пайка, возможно, Илья немного посочувствовал бы ему. — Я ему не нужен, а его родители ещё не приехали, и он продолжает говорить о том, как ты, должно быть, волнуешься. Он там летает с феями и всё ещё думает о тебе.       Илья открывает глаза и хмурится. — С какими ещё феями? — Короче… слушай, — выдыхает Хейден. — Просто приезжай. В больницу. Я подожду за дверью и прослежу, чтобы никто не вошёл.       Илья в замешательстве. Он не любит Пайка, а Пайк не любит его. С чего бы ему проявлять к нему хоть какое-то подобие доброты? Даже если это ради душевного спокойствия Шейна? Неужели он забыл, кем они являются друг для друга на льду? Неужели он забыл, что этот самый телефонный звонок, обращение к Лили из Бостона, является нарушением доверия?       Сглотнув, Илья говорит: — Ты не должен был знать.       Пайк вздыхает. В его голосе внезапно появляется усталость. — О тебе? Или о нём? — И то, и другое. Он не хочет, чтобы кто-нибудь знал. — Илья не знает, как объяснить в телефонном разговоре многолетнюю историю, связывавшую их. Илья не хочет. Не может. Он никому не может рассказать. Эта тайна, какой бы тяжелой она ни была, должна жить под замком в груди Ильи. Он должен защищать её всем своим сердцем. — Что мы друзья, — уточняет он, делая ударение на слове. — Розанов… — Мы, блядь, друзья, ясно? Мы с Шейном друзья. У нас давняя тайная дружба. И если кто-нибудь спросит, не вздумай ничего говорить им. Если Шейн спросит, это всё, что ты знаешь. Ты меня понял?!       Дрожащим голосом Пайк отвечает: — Мне плевать, что он гей.       Внезапно Илья снова оказывается в гостиничном номере во Флориде, избегая зрительного контакта с Шейном Холландером, который сидит на его кровати и говорит Илье, что он гей, что он должен рассказать Илье, потому что, чëрт возьми, кому ещё он может рассказать?       Хейден Пайк не должен знать. Никто никогда не должен знать.       Его поражает образ Шейна у него на коленях, Ильи, тихо плачущего у него на руках. Он так сильно хочет обнять Шейна, что у него болят руки. Он хочет поцеловать его волосы, погладить по ушибленной щеке, крепко прижать к груди, пока не пройдет вся боль.       Он мужественно отгоняет эти воспоминания и мысли прочь, запихивая их поглубже, туда, где им самое место, так глубоко, что они больше не могут причинить ему боль. — Я ничего об этом не знаю, — настаивает он. — И ты тоже не знаешь. — Я знаю, что ты его девушка из Бостона.       Господи боже.       Он искренне надеется, что Хейден сейчас не в этой чëртовой больнице. Что, если медсëстры Шейна начнут сплетничать? Что, если какой-нибудь журналюга проберётся внутрь и услышит его? — Я тебя грохну, Пайк. И пикнуть не успеешь. Так что ты никому ничего не скажешь. — Он мой лучший друг.       Он не удивлён, что Хейден настолько предан Шейну, что сохранит его тайну, даже если Шейну не пришлось просить его об этом. Илья предан ему с восемнадцати лет. К Шейну вообще трудно не испытывать глубокой привязанности.       На один тяжёлый момент воцаряется тишина. Илья ненавидит это, ненавидит то, что он находится в таком положении, что принимает решения, а Шейн не имеет права голоса в том, где он должен иметь его. Но что он может сделать, кроме как взять себя в руки и подготовиться к любой возможной реальности? Он должен увидеть его. Должен убедиться, что с Шейном всё в порядке. — Ты будешь держать рот на замке? — Тихо уточняет он. — Господи. Очевидно же, — следует прерывистый выдох. — Чувак, ты страшнее, чем моя жена.       Проходит несколько секунд. У Ильи напрягаются все мышцы. — Я приеду. Скинь адрес больницы. — Хорошо, — торопливо говорит Пайк. Да. Хорошо. — Просто чтобы свериться. Я всё равно собирался приехать. — По крайней мере, не раньше, чем через пару часов, когда он будет уверен, что родителей Шейна не будет поблизости. Но теперь он знает, что их ещё нет, и ему нужно всего несколько минут, чтобы убедиться, что Шейн жив и дышит, а затем…       Затем ему придётся иметь дело с этим. Он должен во всём разобраться. Ситуация становится слишком серьёзной. Слишком опасной. В неё вовлечено слишком много людей. Этого никогда не должно было случиться. Как всё так запуталось? Как получилось, что он так увлёкся миром Шейна Холландера? Почему он больше всего на свете хочет свернуться калачиком на дерьмовом больничном стуле и спать рядом с ним, положив руку на ограничители и переплетя пальцы с Шейном? Он просто хочет остаться там. Парить над ним. Помочь ему. Держать любимого за руку. И обнимать.       Но ему нельзя этого. Такая близость не для него. Не для них.       На другом конце Пайк издаёт тихий жалобный звук. — Почему он никогда не рассказывал мне?       Они подошли к опасной черте. — Ты знаешь, почему. — Потому что это ты. — Потому что он любит хоккей. — Илья судорожно сглатывает. — И потому что это я.       Если бы Илья был кем-то другим, всё могло бы быть намного проще. Нелегко, неприятно, но проще. Если бы он не был соперником Шейна на протяжении всей карьеры. То, что он парень из России, хоккеист — это одно, но то, что он — Илья Розанов, означает, что их счастливый конец, каким бы он ни был, невозможен.       Они невозможны.       Но, тем не менее, ты ведь хочешь его, Илья, подсказывает ему мозг.       Желание ничего не значит. Илья не получит его. Это невозможно. Как неоспоримый факт.       Голос Пайка звучит почти сердито, когда он говорит: — Но он тебе небезразличен.       Илья прижимает большой палец к правому глазу. — Пайк. — Я видел тебя на льду, — продолжает Пайк почти обвиняющим тоном. — Ты выглядел так, будто тебя вот-вот стошнит. Ты был напуган не меньше меня. — Не твоё дело. — Дела Шейна — это мои дела. — Ты такой надоедливый, — огрызается Илья. — А ты мудак, — отвечает Пайк. — Господи Иисусе, — Илья запрокидывает голову. — Ты даже говоришь, как он. — Будь здесь через час, Розанов. Просто помни, что он конкретно улетел. — Э-э… улетел? — Он под наркотиками. Обезболы, — поясняет Пайк.       Илья колеблется. — Может, мне не стоит приезжать. — Розанов, — говорит Пайк, и его голос больше похож на отцовский, чем Илья когда-либо слышал от него. А ещё он невероятно, бесспорно звучит так по-канадски. — Тащи сюда свою грёбаную задницу. Быстро!

***

      Однажды, когда Ирина заболела, Григорий отказался покидать больницу. За неделю его волосы поседели, как будто вид страданий жены лишил его жизни.       Когда Илья, проходя по бесконечным больничным коридорам, замечает своё отражение в стеклянной двери, на него падает резкий свет люминесцентных ламп, он может поклясться, что увидел несколько выбившихся седых локонов, танцующих среди его светло-русых волос.       Он отводит взгляд, опустив голову, и тяжело ступает по пахнущему хлоркой полу. В конце концов, он замечает Хейдена Пайка, который сидит на больничном стуле, сгорбившись, обхватив голову руками, волосы торчат во все стороны, плечи опущены от усталости. Он выглядит опустошённым.       Илья останавливается, ужас разливается по его груди, как кислота, обжигая и пузырясь, когда она опаляет плоть.       Затем он слышит тихий, едва слышный храп. Ëб твою мать. — Пайк, — шипит Илья.       Хейден вскакивает, моргая. — А? Чего? — Дрыхнешь, что ли? — Да, задремал немного, — челюсть Хейдена широко раскрывается в зевке, который он, кажется, не может остановить, он запускает пальцы в растрëпанные волосы, приглаживая их. Как будто назло ему, волосы встают дыбом, как только он убирает с них пальцы.       Илья качает головой. — Ладно. Он…       Пайк оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивают ли прохожие. Никого нет. Дальше по коридору, в дюжине футов от него, у двери собираются две медсестры, торопливо перешептываясь друг с другом, явно не обращая на них внимания. В остальном всё чисто. Он встречается взглядом с Ильей. — Да. Он пришёл в себя. Заходи. Я побуду на шухере. — Не усни тут. — Да не усну, не усну. — Ладно, Пайк.       Илья не уверен, чего ожидать, когда открывает дверь больничной палаты, адреналин делает его движения резкими и нескоординированными. Шейн лежит на кровати под тонкой простынëй. Его рука на перевязи прижата к груди, а лицо избито, на распухшей щеке расплывается недавно появившийся синяк.       Когда Шейн замечает Илью, то меняется в лице, вспыхивая, как фейерверк. Он улыбается, и это совсем не похоже на его обычную улыбку, в которой часто сквозит удивление, как будто он не ожидал, что улыбнётся. Как будто, возможно, он и не должен был улыбаться.       Эта улыбка такая искренняя. Беззаботная. Это так непохоже на Шейна, что у Ильи щиплет глаза. — Дорогой, — говорит он. — Э-э-э, — протягивает Шейн, сверкая зубами в ужасном свете. — Я знаю это слово.       Илья издаёт удивлённый смешок, неуверенно отталкиваясь от дверного проема и приближаясь к Шейну. — Правда?       Шейн кивает, поднимая здоровую руку и делая почти детские хватательные движения в направлении Ильи. Не в силах отказать ему в чëм-либо, в своей любви, в своём сердце, он подходит к кровати и берёт Шейна за руку.       Шейн выглядит удивительно довольным этим. — Что оно значит? — Спрашивает его Илья. — Дорогой? — Оно значит, — Шейн быстро сжимает его руку три раза подряд. — Любимый. Верно?       Сглотнув комок в горле, Илья кивает. — Илья, — говорит Шейн, произнося его имя так тщательно, растягивая его, как будто ему нравится его произносить. — Илья. Илья.       Илья сжимает его руку. — Шейн.       Шейн поднимает на него свои большие затуманенные глаза. — Ты здесь. — Я здесь, — подтверждает Илья.       Я здесь, и я люблю тебя, — хочет сказать он. — Я здесь и не сдвинусь с места, пока ты меня не попросишь. — Как ты… лучше? — Вместо этого спрашивает Илья.       Шейн издаёт восхитительно раздражённый звук. — У меня, похоже, сломана ключица. И сотрясение мозга. Но в остальном… — Ты в порядке, — заканчивает за него Илья, и облегчение проносится по его телу, как табун жеребцов.       Рука Шейна отпускает руку Ильи и скользит вверх по его руке. — А у тебя татуировка.       Илья удивлённо опускает глаза и обнаруживает, что да, у него действительно есть татуировка на бицепсе. Новое дополнение, которое он сделал, находясь в очень странном состоянии духа. Он не был несчастлив, но и счастливым его тоже нельзя было назвать. Светлана странно посмотрела на него, когда он показал ей, не зная, что сказать.       M E M E N T O M O R I       Помни, что должен умереть.       Тогда это казалось ему подходящим, особенно учитывая размер его собственного эго.       Однако теперь…       Илья осторожно присаживается на край больничной койки Шейна. Он снова вкладывает свою руку в ладонь Шейна. — Знаешь, говорят: почему я должен бояться смерти, если смерть может существовать только в мое отсутствие? — Илья замолкает, переводя взгляд с Шейна на себя. — Но я боюсь. Я боюсь, потому что смерть может забрать тебя у меня.       Глаза Шейна наполняются слезами, нижняя губа дрожит. — Илья… — Это не так уж плохо, — говорит Илья дрожащим голосом. — Я… я не знаю, кто я для тебя, Шейн. Но я боюсь потерять тебя, потому что я… — Ещё одна пауза. Все его инстинкты говорят ему заткнуться, держать это в себе, проглотить. Но он выталкивает это наружу. — Потому что ты мне нужен.       Мягко, не стыдясь, Шейн говорит ему: — Ты мне тоже нужен.       Илья молча клянётся изменить татуировку. Там будет написано:       M E M E N T O A M O R I S       Помни, что должен любить.       Он прочищает горло, позволяя своей свободной руке скользнуть к щеке Шейна. Он обхватывает её, поглаживая большим пальцем мягкую кожу под глазом Шейна. — Марлоу шлёт свои извинения. — Всё в порядке, — веки Шейна трепещут, голова наклоняется навстречу прикосновению. — Это не его вина. Мне просто… мне просто грустно, потому что у нас были планы, понимаешь? — Понимаю. — И я собирался спросить тебя кое о чëм.       Илья приподнимает бровь. Лицо Шейна расплывается в ослепительной улыбке. — Ты приедешь ко мне в коттедж этим летом?       Слова вонзаются Илье в грудь, как лезвие ножа, острота проникает глубоко в мышцу. Он замолкает, моргает раз, другой и с трудом сглатывает. Его кадык дёргается в такт движению.       Даже когда он не отвечает, Шейн, по-видимому, не смущается; он продолжает, и голос его звучит легко и непринужденно: — Не возвращайся в Россию. Приезжай ко мне в коттедж. Нам будет так весело.       Нож поворачивается. Его руки начинают дрожать. — Холландер. — Там так уединённо. Никто не узнает. У нас может быть неделя или даже две. Мы будем совершенно одни. — Его голос понижается до капризного шёпота, когда он заканчивает нежным, довольным «вместе».       Илья ошеломлён этим предложением. Ему до боли хочется выкрикнуть «да». Ему больно и сладко от самой мысли о том, что он будет проводить бесконечные летние дни рядом с Шейном, имея возможность протянуть руку и прикоснуться к нему, когда захочет; имея возможность смотреть на него открыто, не боясь, что кто-то может его увидеть.       Любить его без посторонних взглядов. Боже. — Может быть, — отвечает Илья тихо и неуверенно.       Шейн счастливо вздыхает, как будто Илья только что согласился. — Хорошо.

***

      Вскоре после этого Скотт Хантер целует своего парня на национальном телевидении на глазах у всего стадиона, команды соперников и остального мира.       Скотт Хантер только что выиграл плей-офф, и, как это делают все великие капитаны, он смог поцеловать своего возлюбленного на льду, на виду у всех. Парня. Он поцеловал парня.       Счастливчик всё ещё стоит рядом с ним, глядя на него с сияющей улыбкой, он выглядит взволнованным, влюблённым. Они всё ещё держатся за руки, пальцы переплетены, их связь неоспорима, осязаема, и каждый может её увидеть, засвидетельствовать.       Сердце Ильи бешено колотится в груди, яростно и неприятно ударяясь о рёбра, пытаясь вырваться на свободу. Если бы это было возможно, оно бы просто проползло по полу до самых ног Шейна Холландера.       То, что сделал Хантер, недопустимо. Это не вариант. Такие люди, как они, не имеют права на это. И всё же Скотт сделал. Вопреки ожиданиям, вопреки всему миру, вопреки страху.       Во имя любви.       Илья набирает номер Шейна, прежде чем осознаёт, что делает. Шейн берёт трубку после третьего гудка. — Что, чëрт возьми, это было? — произносит Шейн, и его голос звучит наполовину восторженно, наполовину шокировано.       Илья, чувствуя себя храбрее, чем когда-либо, говорит: — Я приеду в коттедж.       Шейн задыхается, издавая звук, похожий одновременно на вздох и на собственную слюну. — Ухх… — …Ты всё ещё хочешь, чтобы я приехал? — Да! — Шейн почти кричит. — Да, да. Да. Ты приедешь. Ты приедешь ко мне в коттедж. На лето!       Илья чувствует, как грудь его наполняется ярким светом. — Речь шла про «две недели»?       Он слышит, как Шейн улыбается в трубку, когда говорит: — Да. Две недели. — Хорошо. — Это из-за Скотта? — Шейн, ты знаешь ответ на этот вопрос. — Не могу поверить, что он это сделал. — А я могу.       Я бы сделал это для тебя. Ты знаешь об этом? Ты знаешь, что я бы поцеловал тебя на глазах у всего мира? Ты знаешь, как я жажду этого?       Вдалеке он слышит лёгкие шаги. Светлана носится по кухне с таким видом, будто она здесь хозяйка. Звон бокалов. Стук закрывающейся дверцы буфета. — Мне пора. Светлана здесь. Она готовит коктейли. — Д-Да, — выдыхает Шейн. — Мои родители… они в другой комнате. Мы смотрели вместе, — говорит Шейн, что также объясняет, почему его голос такой тихий.       Он хотел бы знать, находится ли Шейн снаружи, или в коридоре, или спрятался в своей детской комнате. Он хотел бы знать, как выглядит его комната. Он хотел бы знать, существует ли мир, в который он однажды сможет заглянуть изнутри. Мир маленького Шейна Холландера.       Стоп. — Что… что они сказали?       Шейн издаёт тихий звук. — Ну, они были удивлены, но я… мы не успели поговорить об этом. Ты позвонил.       Илья прислоняется к стене в коридоре, уставившись на произведение искусства, про которое он даже не помнит, как приобрёл его. Это современная картина с двумя серыми неровными кругами, расположенными рядом. Один из них темнее другого, светлый больше и изгибается сбоку, как будто притягивается гравитацией, вращаясь вокруг меньшего. Он выдыхает, закрывая глаза. — Ладно. Тебе лучше вернуться к ним. — Да.       Не открывая глаз, он улыбается и говорит: — Ты заберёшь меня из аэропорта. — Да? — Говорит Шейн с лёгкой ноткой удовольствия в голосе. — Теперь я твой шофёр? — Да. — Улыбка превращается в широкую ухмылку. — И ты угостишь меня завтраком. И скажешь, что я очень хорошо выгляжу после полёта. — Слишком много требований, Розанов. — Я требовательный парень. Тебе следует учесть это, прежде чем принимать меня у себя. — Хорошо, — Шейн смеётся, почти легкомысленно. — Сделать тебе комплимент. Отвезти тебя. Приготовить завтрак. Что-нибудь ещё, ваше высочество?       Илья поднимает руку к лицу, пряча улыбку на ладони. — Не-а, этого хватит. — Ладно. Тогда могу я обратиться к тебе с просьбой?       Он делает вид, что обдумывает. — Только с одной. — Поцелуй меня.       Илья открывает глаза. — …В аэропорту? — Нет же. Срань Господня. В моей голове всё было намного проще. Просто… в какой-то момент. Поцелуй меня.       Илья качает головой, невероятно нежно улыбаясь. — Я сделаю больше, чем просто поцелую тебя, Холландер. — Но ты поцелуешь меня? — Да. Я тебя поцелую, — обещает Илья. — А теперь иди посмотри телевизор со своими родителями. Я собираюсь напиться с горя, потому что «Эдмиралс» выиграли Кубок Стэнли.       Шейн смеётся, в трубке слышно, как он хрипит. Илье не терпится снова услышать это вживую. — Спокойной ночи, Розанов.       Илья нежно отвечает ему: — Спокойной ночи, Шейн.